<<
>>

Глазами «сочувствующего» (П.НИЛИН, ч:АЙТМАТОВ)

Другой вариант лирической экспансии в прозе времен «оттепели» представляют произведения, в которых повествовательный дискурс субъективирован образом героя-рассказчика. Из вещей, построенных подобным образом, тогда наибольшую известность получили повесть Павла Нилина «Жестокость» и повесть Чингиза Айтматова «Джамиля». Персонифицированный повествователь в этих произведениях приходил на смену безличному и всеведующему демиургу, которому принадлежала верховная роль в соцреалистическом эпосе. Вообще-то такой тип повествователя (герой-наблюдатель) хорошо известен по популярнейшим произведениям (в их числе и тургеневские «Записки охотника», и рассказы о Шерлоке Холмсе А.
Конан-Дойля, и большинство новелл в «Конармии» И. Бабеля). Функция этого субъекта речи традиционно такова. С одной стороны, он сохраняет определенную дистанцию от сюжета и от судьбы центрального персонажа и тем самым придает им эпическую объективированность. Да и самим фактом собственного присутствия в художественном мире рядом с главными участниками конфликта, личным свидетельством он вызывает доверительное отношение к правде художественного изображения. Но с другой стороны, герой-наблюдатель оказывается той субъективирующей «призмой», сквозь которую читателю предлагалось смотреть на мир. В повестях Айтматова и Нилина максимально реализуется семантический потенциал этой повествовательной формы. Во-первых, герой-наблюдатель выступает здесь в двух возрастных ипостасях: когда он еще совсем молод и спустя немало лет, в зрелом возрасте. Такой «сдвоенный» исторический взгляд героя-рассказ- чика сочетает в себе достоверность непосредственного наблюдения, эмоциональность реакции и аналитичность опыта. Незамутненный и острый взгляд детства есть гарантия искренности, а умудренный взгляд зрелого героя, процеженный сквозь годы испытаний, есть гарантия истинности. Пересекаясь, оба луча зрения героя-рассказчика сосредоточиваются на Другом, интерес рассказчика обращен на Другого, и взгляд этот исполнен искреннего сочувствия. И это — главное в семантике избранной в «Жестокости» и «Джамиле» формы повествования. Лирический пафос этих повестей — это пафос сочувствия Другому — тому, кто ведет неравную борьбу со злом. Центральным конфликтом в этих повестях становится нравственное столкновение между живой жизнью и мертвыми догмами, между правдой и ложью. Причем в каждой из повестей конфликт этот предельно обострен тем, что за мертвой догмой и ложью стоят мощнейшие силы, которые обладали в общественном сознании непререкаемым авторитетом. Так, в «Джамиле» (1958) Ч. Айтматова главные герои — Джамиля, замужняя женщина, и приблудный, безродный Данияр, полюбившие друг друга, — идут против мертвой догмы, которая подкреплена авторитетом народа, освящена вековой традицией. К тому же конфликт усилен тем, что Джамиля совершает свой поступок, в то время как ее муж, Садык, воюет на фронте. Противовесом всем этим нормам, законам, запретам становится высокое и чистое чувство любви — в сущности, это стремление человека стать личностью через самоосуществление в любви. И верховным судьей в этом противостоянии двух возлюбленных вековым законам рода оказывается герой-наблюдатель — подросток, маленький шурин — «кичине бала». Кроме того что за повествованием от лица героя-наблюдателя стоит традиционно присущая такому дискурсу правда непосредственных наблюдений (эффект присутствия), в «Джамиле», сами эти наблюдения «кичине бала» по-детски чутки, наполнены эмоциональной впечатлительностью.
Мальчик буквально резонирует душою на то, что происходит с другими. Вот он смотрит, как Дюйшен тащит огромный мешок с зерном: «Оцепенев от ужаса, я всем своим существом ощущал тяжесть его груза и нестерпимую боль в его раненой ноге. Вот опять его качнуло, он мотнул головой, и в глазах у меня все закачалось, потемнело, земля поплыла из-под ног». Обостренная эмоциональная чуткость подростка-по- вествователя становится мотивировкой возникающего в психологическом сюжете повести параллелизма — между чувствами Джамили и чувствами мальчика. То, что чувствует и высказывает в своей исповеди мальчик, сродни тому, что чувствует, но не высказывает Джамиля. Так, в кульминационном моменте — когда Джамиля и мальчик впервые, очарованные, слушают пение Да- нияра, происходят два открытия: в Джамиле зарождается чувство любви к Данияру, а мальчик впервые чувствует в себе рождение художника. «Параллельность» этих одновременно зародившихся чувств не случайна, ибо они близки по существу, по природе своей, и это осознает повзрослевший герой-повествователь: «Тогда я только видел все это, но не все понимал. Да и теперь я часто задаю себе вопрос: может быть, любовь — это такое же вдохновение, как вдохновение художника, поэта?» Г. Гачев в своем обстоятельном исследовании повести «Джамиля», помимо всего прочего, раскрыл глубокий смысл, который материализовался в параллельности двух психологических сюжетов: «Таким образом, повествование в «Джамиле» состоит из сюжета в сюжете: драматическая история любви Данияра и Джамили (событийный сюжет) есть материал, исследование которого осуществляет другой сюжет — не менее драматический, но качественно иной природы: это история сознания — его рождение у подростка и его хождение по мукам через вопросы, сомнения, недоумения и т. п. Мы видим, как он сначала живет не задумываясь; потом, видя отличие поведения Джамили и Данияра от принятого в аиле, начинает удивляться, задумываться. Перед ним два разнородных состояния мира, и он начинает их сравнивать, просвечивать одно другим. Он к ним заходит то с одной стороны, то с другой; в этом процессе вырастают, совершенствуются формы мышления, высказывания. И в конце он уже приходит к самосознанию: понимает, что он такое сам, каково его предназначение в жизни»110. Молодой Айтматов довольно часто пользовался приемом повествования от лица героя-наблюдателя (журналист в повести «Тополек мой в красной косынке», художник в «Первом учителе»). Но нигде (и никогда позже) у него эта форма не была так плотно семантически нагружена, как в повести «Джамиля». В повести П. Нилина «Жестокость» (1956) повествование также идет от лица героя-наблюдателя, выступающего в двух исторических ипостасях — в облике паренька-комсомольца из ранних 1920-х годов и в облике много повидавшего человека, современника своих читателей, людей второй половины 1950-х годов. Причем повествование идет от лица умудренного жизнью героя — он ведет рассказ в доверительном тоне, прямо адресуясь к читателям, а внутри его рассказа располагается зона восприятия паренька из 1920-х. И рассказчик не забывает напоминать об исторической дистанции между временем событий и временем повествования: Не хочу также сгущать краски, изображая его, чтобы никто не подумал, будто я стремлюсь теперь, по прошествии многих лет, свести с ним давние счеты. Нет, я хотел бы в меру своих способностей все изобразить точно так, как было на самом деле; Это было — я знаю теперь — наше первое сильное увлечение... И до сих пор мне непонятно, как мог он, не возмущаясь, терпеть наше такое откровенное к нему отношение; Ни нам, ни Ваське Царицыну, ни, может быть, даже заезжему этому лектору не дано было тогда вообразить, через какие еще неслыханные трудности и страдания должен был пройти весь наш народ раньше, чем в историческом далеке забрезжут огни коммунизма.
Отношения же между героем-наблюдателем и главным героем, Венькой Малышевым, на первый взгляд, повторяют привычную схему детективного жанра: опытный детектив и его молодой помощник, — последнему обычно принадлежит роль некоего «мальчика для битья», на фоне его наивных суждений и стандартных решений выгодно смотрится неординарность действий главного героя. Но в повести Нилина диалог этих двух героев менее всего вертится вокруг детективного сюжета — поимки и побега бандита Лазаря Баукина, выслеживания «императора всея тайги Кости Воронцова» и разгрома его банды. Ибо детективному сюжету и материализованному в нем социально-политическому конфликту принадлежит второстепенная роль, точнее — роль повода для разворачивания основного конфликта. А первостепенную роль в «Жестокости» (как и в айтматовской «Джамиле») играет конфликт нравственно-психологический, ибо главным врагом, с которым вступает в борьбу Венька Малышев, оказывается ложь, цинизм и бесчеловечность. И в повести Нилина, так же, как в «Джамиле», конфликт этот приобретает особый драматизм из-за того, что ложь, цинизм и бесчеловечность утверждаются от имени авторитетнейшей для героев инстанции — от имени советской власти и якобы во имя советской власти. Спор идет о том: важны ли моральные нормы для коммунистов или нет? Совместима ли революционная принципиальность с жалостью? Можно ли «в политических интересах сурово наказать одного, чтобы на этом примере научить тысячи»? Можно ли ради утверждения авторитета советской власти ловчить и обманывать? По существу, это полемика об идеалах революции, о том, на каких основах должно строиться социалистическое общество. Эти споры, отнесенные автором в самые первые послеоктябрьские годы, когда только рождалась советская власть, имели колоссальное значение в пору, когда начиналась «оттепель». Тогда подобная постановка вопросов уже была вызовом той особой, советской морали, которая окостенела в формулах «Если надо солгать — солги, если надо убить — убей!», «Если враг не сдается, его уничтожают», «Жалость унижает человека», «И тот, кто сегодня поет не с нами, тот против нас!» и т. п. И для очень многих эти формулы оставались непререкаемыми. Нилинский герой-наблюдатель, молоденький комсомолец, исходит поначалу из стандартов «революционной морали» и в их свете многого не понимает в поведении своего кумира, Веньки Малышева. Ему, например, непонятно, почему Венька жалеет убитого пятнадцатилетнего Зубка, адъютанта атамана Клочкова. Ему непонятно, чего ради Венька так много возится с арестованным Лазарем Баукиным. Логика молодого рассказчика по-революционному проста и ясна: «Все-таки он был конченый, если связался с бандитами» (это о Зубке); «Значит, он настоящий контрик, раз сравнивает советскую власть с Колчаком» (это о Бауки- не). Венька же рассуждает совсем по-другому. Зубка ему жалко потому, что «Клочков мог из него только бандита сделать, а мы бы сделали хорошего парня». Баукин же ему интересен своей самобытностью, крепостью характера, здравомыслием — значит, не пропащий он человек. И эти резоны западают в душу молодого помощника. В своих самооценках он признает первенство Веньки: «...Мы прочитали с ним одни и те же книги. И опыт жизни наш и возраст были почти одинаковы. Но все-таки я считал его старше себя, умнее, опытнее и, главное, принципиальнее». А настоящие, серьезные столкновения у Малышева происходят с корреспондентом губернской газеты Узелковым и с начальником угрозыска. В каждом из них автор персонифицировал действительно самые опасные и могущественные тенденции, набравшие силу в советское время: Узелков — это демагогия, козырянье марксистской фразой, а начальник — это советская бюрократия, для которой главное — создавать видимость благополучия и успеха. Герой-рассказчик оказывается в роли соглядатая, но это соглядатай не безразличный, он активно рефлектирует на все перипетии споров, пропуская через себя аргументы противоположных сторон. Все, что высказывает Венька в полемике то с Узелковым, то с Иосифом Голубчиком, а то и с самим начальником (нередко оформляя мысль в афористической фразе — «А я верю слезам», «Я считаю, врать — это значит всегда чего-то бояться...»), откладывается в душе героя-наблю- дателя и, накапливаясь, формирует его собственную нравственную позицию. Поэтому его душу потрясает самоубийство Малышева, который после ареста Лазаря Баукина, что помог арестовать «императора всея тайги», не смог согласиться с обманом даже во имя «высшей политики». Герой-рассказчик не только воспринимает эту смерть как форму отчаянного и бескомпромиссного протеста против попрания идеалов, в которые Венька и он истово верили, он не только разделяет те нравственные императивы, которым следовал Венька, — и главный из них: «Мы за все в ответе, что есть и было при нас», но и, обогащенный последующим опытом, видит неполноту нравственной доктрины своего старшего друга и развивает ее: «Нет, неверно. Мы должны отвечать за то, что будет после нас, если хотим быть настоящими коммунистами». И однако же благородные декларации, судя по всему, мир не изменили: сюжет воспоминаний героя-наблюдателя трагичен — он завершается сценой похорон Веньки Малышева, итоговые слова рассказчика звучат печально и горько, ибо Узелковы и начальники торжествуют: После этого прошло много лет. Я многое забыл из того далекого времени, о котором шла здесь речь. Я забыл, наверное, даже некоторые важные подробности. Но запомнилось мне особенно крепко, как на кладбище дышали нам в затылки любопытные горожане — обыватели уездного города, где мы были первыми комсомольцами, и как бодро шел после похорон Узелков рядом с нашим начальником. Каждый раз, вспоминая это, я испытываю заново все ощущения того ненастного, печального дня. И чувство скорби, гнева и сожаления до сих пор не ослабевает вр мне. Почему же не восторжествовали благородные нравственные императивы Веньки Малышева и его единомышленников? На этот неотвязный вопрос можно искать ответы в самых разных — политических, социальных, экономических — плоскостях. Но в искусстве прямые ответы — не самый авторитетный способ убеждения, эстетически более убедительны художественные аргументы: стилевая окраска, интонационный строй — в них порой «выговаривается» то, что не поддается логическому постижению. Резюмируя наблюдения над субъектной организацией повествования в повести Нилина, надо отметить, что стилевая окраска речи повествователя и его любимых героев не просто непосредственна, не просто доверительна — она простодушна и даже несколько наивна. Когда герой-наблюдатель отмечает, что в венькиных глазах и сейчас «еще светится детство», когда Венька признается: «Я, например, во все чудеса верю», а позже добавляет: «Я доверчивый очень», то это все, вместе взятое, согласуется и с тем, как Венька и его «хронолог» воспринимают идеи революции. Вот одно из характерных признаний героя-рассказчика: Это может кому-нибудь показаться странным, но я помню: после каждого комсомольского собрания, где лекторы говорили о социализме, нас с Венькой стала охватывать тревога. Нам казалось, что при социализме мы, чего доброго, окажемся самыми отсталыми. Ну, что мы действительно будем делать? Мы даже обыкновенную школу не закончили. А при социализме все будут культурными. Все должны быть культурными. Подобных наивных, даже несколько инфантильно звучащих признаний, по-школьному затверженных революционных формул, прямолинейных толкований революционных лозунгов в устах героев «Жестокости» немало, они характеризуют умонастроения молодых романтиков Октября. В их словесном оформлении идеалы революции открываются перед читателем как прекрасные утопии. Однако сами герои «Жестокости» воспринимают эти утопии абсолютно серьезно. Юношеская жажда идеала и простодушная доверчивость, максималистское отождествление идеалов с реальностью («Но ты, ведь, Венька, все берешь в идеальном виде», — замечают сослуживцы Малышева) —- вот та психологическая и эмоциональная почва, на которой сформировался особый менталитет молодых романтиков революции. И они, эти мальчики, стали «материалом» революции — первыми преданными ей солдатами и первыми преданными ею жертвами. Прекрасные идеалы Веньки Малышева и его единомышленников обнаружили свою утопичность и хрупкость при столкновении с реальностью — с нарождающейся тоталитарной Системой, которая ради самоутверждения цинично пренебрегает нормами нравственности. Для начала «оттепели» такое представление об Октябрьской революции и о судьбах поверивших в нее романтиков, которое «выговорилось» в повести Павла Нилина, было слишком ново и не вполне дошло до сознания первых ее читателей. 5.1.
<< | >>
Источник: Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М.Н.. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы, В 2 т. — Т. 1968. — М.. 2003

Еще по теме Глазами «сочувствующего» (П.НИЛИН, ч:АЙТМАТОВ):

  1. Трансформации «положительного героя» (Д.ГРАНИН, А.ГЕЛЬМАН, Б.МОЖАЕВ, Ч.АЙТМАТОВ и др.)
  2. Россия глазами британцев
  3. Русские глазами британцев
  4. СЕМЬЯ ГЛАЗАМИ РЕБЕНКА
  5. Война глазами юности
  6. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ГЛАЗАМИ И. А. ИЛЬИНА
  7. «Новгородское чудо» глазами американца
  8. 1. Эллинистические Афины глазами современника
  9. Николаевская Россия глазами иностранцев
  10. АНКЕТА «КУРАТОР ГЛАЗАМИ СТУДЕНТА»              |
  11. ПОЛИТИКА И ТЕНДЕР ГЛАЗАМИ ЖЕНЩИН И МУЖЧИН
  12. Ill              часть Подростки глазами взрослых
  13. Глава 5. СТАЛИН ГЛАЗАМИ РУССКИХ КРЕСТЬЯН
  14. СТАРЫЙ ПЕТЕРБУРГ ГЛАЗАМИ ИНОСТРАННЫХ ГОСТЕЙ
  15. Глава третья. Рапалло — иными глазами