Задать вопрос юристу

М. В. Попович П.В.КОПНИН: ЧЕЛОВЕК И ФИЛОСОФ

Павел Васильевич Копнин приехал в Киев летом 1958 г. погостить, тут же принял предложение возглавить кафедру философии Политехнического института и почти сразу перешел на аналогичную кафедру Киевского университета.

Ему было тогда 36 лет, он был одним из самых молодых докторов философских наук, профессором, имел солидный послужной список, обеспечивавший ему устойчивые позиции на Украине (ибо с точки зрения республиканского партийного чиновника не мог оказаться не соответствующим должности завкафедрой в Киеве человек, который успешно возглавлял сектор в Институте философии АН СССР, кафедру философии той же академии, кафедру в университете Томска, был одним из авторов учебного пособия по философии, перевод которого на украинский язык вышел в том же году).

Приезд П.В.Копнина в Киев очень скоро резко изменил атмосферу философской жизни в нашем городе. Сочетание независимости и демократизма, свойственные его поведению, были совершенно необычны для нравов эпохи, но дело не только в этом. Само представление о личной позиции было новым в философской жизни в ту пору, и противники П.В.Копнина, которые обнаружились сразу же и в достаточном числе, проигрывали в глазах общественности уже потому, что даже не стремились к личной позиции и не понимали, что это такое. Первый же конфликт был превращен П.В.Копниным в дискуссию, состоявшуюся в стенах университета, и противная сторона вынуждена была продемонстрировать, что идеологический донос является единственно доступной ей формой мышления. Тем самым возник и феномен философской общественности, с которой приходилось считаться, как и с личностью Копнина, очень быстро ставшей ее центром на Украине.

Спустя четыре года П.В.Копнин стал директором Института философии Академии наук Украины. На этой должности в еще большей степени он проявил себя как влиятельный прогрессивный политик эпохи, когда хрущевская «оттепель» переживала тяжелый кризис и когда после октябрьского брежневского переворота 1964 г. начался процесс вялой реанимации сталинизма. С 1968 г. П.В.Копнин в Москве в должности директора Института философии АН СССР.

Как-то уже в Москве во время одной из наших встреч Павел Васильевич, похохатывая, сказал: «После моей смерти не будет проблем публикации наследия, так как все, что я пишу, я немедленно печатаю». Никому не могло прийти в голову, что этот большой, жизнерадостный, абсолютно здоровый человек не доживет и до пятидесяти лет. Так получилось, что после его кончины я имеете с Людмилой Филипповной Копниной разбирал архивы покойного и убедился в том, что, действительно, II.В.Копнин не писал в письменный стол.

Не было двух Копниных — явного и тайного. Поскольку же Копнин-философ был и Копниным-полити- ком и администратором, можно ожидать, что его логико- философское творчество является всего лишь частью по- митико-идеологической истории того времени и безвоз- иратно принадлежит прошлому как свидетельство глу- бинных процессов, происходивших в нашем обществе, — и не более того.

Я полагаю, что это вовсе не так.

Нет необходимости ссылаться на какие-то тайные разговоры, чтобы понять философскую позицию П.В.Копнина, — действительно, он писал то, что думал, осторожно сообразуясь при этом со словарем и требованиями эпохи. Не могу не вспомнить, однако, один из частых разговоров на философски-политические темы, который Павел Васильевич закончил примерно следующими словами: «Подлинного понимания мировых процессов нет ни у них (т.е. на Западе), ни у нас. Когда-то родится нечто третье, и мы можем только всячески способствовать этому». Внимательный читатель и сегодня увидит в его работах попытки выйти за пределы идеологически закрытой философии и нащупать возможности и не повторять ни марксистских, ни антимарксистских пройденных путей. При всей унизительной неминуемости этикетных формул, демонстрировавших принадлежность к марксистско-ленинской философии, эта идейная независимость все же читалась в статьях и книгах П.В.Копнина и делала их идейно привлекательными. Это определяло и политическую позицию П.В.Копнина как руководителя философских учреждений. Копнин-политик понятен лишь после того, как понят Копнин-философ.

Чрезвычайно большое значение имела резкая позиция П.В.Копнина в отношении к так называемой диалектической логике. Именно здесь обнаруживалась мистико- иррационалистическая сущность диалектического материализм как политической религии. Претензии на загадочную сверхметодологию, для которой нет никаких тайн, которая может освободить человечество от потребности в изучении огромного эмпирического материала благодаря своей глубинной связанности с интересами мирового пролетариата, — эти претензии-обещания уже тогда потеряли свой романтический налет и скомпрометировали себя провалом попыток создания пролетарской математики, марксистской физики и — вплоть до хрущевского времени — диалектико-материалистической биологии.

Философствующие шаманы настаивали на том, что наряду с «обычным» мышлением, «обычными» понятиями, суждениями и умозаключениями существуют их «диалектические» двойники, открытие или конструирование которых позволяет сразу преодолеть идеалистичес- кие и метафизические буржуазные предрассудки во всех сферах познания и практики и легко и просто обнаружить истину. Глубоко антинаучные по своим общим установкам, эти философские умонастроения противоречили потребностям технического прогресса, и позиции их защитников были поколеблены возрастанием влияния науки в СССР с его огромным военно-промышленным комплексом. Тем не менее полностью отказаться от идеологии «диалектической сверхнауки» правящие круги не могли, так как на особой причастности к марксистско-ленинской премудрости основывалась харизма власти коммунистической верхушки. Поэтому борьба против фундаментального и фундаменталистского тезиса об особых диалектико-материалистических формах мышления приобретала видимость критических уточнений и разъяснений, академичность которых тем более обнажала обскурантистский характер «подлинной диалектики». Наиболее ярким эпизодом этой борьбы была, пожалуй, небольшая рецензия на книгу В.И.Черкасова «Материалистическая диалектика как логика и теория познания» (М., 1962), опубликованная П.В.Копниным, И.С.Нарским и В.М.Смирновым («Вопросы философии». 1964. № 4). Постепенно концепции «диалектической логики» стали совершенно одиозными и непопулярными.

Первые работы П.В.Копнина принадлежали той сфере философии, которая в средневековой традиции как раз и называлась «логикой» и состояла в философских комментариях к теории понятий, суждений и умозаключений (в отличие от собственно формальной дисциплины, именовавшейся в старину, как ни странно, диалектикой). Еще до того, как рухнула сталинская догматическая система «диамата» и в советской философии пошли новые веяния, интересы П.В.Копнина определились в области, которую он продолжал называть логикой. В ту пору началось повальное увлечение различными самодельными «логиками» — от редких попыток фундаменталистского возрождения «диалектических логик» до различных «содержательных логик», лишь частью соприкасавшихся с традиционной логической проблематикой. Началось и творческое освоение современной логики в тех ее формах, которые ближе всего были связаны с математической и логическим позитивизмом. В Киев П.В.Копнин приехал уже с некоторой программой исследований, связываемой им с логикой.

Это не была «диалектическая логика», о чем уже говорилось. Не были это и варианты логических исследований, параллельные или альтернативные современной формальной логике. В общем можно сказать, что интересы Копнина были направлены на те философские перспективы, которые открывает изучение познающего мышления вообще. В какой-то степени это было ориентировано на эмпирическое исследование реального научного процесса, о чем говорят такие публикации, как совместная с И.Н.Осиповым книга «Основные вопросы теории диагноза», вышедшая в Томске двумя изданиями — в 1951 и 1962 гг., и статья «Эксперимент и его роль в познании» (Вопросы философии. 1955. № 4). Однако более важной для П.В.Копнина оказалась другая тема. Ей посвящены уже ко времени переезда в Киев несколько статей и брошюра, а в 1962 г. и вышедшая в Киеве книга — «Гипотеза и познание действительности».

Почему именно теория гипотезы, не теория эксперимента привлекла такое внимание П.В.Копнина? В какой- то мере это воспроизводило историю современной философии науки, в формировании которой огромную роль сыграла книга Анри Пуанкаре «Наука и гипотеза». При этом следует подчеркнуть, что традиция Маха—Пуанкаре была в основе именно философии науки в отличие от традиции Фреге—Рассела, воплотившейся в неопозитивистском принципе сведения философских вопросов к их формально-логическому модусу. Однако знакомство с содержанием книги П.В.Копнина позволяет утверждать, что она не была простым возвращением к философии науки начала века. Идейная нагрузка исследования Копнина совсем иная.

В работах П.В.Копнина высказано много интересных соображений, характеризующих гипотезу и ее роль в развитии знания. Но самым интересным является выбор гипотезы как основной характеристики науки. Дело в том, что в марксизме-ленинизме не было гипотез. Вообще не было вопросов, а были только ответы. Характерно наименование марксистской философии науки: «философские вопросы естествознания». Вопросы существовали только в естествознании, а философия давала на них ответы. Довольно конфликтным стало сразу же и отношение П.В.Копнина к традиционным «философским вопросам естествознания»: он настаивал на том, что философия должна предлагать ответы не на вопросы естествознания, а на свои собственные вопросы. В этом духе развивалась и дискуссия по философии кибернетики и по поводу смысла понятия «информация», в которой П.В.Копнин принял активное участие, полемизируя с В.М.Глушко- вым. Существо позиции П.В.Копнина участники споров воспринимали с большим трудом, им нередко казалось, что он отказывается обсуждать проблемы, поставленные классиками науки, в то время как он ориентировался на философское существо этих проблем, на адекватность перевода естественнонаучных проблем на философский язык. Это была не только элиминация идеологического содержания из общенаучных споров и освобождение науки от идеологии, но и превращение философии в рациональную деятельность.

В 1963 г. вышла новая книга П.В.Копнина — «Идея как форма мышления». Здесь наиболее выразительно обстоятельство, которое несколько скрыто привычностью аналогичных характеристик гипотезы: в качестве форм мышления рассматриваются не только суждения или умозаключения, но и крупные структурные единицы — гипотеза и идея.

Мысль рассмотреть идею или концепцию в качестве структурообразующего принципа науки полностью принадлежит П.В.Копнину и имеет лишь отдаленное сходство с соответствующими страницами «Логики» Гегеля. Наиболее близок замысел П.В.Копнина идеям книги Томаса Куна «Структура научных революций», вышедшей первым изданием в том же 1963 году (русский перевод книги Куна появился в 1978 г., первые критико-аналити- ческие статьи Н.И. Родного, В. А. Лекторского — в 1973 г.). Понятие «идея» в смысле Копнина близко понятию «парадигма» в смысле Куна. Приходится сожалеть, что даже в нашей литературе мысли, развитые Копниным, имели несравненно меньший резонанс, чем идеи автора «Структуры научных резолюций». Наших авторов можно понять: для советской философии начался период открытия Запада, в частности богатейшего опыта логико- философского анализа науки в позитивистских и постпозитивистских школах. Книга Куна и аналогичные исто- рико-научные концепции подытоживали этот опыт и одновременно открывали возможности содержательного философского анализа, не стесненного рамками логичес- кой техники. Что же касается концепции П.В.Копнина, то она находилась в опасной и для большинства творческих людей нежелательной близости к официальной полугегельянской, полумарксистской терминологии.

Рассматривая же концепции по существу, можно указать на некоторые преимущества подхода П.В.Копнина по сравнению со всеми вариантами теории парадигм. Идея парадигмы исходит из представления о предшествовании некоторых общих схем и образов конкретным научным построениям, о формировании общенаучных представлений вообще вне сферы науки, где-то в общекультурной сфере. В сущности, «научная революция», начало которой знаменует, по Куну, создание новой парадигмы, оказывается довольно консервативной: все последующее развитие только варьирует то, что уже заложено в парадигме. Эта позиция подкрепляется историко-на- учными исследованиями, оперирующими, как правило, материалами весьма отдаленных эпох. Как только мы переходим к современности, где созревание новых идей и парадигм шаг за шагом следует за совершенствованием чисто формальных математических схем, поначалу лишенных ясного содержания, концепция общекультурной парадигмы становится все более уязвимой и сомнительной.

Преимущество точки зрения П.В.Копнина заключается в том, что она не связывала структурообразующие принципы возникающей научной теории ни с культурным a priori, ни с иными постулируемым стандартами и только ставила вопрос об их возникновении и роли. Идея или замысел теории — нечто гораздо большее, чем стандарт объяснения и понимания, схема, образец или парадигма. Это не консервативный стандарт, а основа конструкции, не укладывающаяся ни в какие предсуще- ствующие рамки, причинно не связанная с предшествующим процессом развития. Для гуманитарии, для общественных наук, но также и для точного естествознания и математики оказывалось существенным развитие идеи в хорошую теорию, а вместе с тем возможность отличать «теорию»-концепцию, плохо структурированную и нечетко верифицируемую, от формально безупречной дедуктивной теории.

Следуя логике работы П.В.Копнина, можно было говорить об идеологии различных сфер научного знания как совокупности соответствующих идей, что доводило бы до конца десакрализацию «марксистско-ленинской идеологии».

Предложенные П.В.Копниным общие подходы намечали программу философских исследований, возможные точки соприкосновения с зарубежной методологической мыслью и способы использования в философии опыта науки.

Еще во время работы в университете он попытался найти формы сотрудничества с научной молодежью, с наименее идеологически заангажированными, относительно более свободными от повседневного политического контроля научными работниками Института философии АН УССР. Первым результатом такого сотрудничества была книга «Проблемы мышления в современной науке», изданная под редакцией П.В.Копнина и зав. отделом диамата Института философии АН Украины М.В.Вильницкого в Москве в 1964 г. Надо сказать, что это была весьма слабая книга, в которой влияние современности и замыслов Копнина еще почти не ощущалось. Но уже в следующем году в Москве же была опубликована книга «Логика научного исследования», которая писалась коллективом авторов в основном в Институте философии АН Украины, директором которого и заведующим отделом логики научного познания с 1962 г. был П. В. Копнин.

Работа над книгой началась сразу после прихода Павла Васильевича в Институт философии. Он начал с плана-проспекта и общей идеологии книги, различные варианты которых (как и варианты названий) предложил подготовить нам, молодым в ту пору исполнителям. Готовых планов и замыслов не было ни у кого, в том числе у него. Все обсуждалось коллективно и в конце концов пришло к той схеме «Логики научного исследования», которая и была реализована.

Это был, мягко говоря, смелый замысел. Мы, молодые исполнители и соавторы, не были, конечно, готовы к написанию серьезной толстой книги по логике науки. В голове большинства еще шумел молодой хмель не так давно опубликованных и едва усвоенных «Философски- экономических рукописей 1844 года» К.Маркса, открывших перед нами новое видение человеческой субъективности. П.В.Копнин, в частности опытом работы над «Проблемой мышления», только втягивал нас в рациональную логико-методологическую проблематику. Приходилось преодолевать страстное желание поговорить об очеловечивании предметного мира и опредмечивании че-

н*

ловека, об отчуждении от человека его сущностных сил и деформации первоначальных идей под воздействием бюрократизации и окостенения — и так далее, вплоть до поисков «подлинного Маркса» и «подлинного Ленина», до марксистского фундаментализма. Поворот от идеологических конструкций к рациональному мышлению только начинался, и массив неосвоенной литературы только открывался перед нами. Мы еще не понимали, во что мы ввязываемся. Может быть, иначе никто бы за подобную книгу не взялся.

И все же я убежден, что «Логика научного исследования» была не только ученичеством, но и содержала своеобразную концепцию, положившую начало оригинальным работам. Здесь сказались и упомянутое открытие мира субъективности, и общее понимание науки, развитое П.В.Копниным в работах о гипотезе и идее, и восприятие западной методологической литературы.

Если говорить об общем замысле работы, то тогда мы его формулировали довольно традиционно: нам казалось, что мы пытаемся перейти от статики к динамике научного познания, от синхронии к диахронии, от анализа структур к анализу эволюции. В сущности, для описания порождения «нового знания» требовалось более глубокое понимание проблем доказательства, аналитического и синтетического, теории семантической информации, без чего невозможен синтез структурного И ЭВОЛЮЦИОННОГО подходов. На эти рубежи мы вышли позже, каждый по- своему. Но общая философская концепция науки, сохраняя структурный подход и рационалистическую направленность, характеризовалась стремлением к раскрытию той же человеческой субъективности, активности спрашивающего исследователя, которая так привлекала всех в сфере общей гуманитарии. Как мне сейчас представляется, стремление сохранить верность истине вопреки идеологическому насилию и одновременно утвердить свободу духовного поиска способствовало формулировке некоторой активистской концепции философии науки, лишенной вместе с тем близости к ультралевому субъективизму.

«Логика научного исследования» описывала движение науки, начиная его с вопроса и гипотезы, с активного подхода к миру, а не мертвого «отражения». Эмпирия, факт появлялись в развитии концепции и идеи как этапы поиска ответов на вопросы, что противоречило обычной эмпиристской схеме «факты — обобщения».

Противоречия, возникающие в ходе приведения знания в логический порядок, рассматривались как следствия ограниченности любой концептуальной схемы, что вызывало справедливые ассоциации скорее с кантовским, чем с гегелевским образом мышления. Анализ интерпретации как процедуры, не тождественной эмпирической проверке или истолкованию, открывал новые перспективы.

Что касается связи с западной логико-философской литературой, то она все же была. П.В.Копнин познакомил нас с книгой Карла Поппера «Логика научного открытия», которая произвела известное впечатление, — как выяснилось потом, более глубокое, чем это могло показаться. Хотя было бы неверно полагать, что мы были этой книгой вдохновлены, но к идее доказательства как фальсификации позже пришлось возвращаться.

Книга «Логика научного исследования» была хорошо принята философской общественостью страны, и немецкий перевод ее (Берлин, 1969) получил благосклонную оценку в западной прессе (рецензия Альвина Димера в Висбаденском журнале «Zeitschrift der allgemeine Wis- senschaftstheorie». 1970. № 1). Но к тому времени украинский логико-философский кружок уже далеко эволю- ционизировал в общем понимании проблематики и знакомстве с результатами логических исследований. Чрезвычайно эффективным средством интеллектуального развития нашей философской среды стали конференции по логике и методологии науки, почему-то долго называвшиеся у нас «симпозиумами». Инициатором и организатором всесоюзных симпозиумов по логике и методологии науки был П.В.Копнин. Они проходили в разных местах, но все же центром их подготовки оставался Киев, по крайней мере не в меньшей степени, чем Москва.

Собственно говоря, идея провести совещание по логике принадлежала В.А.Смирнову, работавшему тогда в Томске, была им высказана и поддержана местными «верхами»; первое Всесоюзное совещание по проблемам логики и методологии науки прошло в Томске в 1960 г. По подлинную широту и блеск этим совещаниям придал, конечно, П.В.Копнин, превративший их в постоянно действующий центр рационалистически мыслящей философской общественности. После вступления СССР в международную организацию по логике, методологии и философии науки (очень длинное точное название этого союза я сейчас опускаю) мы принимали участие в меж- дународных конгрессах, и структура всесоюзных симпозиумов была приведена в соответствие со структурой международных совещаний. Однако постепенно в наших симпозиумах все более утверждалась и гуманитарная проблематика, и Харьковский симпозиум, проходивший уже после смерти П.В.Копнина, включал также секцию семиотики культуры, которой руководил покойный Ю.М.Лотман. Сохранялись и поддерживались и связи с математиками, кибернетиками, физиками высокого уровня. Это было мощное интеллектуальное и культурное движение, оказавшее огромное, еще не оцененное влияние на нашу духовную жизнь. Справедливость требует напомнить, что после смерти П.В.Копнина жизнь этого движения во многом — в том числе на уровне нашего международного участия — поддерживалась усилиями Б.М.Кедрова, И.Т.Фролова, А.А.Маркова, неформальными лидерами и организаторами повседневной работы оставались В.А.Смирнов и В.Н.Садовский. Но первый толчок, организация и идеология движения все же были делом Павла Васильевича Копнина.

Киев стал одним из центров европейски ориентированной логико-философской мысли. Появилась украинская национальная элита нового характера, соответствовавшая месту Украины в научно-технической культуре СССР. Сколь бы ни были скромными результаты развития в этом направлении, они все же сыграли свою роль в будущем.

Если говорить об общественно-политической стороне дела, то П.В.Копнин отлично понимал, что он делает и каковы будут последствия, в том числе лично для него, и в том числе неприятные. С первых шагов его активность пришла в противоречие не только со старыми сталинистскими силами, но и с теми политическими тенденциями, которые не лежали на поверхности.

Как-то П.В.Копнин рассказывал о разговорах и спорах с украинскими писателями в Доме творчества литераторов под Киевом, где он писал очередную работу. В ответ на жалобы писателей на то, что гибнет и вытесняется русским украинский язык, Копнин полушутя, полусерьезно говорил, что для решения проблемы Украине надо иметь свои банки и свою армию. Писатели не воспринимали ни юмора, ни очень серьезного содержания его шуточек и очень сердились, а Копнина это забавляло.

Но все переставало быть забавным, когда действия переносились из столовой в Доме творчества в Ирпене на Банкову, в ЦК. Тогда руководил республикой П.Ю.Шелест, и отчетливо чувствовались некие национал-коммунистические тенденции. Пугая своих московских коллег по Политбюро «пражской весной» и, действительно, крайне опасаясь расшатывания тоталитарной системы власти, Шелест пытался укрепить Украину как антиревизионистский бастион и под этим флагом отстоять какую-то национальную независимость. Такая политика требовала, чтобы Украина понемногу дублировала общесоюзную структуру, имела у себя все, как в России, хоть и в меньших, провинциальных масштабах.

Что же касается П.В.Копнина, то его научно-организационная политика приходила в противоречие с этими тенденциями. Придя в Институт философии, Копнин начал с реорганизации его структуры, перехода с ведомственного на проблемный принцип. Так, отдел диалектического материализма оказался ликвидированным, на его место пришел отдел логики научного познания. Все бы ничего, но если Киев — это мини-Москва, то реорганизация оказывается «закрытием марксизма». Уже после перехода П.В.Копнина в Москву П.Ю.Шелест оказался очень чувствительным к доносам на эту тему, организованным противниками копнинских реформ.

Дело усугублялось личной враждебностью к Копнину и его философской политике весьма влиятельного в то время партийного деятеля с философскими научными знаниями И.Д.Назаренко, претендовавшего на все те академические позиции, которые доставались Копнину. Между тем Назаренко был одним из лидеров правившей тогда «харьковской группы», к нему тепло относился Н.С.Хрущев, а позже он стал активным вдохновителем шелестовского национал-коммунизма.

История этого противостояния могла бы стать основой остросюжетной повести, оно отнимало много сил, но вряд ли стоит сейчас отвлекать к перипетиям той борьбы внимание читателя. Но надо подчеркнуть, что, относясь с крайним презрением к той форме национального самосознания, которая вся была построена на первостепенном значении «пятого параграфа» (напомню, что там в анкетах тех времен стоял вопрос «национальность»), а следовательно, на преимущественном праве на занятие выгодных постов, не принимая национал-коммунистического провинциализма, П.В.Копнин с огромным вниманием относился к молодежному национал-демократическому движению, связанному тогда прежде всего с именем Ивана Дзюбы. Не будет преувеличением сказать, что именно ему, русскому человеку, удалось то, что не удалось бы украинцу по происхождению: произвести перелом в отношении к наследию Киево-Могилевской академии. Огромная работа по сохранению и осмыслению трудов профессоров этого интеллектуального центра не только старой Украины, но и всего православного мира той поры стала возможной благодаря его энергии и смелости.

В 1967 г. П.В.Копнин принял участие в работе III Международного конгресса по логике, методологии и философии науки в Амстердаме, с чего началось постоянное международное сотрудничество логиков и философов бывшего СССР, в том числе украинских. В трудные минуты международная научная общественность оказывала нам, украинским логикам, помощь и поддержку. В том году П.В.Копнин одержал победу на выборах в академики АН Украины, а в следующем году стал директором Института философии АН СССР.

Годы в Москве были исключительно трудными годами оборонительных боев, они и не могли принести удач, сопоставимых с теми, которые принес киевский период. Московская политика, конечно, была на несколько порядков сложнее провинциальной киевской уже хотя бы потому, что партийные консерваторы столицы были несравненно умнее и опаснее наших. Вряд ли можно рассматривать в силу всех этих обстоятельств последние годы жизни и деятельности П.В.Копнина как простое продолжение его киевского периода. Во всяком случае отношение П.В.Копнина к процессам, происходившим в политической и философской жизни страны в 60-е годы, характеризует и его, и прогрессистские устремления той и позднейшей эпох. Если работа П.В.Копнина в Москве проходила в условиях наступления реакции, то во всяком случае такая оборона, какой стала дискуссия по поводу «методологических ошибок» Копнина, была одной из побед молодой демократии. В этой дискуссии в защиту П.В.Копнина, против диалектико-материалистических консерваторов выступили философы и логики различных школ и умонастроений, выступили с блеском и огромной энергией, заставив противников на некоторое время замолчать.

Быть может, это и было наиболее выразительной оценкой, которую философская общественность дала деятельности Павла Васильевича Копнина.

«Вопросы философии», 1997

<< | >>
Источник: В.А.Лекторский (ред.). Философия не кончается... Из истории отечественной философии. XX век: В 2-х кн,. / Под ред. В.А.Лекторского. Кн. II. 60 — 80-е гг. — М.: «Российская политическая энциклопедия». — 768 с.. 1998

Еще по теме М. В. Попович П.В.КОПНИН: ЧЕЛОВЕК И ФИЛОСОФ:

  1. В. Г. Табачковский ПАВЕЛ КОПНИН В ВОСПРИЯТИИ МЛАДШЕЙ ГЕНЕРАЦИИ УКРАИНСКИХ ФИЛОСОФОВ-ШЕСТИДЕСЯТНИКОВ
  2. 1. Специфика философского понимания человека. Проблема сущности человека в истории философии.
  3. Глава 8 Алешка Попович и Лешко Попелюш: былины и эпические предания западных славян
  4. Павел Васильевич Копнин (1922—1971)
  5. ФИЛОСОФИЯ ЧЕЛОВЕКА
  6. Философия человека.
  7. Философия Древнего Востока о человеке
  8. 7. Проблема человека в русской философии
  9. Глава I Система философии и проблема человека
  10. ФИЛОСОФИЯ ЗДОРОВЬЯ ЧЕЛОВЕКА
  11. Философия жизни эффективного человека
  12. Немецкая классическая философия о человеке
  13. Проблема человека в философии
  14. Человек в философии Возрождения и Нового времени
  15. Проблема определения природы человека в философии