<<
>>

Вместо заключения

Тема, которой посвящена эта книга, не является ни центральной, ни спорной в русской истории, вокруг нее не ломают копья поколения историков. И все-таки эта тема кажется мне очень важной, ибо история политического сыска — составная часть истории России, а сам политический сыск — один из важнейших институтов власти в Российском государстве, ужас целых поколений русских (да и нерусских) людей на протяжении пятисот лет русской истории.

Многое в данной теме осталосьдля меня неясным. В первую очередь это касается начального этапа развития политического сыска.

И хотя я делал довольно часто необходимые экскурсы в предшествующую Петру Великому историческую эпоху, но все-таки наверняка сказать, когда ЭТО началось, мы не можем. Достаточно точно мы можем лишь утверждать, что в начале XVII в. сыск уже «состоялся», что очень хорошо видно из дела Павла Хмелевского, начатого в 1614 г. Доносы, внезапные аресты, изъятие поличного, дешифровка писем, «роспрос», очные ставки, «розыск» с пытками, традиционные вопросы о сообщниках, краткая резолюция-приговор государя на полях выписки-доклада, конфискация имущества и его распределение между челобитчиками еще до окончания дела, ссылка в Сибирь — все это, характерное для политического сыска XVIII в., уже есть в деле 1614 г. Значит, начало этой системы уходит в XVI век, а возможно, и в более ранний период (257; 141,168-172).

Что же касается вопроса о масштабах деятельности политического сыска, о числе людей, побывавших в сыскном ведомстве, то точный ответ на него дать трудно. Сводных материалов на сей счет в нашем распоряжении явно недостаточно для окончательных выводов, а сплошная статистическая обработка следственных дел одному человеку не по силам. Поэтому ограничимся некоторыми ориентировочными выкладками. Т. В. Черникова в своей статье о Тайной канцелярии приводит следующие данные об общем числе политических дел, рассмотренных сыскным ведомством почти за весь XVIII в. Они сгруппированы по десятилетиям:

1715-1725 гг.-992 дела,

1730-е гг. - 1909,

1740-е гг. - 2478,

1750-е гг.-2413,

1760-е гг. - 1246,

1770-е гг. - 1094,

1780-е гг.-992,

1790-е ГГ. — 2861 (773,157).

Если считать, что по каждому из заведенных в сыске дел «прошло» по одному человеку, то можно утверждать, что за 80 лет в политическом сыске побывало минимум 13 985 человек. Цифры эта кажутся явно заниженными. Из материалов Тайной канцелярии 1732—1740 гг., приведенных выше, следует, что в месяц в сыск попадало в среднем по 50 человек, т. е. за 1730-е гг. арестантов должно было быть примерно 6600 человек. Если же взять соотношение в 1730-х гг. (1909дел на 6600 человек) за основу подсчетов, то получится, что на одно дело приходится 3,5 арестанта. В итоге окажется, что в 1715—1790-е гг. 13 985 дел было заведено минимум на 4 9 тысяч человек.

Однако мы знаем, что не все, попавшие в сыск, были преступниками (аресту подвергались, как сказано выше, доносчики, свидетели, подозрительные люди). В нашем распоряжении есть довольно полные данные о приговорах, вынесенных в Тайной канцелярии в 1732—1733 гт. (Табл. 1—3 Приложения). Всего за два года были приговорены к разным наказаниям 395 человек (т.е. в среднем по 200 человек). Иначе говоря, если в 1730-е гг. вынесли приговоры в отношении около 2200 человек, то в пропорции за весь период1715—1790-хгг, — в отношении примерно 17 800 человек.Но и приговоры были разные.

Одних отпускали без наказания, других, перед тем как отпустить на все четыре стороны, наказывали кнутом, батогами, плетью («ж... разрумянивали», «память к ж.. пришивали», «ижицу прописывали» и тд., есть еще не менее 80 синонимов этой популярной в России воспитательной операции) с разной степенью суровости, третьих без наказания отправляли в ссылку, четвертых, наконец, наказывали поркой, уродовали клещами, ножом, клеймами и т.д. и затем ссылали на каторгу. Таблица б Приложения содержит данные (с некоторыми пропусками) о сосланных на каторгу и в ссылку за 1725—1761 гг. Таких ссыльных было 1616 человек. Если в среднем в течение 35 лет ссылали ежегодно по 46 человек, то за 1715—1799 гт. число ссыльных должно составить около 4000 человек.

Много это или мало? И на этот вопрос я не берусь ответить определенно. В абсолютных цифрах эти данные, например, ддч XX в. кажутся ничтож ными. Согласно третьему тому «Ленинградского мартаролога 1937—1938 гг.» (СПб., 1998. С. 587) только за ноябрь 1937 г. и только в Ленинграде и области было расстреляно 3859 человек. Можно рассмотреть пропорцию общей численности репрессированных по политическим мотивам к численности населения. Так, если считать, что в 1730—1740 гг. в России было не более 18 млн человек, а в сыск попадало не более 7000 человек, то в сыске оказалась ничтожная доля процента. Но очевидно, что эффект- деятельности политического сыска определяется не только общей численностью репрессированных, но и многими другими обстоятельствами и факторами, в том числе самим Государственным страхом, который «излучал» сыск, молвой, показательными казнями и т.д.

Нужно согласиться с Т.В. Черниковой, которая писала применительно ко времени «бироновщины», что «в исторической литературе масштаб деятельности Тайной канцелярии завышен». Она же основательно оспорила бродившие не одно стодетае политературе цифры мемуариста Манштейна о ссылке во времена правления Анны Ивановны 20 000 человек. Вместе с тем отметим, что 1730-е годы хотя и не стали временем кровавых репрессий «немецких временщиков», как это изображается в романах и в некоторых научных трудах, а число дел, заведенных в сыске в это десятилетие, меньше, чем в 1740-е или 1750-е гг., тем не менее анненская эпоха кажется более суровой, чем времена Елизаветы Петровны. Из Таблицы 6Приложения следует, что при Анне, правившей Россией десять лет, в ссылку и на каторгу отправились не по своей воле 668 человек, или 41,3% от общей массы сосланных в течение 1725—1761 гг. (1616 человек), в то время какзадвадца- шлетнее царствование Елизаветы (1742—1761 гг.) туда сослали 711 человек. В 1725—1730 гг. в среднем ссылали по 39,5 человек в год, в 1730—1740 гг.— 60,7 человек в год, то в 1742—1761 гг. — в среднем всего по 35,6 человеке год. Мягче стали при гуманной дочери Петра и наказания «в дорогу». Как видно из Таблицы 5, при Анне Ивановне из 653 преступников кнут (в том числе в сочетании с другими наказаниями) получили 553 человека, или 87,1%. При Елизавете произошло заметное (почта в два раза) уменьшение числа приговоров типа «кнут, вырывание ноздрей». Одновременно при Елизавете за счет сокращения наказаний кнутом возросло число наказаний плетью и батогами. При Анне плетью и батогами было наказано 30 человек (или 4,6 % от 653), при Елизавете — 87, или 12 % от 693. Иначе говоря, при Елизавете произошло увеличение доли наказаний плетью и батогами почта в три раза Тем из читателей, кому переход от кнута к плети или батогам покажется смехотворным свидетельством гуманитарного прогресса в России, могли бы возразить те 87 преступников, которые бьгли приговорены при Елизаве те не к смертоносному наказанию кнутом, отрывавшему куски мяса от тела, а к плети или батогам.

К этому хору могли бы присоединиться и все те, кто при гуманной Елизавете не был казнен смертью, а был наказан кнутом и поэтому получил шанс выжить.

Одновременно мы можем с уверенностью утверждать, что к середине XVIII в., и особенно — со времени вступления на престол в 1762 г. Екатерины II, в политическом сыске исчезают особо свирепые пытки. В отличие от других стран (Франции, Пруссии и др.) в России во второй половине XVIII в. не устраивают и такие средневековые казни, как сожжение, колесование или четвертование. На политический сыск стали оказывать сильное влияние идеи Просвещения. И хотя люди, конечно, боялись ведомства Степана Шешковского, но все-таки это был не тот слрах, который сковывал современников и подданных Петра Великого или Анны Ивановны. В журнале Тайной канцелярии за январь 1724 г. сохранилась выразительнейшая запись о приведенном в сыск изветчике Михаиле Козмине, который поначалу на вопрос генерала Ушакова сказал, что он действительно «о го- судареве слове сказывал, а потом по вопросам же ничего не ответствовал и дражал знатно от страху, и как вывели ево в другую светлицу и оной Козмин, упал и лежал без памяти, и дражал же, и для того отдан по-прежнему под арест» (9-4,4). Через двадцать—тридцать лет, при Елизавете и Екатерине И, людям стало казаться, что мрачные времена ушли навсегда...

Но XVIII век вдруг кончился делом, которое вернуло к страшным воспоминаниям о Преображенском приказе и Тайной канцелярии, причем приговор и экзекуция по этому делу оказались столь же суровыми, как и во времена Петра I. Речь идет о деле полковника гвардии Евграфа Грузинова, начатом при Павле I в 1800 г. Грузинов, ранее один из телохранителей Павла I, был внезапно заподозрен государем в чем-то преступном и выслан на родину — в Черкасск. Здесь его обвинили в произнесении «дерзновенных и ругательных против госуцаря императора изречений» и в сочинении двух бумаг, якобы говорящих о намерениях автора ниспровергнуть существующий государственный строй.

С «изречениями» горячего грузина, раздосадованного на госуцаря за отставку и удаление от двора в захолустье, было все ясно: публично, в присутствии посторонних людей полковник отозвался о государе такими словами, «от одной мысли о которых, — писал следователь генерал Кожин, — содрогается сердце каждого верноподданного», да еще и прибавил с вызовом: «Поезжайте куда хотите и просите на меня», что и было сделано доносчиком.

Грузинов был казнен мучительнейшим образом — запорот кнутом до смерти (374, 260).

Дело Грузинова и уникально, и типично одновременно. Типичность его выражается в том, что неизменяемая, нереформируемая по своей суга власть самодержавия со всеми характерными для нее проявлениями деспотизма, самовластия, каприза, никогда не ограничивалась законом, и поэтому степень жестокости или гуманности самодержавной власти определяли сугубо личные свойства монарха. Екатерина II, как известно, пыталась создать гуманную модель самодержавия «с человеческим лицом», но с приходом к власти ее неуравновешенного сына раздался, выражаясь словами Гавриила Державина, «рев Норда сиповатый» и число политических преступников, ссыльных резко возросло, кнут снова коснулся тела дворянина, наказания вновь ужесточились, что видно из дела Грузинова При Александре I сыск, отражая изменения в проявлениях самодержавия, вновь «мягчеет». И такие перепады жестокости и гуманности продолжались весь XIX век, а потом перешли в век XX. Материалы, приведенные выше, позволяют с уверенностью утверждать, что политический сыск рожден политическим режимом самодержавия, это его проявление, опора, инструмент, это основа самодержавной власти в том виде, в котором она сложилась в XV—XVII вв., окончательно оформилась в XVIII в. и благополучно просуществовала до начала XX в., сохраняя в неизменности свою природу.

Аннотированная опись фонда 371 (Преображенский приказ), по-видимому, восходит к реестру дел сыскного учреждения за 1705—1724 гг. и позволяет сделать некоторые выводы о составе преступлений по делам, которые из дня в день рассматривались ведомством Ромодановского. Наиболее полными являются записи за 1722—1724 гг. Опуская имена и конкретные данные, приведу составленный мною конспект реестра за 1724 г., в котором отмечаю только дату, состав преступления и помету—вынесенный приговор: февраль, 1-го: <Ложное Государево слою» — кнут; «Ложное Государево слово в измене» — кнут; 2-го: «Ложное Государево дело» — кнут; 3-го: «Ложное Государево слово» — кнут; 4-го: «Ложное Государево слово» — кнут; «Предерзостные слова» — кнут, «Ложное Государево слово» — кнут; «Ложное Государево дело» — кнут; 6-го: «Ложный извет... в непристойных словах» — кнут; 7-го: «Ложное Государево слово и дело» — кнут. И так минимум 771 человек за три года (минимум потому, что не всегда ясно из записи, сколько человек привлечено к конкретному делу). В Таблице 7Приложения все подобные данные сведены воедино. Из нее следует, что людей арестовывали в основном за два вида преступлений: за ложный извет («ложное Государево слово и дело») и за «непристойные слова». Из 580 подслед ственных 460 обвинялись в ложном доносительстве, 201 человек был привлечен за произнесение «непристойных (вариант — «продерзостных», «дерзких») слов» о Петре 1. И только 2,4 % (14 человек) посадили за прочие преступления («О взятках», «О краже интереса», побег, выдача фальшивых документов и т.д.).

Таблица 1 Приложения фиксирует приговоры, вынесенные в Тайной канцелярии по конфетным преступлениям в 1732—1733 гг. Из общего списка преступлений заметно выделяются четыре: «Непристойные слова», «Ложное Слово и дело», «Недонесение» и «Небытие у присяги». По этим обвинениям приговорено 326 из 395 человек, или 82,5 %. Однако внесем некоторые коррективы. Дело в том, что в 1732— 1733 гг. после вызвавшего смуту воцарения Анны Ивановны велось много дел священников и причетников, которые игнорировали процедуру приведения подданных к присяге, за что и поплатились в основном батогами. В другие годы такие преступления достаточно редки. Поэтому значительная группа приговоров церковникам (подробнее см. Табл. 2 Приложения) искажает общее соотношение видов преступлений. Если мы исключим из подсчетов эти 116 приговоров, то увидим, что из 279 оставшихся преступников на долю «Непристойных слов» приходится 66 (или 23,7 %), на долю «Ложного Слова и дела» 88 (или 31,5 %) и, наконец, на долю «Недонесения» — 56 (или 20 %). По этим группам преступлений и следовали весьма жестокие наказания. Из 210 человек, обвиненных в этих преступлениях, к кнуту и ссылке в Сибирь приговорено 47 человек, или 22,4%, к смертной казни — 11 человек, или 5,2 %. Больший процент смертных приговоров приходится только на самозванцев и раскольников. Внутри «фавориткой группы» государственных преступлений более жестоко наказывали говоривших «непристойные слова» (7 преступников наказаны смертной казнью и 22 преступника биты кнутом и сосланы, что из общего числа сказавших нечто «непристойное» (66 человек) составляет 44%, тогда как ложные доносчики наказаны более гуманно (четырех казнили смертью, а 13 сослали в Сибирь с наказанием кнутом). Так было наказано всего лишь 19,3% от общего числа преступников из этой группы (88 человек). Можно сказать, что «по-доброму» обошлись в Тайной канцелярии с теми ложными доносчиками, которые не сумели «довести» свой извет. Из их общего числа (56 человек) к смерта не бьш приговорен никто, а в Сибирь с предварительным наказанием кнутом отправилось 12 человек, или 21,4 %.

Сопоставляя эти данные с приведенными выше материалами за 1722— 1724 гг., отметим, что в числе преступников 1732—1733 гг. стало довольно много (пятая часть) «неизветчиков», тогда как в реестре 1722—1724 гг. их почти нет. Думаю, что увеличение числа данных преступлений непосредственно связано с появлением законов о преследовании людей, которые не доносято государственных преступниках. Как и в 1732—1733 гг., в 1722— 1724 гг. «ложный извет» наказывается более сурово, чем «непристойное слово»: смертная казнь — 19 человек, или 4,1 % от общего числа приговоренных (460 человек), 354 человека — кнут (или 77%). В группе «Непристойные слова» — более мягкие наказания: смертная казнь — только у 2,8 % (3 человека из 106), кнут— 50 % (53 человека из 106), зато плети, батоги получили 27,4 % (29 человек), а в группе «Ложный извет» это сравнительно легкое наказание составляет всего 4,6 % (21 из 460 человек).

Таблицы 3—4 Приложения показывают, что выделяются три особо «криминальные» группы населения: крестьяне, солдаты и церковники. Из общего числа приговоренных преступников (395) надолго крестьян приходится 94 (23,8 %), на долю солдат 50, т.е. 12,6 % от всех наказанных по этим «статьям». Церковников-пресіупниковбьшо 148 человек (или 37,5 %), в основном обвиненных в «небытие у присяги» (100 человек) (см. Табл. 2). Без всех учтенных в Таблице 116 человек, которые не присягнули Анне Ивановне, пре- сіупников-кресіьян и солдат было бы в процентном отношении значительно больше — 58,3 % (144 из 247 человек). Крестьяне и соддаты более всего совершили преступлений по статьям «Непристойные слова», «Ложное Слово и дело» и «Недонесение». Из 210 человек, обвиненных в этах преступлениях, на долю крестьян приходится 63 человека, на долю солдат—46 человек, всего их 109 человек, или почти половина от всех преступников, обвиненных по этим тяжким «статьям». Данные о такой высокой «политической криминальности» крестьян и солдат кажутся мне достаточно репрезентативными, и они подтверждаются другими данными. Дело в том, что сохранились ведомости Тайной канцелярии о преступниках, наказанных в 1725—1740 гг. с указанием их социальной принадлежности (хотя и без указания конкретной «статьи» преступлений) (см. Табл. 4Приложения). Из 818 наказанных преступников (а это в основном сосланные в Сибирь, без учета казненных, а также выпущенных на свободу) на долю крестьян приходится 265 человек, на долю солдат — 76 человек, итого 341 человек, или почта треть от всех сосланных преступников.

Причины особой «политической криминальности» этих групп разные. Число крестьян было во много раз больше, чем других категорий населения, а среди них больше всего было крепостных—из общего числа крестьян-пре- ступников (267 человек) на их долю приходится 136 человек, или 50,9 %, что в целом соответствует пропорции крепостных к общему числу крестьянского населения России в XVIII в. Иначе говоря, число преступников-крестьян отражает их численность в общей массе населения. Иначе обстояло дело с солдатами при средней численности армии в рассматриваемое время не более 200 тысяч штыков. Во-первых, их, как служилых, преследовали и наказывали строже, чем крестьянина. Не исключено, что и доносительство на сослуживцев в казарме было развито сильнее. Из Таблицы 2с ясностью следует, что «ложных доносчиков» среди солдат в абсолютном исчислении было больше, чем среди других категорий населения (28 человек), а в относительном исчислении они составляли больше половины от всех 50 солдат-пре- сгупников. Следовательно, среди служивых «неложных» доносчиков было еще больше. Не менее важно и другое наблюдение. Таблицы 2 и '/показывают, что при подавляющей, доходящей до 92 % численности крестьян от всего населения страны в XVIII в. политических пресгупников-крестьян было относительно мало: поданным 1732—1733 гг. — 23,8 % (Табл. 2) и по данным 1725—1741 гг. — 31,3 % {Табл. 4). Основную массу политических преступников составляли как раз некрестьяне, в первую очередь — солдаты, затем церковники, посадские, подьячие, дворяне. Все вместе они составляют по данным 1732—1733 гг. 72,2% (307 из 395 человек), а поданным 1725—1740 гг. 70 % (586 из 818 человек). Особую роль играли церковники. По данным 1732— 1733 гг. они, благодаря неприсяге, вообще идут на первом месте (37,5 %) среди категорий населения, представители которых состояли в преступниках (Табл. 2), но если учитывать только преступления по «фаворит- ной» группе («Непристойные слова», «Ложное Слово и дело», «Недонесение»), тс они устойчиво располагаются после крестьян и солдат—34 человека (Табл. 2). Также они занимаюттретью строчку и поданным 1725—1740 гг. (Табл. 4). По-видимому, это связано с тяжестью их преступлений — ведь раньше, по данным 1732—1733 гг., большинство церковников (100 из 148 человек) получили за «небытие у присяги» легкое наказание в виде порки плетью (Табл. 3). Дворяне составляют незначительную группу государственных преступников.

На основе этих и других отрывочных данных можно с большой долей вероятности предположил, что всевозможные «непристойные слова», оскорбляющие честь государя, а также преступления, связанные с ними (<Ложное Слово и дело» и недоносительство), составляют подавляющую часть всех политических преступлений того времени. «Ложное слово и дело», столь широко распространенное преступление, тесно связано с «непристойными словами» потому, что обвинение в «ложном Слове и деле», «ложном извете» возникает в результате «недоведения» изветчиком своего доноса на другого человека (об этом подробно сказано выше, в главах о доносе и «розыске»). Если бы в рассматриваемую эпоху в России не фиксировались преступления по «оскорблению чесга государя», то никакого бы политического сыс-

ка и не было — предмет для его работы состоял почти исключительно в расследовании дел о ложных доносчиках и о произнесенных кем-то «непристойных словах». Но тогда бы не было и самодержавия. Атак как оно существовало, то преступления, составляющие суть работы политического сыска, сохранялись и в XVI11, и в XIX вв. и даже перешли в XX век. Как и в древние времена, закон 1905 г. карал за государственные преступления, выражавшиеся в оскорблении государя посредством публичного показывания языка, кукиша, гримасы, «угрозы кулаком», а также в произнесении непристойных слов в адрес самодержца. За все это можно было получить до восьми лет каторги <см. 792,10-24). '

Поэтому мне кажется естественной преемственность политического сыска в России XX в. После окончания кратковременного периода свобод 1917 г. и установления групповой, а потом и личной диктатуры большевиков произошло быстрое воссоздание всей старой системы политического сыска. Теперь она обслуживала новый режим, возникший на традиционном фундаменте самовластия, огражденный правом и насилием от контроля общества. Эта система имела глубочайшие корни в самодержавном политическом прошлом, царистском сознании, менталитете народа, не привыкшего к свободе и ответственности. Поэтому после 1917 г. стремительно пошло оформление обширного корпуса политических преступлений, которые порой даже по формулировкам и инкриминируемым действиям совпадали с государственными преступлениями по «оскорблению величества» в XVIII в. Следствием возрождения диктатуры было воссоздание — уже на новом уровне тотальности (нос применением старых приемов политического сыска и даже с использованием специалистов царской охранки) — института тайной полиции, выдвижение особо колоритных его руководителей-палачей, вроде Ежова или Берии, бурное развитие всей жестокой бюрократической технологии «розыска» с применением средневековых пыток, а также практики фактически бессудных (чаще тайных, реже — публичных) расправ с явными, потенциальными или мнимыми политическими противниками, со всеми недовольными, а заодно — с легионами любителей сплетен, анекдотов, с армиями болтунов и т.д. Всех их принимал в свои владения ГУЛАГ—быстро возрожденная каторга, которая в России была изобретена Петром Великим. Соответственно всему этому быстро возродился в человеке Государственный страх, расцвело доносительство, начался новый цикл государственного террора. Деспотическая власть всегда и везде тотчас пробуждает демонов политического сыска, и тогда держать в нужнике клочки бумаги «с титулом» становится так же смертельно опасно в 1737 г., как и использовать с этой же целью газету «Правда»' двести лет спустя.

<< | >>
Источник: Анисимов Е. В.. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. — М.: Новое литературное обозрение. — 720 с., илл.. 1999

Еще по теме Вместо заключения:

  1. Вместо заключения
  2. ВМЕСТО заключения
  3. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  4. Вместо заключения
  5. Вместо заключения
  6. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  7. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  8. Вместо заключения
  9. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
  10. Вместо заключения
  11. Вместо заключения
  12. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ. А ДАВАЙТЕ ПОФАНТАЗИРУЕМ?
  13. КОНФОРМИЗМ ПСИХОАНАЛИЗА (вместо заключения)
  14. РЕКОМЕНДАЦИИ ПО СОЗДАНИЮ ЭКСПЕРТНОЙ МЕТОДИКИ (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -