>>

СПИНОЗА

Бенедикт, де — еврей по происхождению, впоследствии отступник от иудаизма и, наконец, атеист. Родился в Амстердаме. Он был атеистом, обладавшим совершенно новой системой и методом, хотя основа его учения была общей со многими учениями других древних и новых европейских и восточных философов (А).
Что касается последних, следует прежде всего ...ознакомиться с тем, что я говорю далее относительно теологии одной китайской секты (В).

Я не смог узнать ничего особенного о семье Снинозы, но есть основания полагать, что она была бедная и не слишком известная (С). Спиноза учился латыни у одного врача, преподававшего ее в Амстердаме, очень рано приступил к изучению теологии и потратил на это много лет, после чего полностью посвятил себя изучению философии. Поскольку он имел ум геометра и хотел постичь смысл всех вещей, он скоро понял, что учение раввинов не его удел. Нетрудно понять, что он осуждал иудаизм во многих отношениях, ибо это был человек, не любивший ограничений свободы совести и большой враг скрытности; потому-то он свободно высказывал свои сомнения и свою точку зрения. Говорят, что евреи согласились терпимо относиться [к его взглядам], лишь бы только он пожелал считаться в своих действиях с их обрядностью, и что они даже обещали ему ежегодную пенсию, но он не мог поступить столь лицемерно. Тем не менее он лишь понемногу отдалялся от синагоги и, может быть, еще долго сохранял сдержанность в отно- шёниях с евреями, если бы однажды при выходе из театра на него предательски не напал один еврей, который нанес ему удар ножом. Рана была легкая, но он считал, что злодей намеревался его убить. С тех пор он полностью порвал с евреями, и это было причиной его отлучения.

Я внимательно исследовал соответствующие обстоятельства, но не смог разобраться в них до конца. Спиноза написал на испанском языке апологию своего ухода из синагоги. Это произведение не было напечатано, однако известно, что там было многое из того, что затем появилось в его «Tractatus Theologico-Politicus» \ напечатанном в Амстердаме в 1670 г., книге гибельной и мерзкой, где выступают все те ростки атеизма, которые достигают полного развития в его «Opera posthuma».

Обратившись к изучению философии, Спиноза вскоре почувствовал отвращение к обычным системам и нашел очень подходящей для себя систему г-на Декарта 1.

Он чувствовал столь сильное желание отыскать истину, что в какой-то мере отказался от общества, чтобы всецело отдаться этим поискам. Он не довольствовался тем, что отказался от всяких дел и покинул Амстердам, так как визиты его друзей очень мешали его размышлениям. Он удалился в деревню, где спокойно размышлял и работал над микроскопами и телескопами. Он продолжал такую жизнь и после того, как поселился в Гааге, и ему так нравилось размышлять, приводить в порядок свои мысли и сообщать их друзьям, что он давал очень мало отдыха своей голове и порой проводил [в занятиях] по три месяца, не выходя из своего дома. Несмотря на эту уединенную жизнь, его имя стало пользоваться известностью и уважением. Отовсюду съезжались к нему люди большого ума. По желанию курфюрста Пфальца ему была предложена кафедра философии в Гейдельберге. Он от нее отказался как от занятия, мало совместимого с его желанием исследовать истину без помех. Он заболел изнурительной болезнью, которая свела его в могилу, и умер в Гааге 21 февраля 1677 г. в возрасте немногим более сорока четырех лет. Те, кто был хоть в какой-то мере знаком, со Спинозой, в том числе и крестьяне той деревни, где он жил в уединении в течение некоторого времени, единодушно считают, что это был человек обходительный, приветливый, честный, услужливый и очень порядочный. Это странно, но в сущности не более удивительно, чем тот факт, что есть люди, которые живут очень дурно, хотя и вполне убеждены в истинности Евангелия. Некоторые настаивают на том, что Спиноза, согласно принципу nemo ге- pente turpissimus [никто не становится сразу бесчестным] 2, впадал в атеизм незаметно и был от него очень далек в 1663 г., когда опубликовал «Геометрическое доказательство «Начал» Декарта» 3. Неправильно думать, что злоупотребление некоторыми принципами Декарта оказалось гибельным для Спинозы. Находятся люди, которые считают предшественником «Tractatus Theologico-Politicus» изданное под псевдонимом произведение «De jure ecclesiasliarum» 4, которое было напечатано в 1665 г.
Все те, кто отверг «Tractatus Theologico-Politicus», нашли там семена атеизма, но никто не выявил их так тщательно, как г-н Жан Бреденбург5. Труднее ответить на все спорные вопросы, содержащиеся в этом произведении, чем полностью разрушить систему, изложенную в «Opera posthuma». Ведь это самая чудовищная теория, какую можно себе представить, абсурднейшая, диаметрально противоположная самым ясным представлениям нашего ума (N). Говорили, что провидение особым образом наказало дерзость этого автора, ослепив его настолько, что, пытаясь избежать противоречий, которые могут поставить в затруднение философа, он впал в другие противоречия, справиться с которыми бесконечно более трудно и которые выступают столь явно, что здравый ум не сможет их не признать. Люди, которые сетуют на то, что авторы, пытавшиеся опровергнуть Спинозу, не достигали успеха, смешит вают разные вещи: они хотели бы, чтобы затрудне- ния, вынудившие Спинозу прийти к его взглядам, были полностью устранены (О); но в таком случае им нужно смириться с полным ниспровержением предпосылки, из которой он исходил, что и делают даже самые слабые из его противников (Р). Не следует забывать, что этот безбожник не признавал того, что неизбежно следует из его системы: он высмеивал веру в духов, а ведь ни один философ не имел меньше, чем он, прав отрицать их существование (Q). Он должен признать, что в природе все мыслит и что человек не есть самая просвещенная и самая разумная модификация Вселенной. Он, следовательно, должен признать существование духов. Все рассуждения его сторонников о чудесах представляют собой не что иное, как игру слов (R), и свидетельствуют лишь о том, что их идеи не были отчетливы. Говорят, что он умер убежденным атеистом и принял меры предосторожности, чтобы не выказать слабости на смертном одре... Если бы он рассуждал последовательно, он не объявил бы бессмыслицей боязнь ада (Т). Его друзья утверждают, что из скромности он не хотел дать свое имя секте. Но неверно, что его приверженцы были многочисленны.
Среди тех, кого подозревают в приверженности его учению, очень мало его последователей. Мало тех, кто изучил бы это учение, а среди изучивших мало тех, кто понял бы его и не отверг нагромождения и непостижимые абстракции, встречающиеся там. Но, судя по всему, спинозистами называют всех тех, кто не очень религиозен и не скрывает этого. Так, во Франции называют социнианами5а всех, кого считают неверящими в таинства Евангелия, хотя большая часть этих людей никогда не читала сочинений Социна или его учеников. Кроме того, со Спинозой случилось то, что неизбежно происходит с творцами атеистических систем: они защищаются от некоторых возражений, но затем сталкиваются с другими, более запутанными трудностями. Если они не могут подчиняться ортодоксии, если они так любят спорить, им было бы более удобно не становиться догматиками. Но из всех атеистических теорий гипотеза Спинозы менее всего способна ввести в заблуждение, ибо, как я о ней уже говорил, она ниспровергает самые отчетливые представления, существу- ющие в человеческом рассудке. Возникает множество возражений против этой теории, и Спиноза может лишь давать ответы еще более неясные, чем сами тезисы, которые он должен защищать. Получается, что его яд несет с собой и противоядие. Было бы более опасно, если бы Спиноза приложил все свои силы к тому, чтобы разъяснить теорию, которая пользуется большим успехом у китайцев (X) и весьма отлична от той, о которой я говорю во втором примечании к этой статье. Я узнал весьма любопытную вещь: после того как Спиноза отрекся от иудейского вероисповедания, он открыто исповедовал Евангелие и посещал собрания меннонитов и ар- минианцев 6 Амстердама. Он одобрил даже вероучение, которое ему сообщил один из его близких друзей (Y)...

...Скажем кое-что о возражениях, которые я выдвинул против системы Спинозы. Я мог бы присовокупить к этому весьма обширные дополнения, если бы не считал, что они будут слишком длинны, учитывая характер моего произведения: здесь не место вступать в спор по всем правилам. Я должен был ограничиться общими соображениями, направленными против основ спинозизма и показывающими, что эта система основывается на столь странном предположении, что оно опрокидывает большую часть общепринятых взглядов, считающихся правилом в философских дискуссиях. Опровергать эту систему, противопоставляя ей наиболее очевидные п универсальные аксиомы, как это делалось до сих нор, несомненно, значит выбрать весьма хороший способ нападения на нее, хотя этот способ может быть менее пригоден для исцеления закоренелых спинозистов, чем тот, при котором их заставляли бы понять, что положения Спинозы противоречат друг другу. Предубежденность спинозистов оказалась бы не так сильна, если бы они были вынуждены согласиться, что Спиноза все время противоречит самому себе, плохо доказывает то, что он должен доказать, не дает доказательств там, где они требуются, непоследователен в своих заключениях и т. д. ...Но поговорим о дополнении, которое я хочу дать. Это разъяснение возражения, почерпнутого мной из неизменности бога (СС), и исследование вопроса, истинно ли, как мне говорили, утверждение многих, будто я ничего не понял в учении Спинозы (DD). Это утверждение очень странно, потому что я стремился лишь опровергнуть положение, которое является основой системы Спинозы, и положение, выраженное у' Спинозы самым ясным образом. Я ограничился опровержением того положения, которое точно и ясно установлено как его первый принцип, а именно, что бог является единственной субстанцией, имеющейся во Вселенной, и все другие сущности представляют собой лишь модификацию этой субстанции. Не понимать, что хочет сказать этим Спиноза, значит придавать словам совершенно новое значение, не предупреждая об этом читателей. Это верное средство сделаться непонятным из-за собственной ошибки. Если есть какой-либо термин, употребленный в новом, неизвестном философам смысле, то это, очевидно, модификация. Но каким бы образом его ни употребляли, нужно лишь избегать путаницы. ...Те, кто захочет внимательно исследовать возражения, которые я выдвинул, легко заметят, что я употребил слово модус в том смысле, какой оно должно иметь, и что следствия, которые я вывел, и принципы, которые я применил для опровержения упомянутых следствий, точно соответствуют правилам рассуждения. Я не знаю, есть ли необходимость говорить, что позицию, которую я подвергаю критике и которая всегда казалась мне очень слабой, спинозисты менее всего заботятся защищать (ЕЕ). В заключение упомяну, что, как меня уверяли многие, учение Спинозы, даже рассматриваемое независимо от интересов религии, снискало презрение крупнейших математиков нашего времени 4. Этому легко поверить, если вспомнить две вещи: первое, что нет людей, которые должны быть более убеждены во множественности субстанций, чем те, кто занимается рассмотрением протяженности; второе, что большинство этих господ признает пустоту. А ведь нет ничего более противоположного теории Спинозы, чем утверждение, что все тела не соприкасаются, и никогда не существовало более противоположных систем, чем его система и система атомистов. Спиноза, как и Эпикур, отрицает провидение, но во всем остальном их системы отличаются друг от друга, как огонь и вода...

(А) Он был атеистом, обладавшим совершенно новой системой и методом, хотя основа его учения была общей со многими учениями других древних и новых европейских и восточных философов. Я считаю его первым, кто систематизировал атеизм и сделал из него целостное учение, части которого связаны по способу геометров; но в остальном его понимание не ново. Уже давно считали, что вся Вселенная представляет собой только одну субстанцию и что бог и мир имеют одну сущность...

В основе системы Спинозы лежит учение о мировой душе, которое было столь обычным у древних и составило главную часть системы стоиков. Оно показалось бы более ясным, если бы его объяснили геометры, но так как в сочинениях, где об этом есть упоминание, придерживаются более метода риториков, чем метода догматиков, Спиноза же, напротив, стремится к точности, не пользуясь фигуральными выражениями, которые так часто скрывают от нас подлинные идеи, лежащие в основе учения, то мы находим множество важных различий между его системой и системой мировой души. Те, кто захотел бы утверждать, что спинозизм более последователен, должны были бы также утверждать, что он не столь ортодоксален, ибо стоики не лишали бога провидения. Они соединяли в нем познание всех вещей, в то время как Спиноза наделяет его лишь отдельными и весьма ограниченными знаниями. ...Я отмечу мимоходом глупость тех, кто отстаивает систему мировой души. Они говорят, что все души — и людей, и зверей — суть частицы мировой души, которые присоединяются к мировому целому благодаря смерти тела. Чтобы попытаться нам объяснить это, они сравнивают животных с бутылями, наполненными водой и плавающими в море. Если разбить эти бутыли, заключенная в них вода соединится с водой моря. Это-то и происходит с отдельными душами, говорят они, когда смерть разрушает органы, в которых они были заключены. Некоторые даже говорят, что экстазы, сновидения, усиленные размышления соединяют душу человека с мировой душой, и это при- чина того, что, составляя фигуры геомантии 8, угадывают будущее.

Легко увидеть ошибочность такой параллели. Материя бутылей, плавающих в океане,— это перегородка, мешающая морской воде прикасаться к воде, которой наполнены бутыли. Но если бы имелась мировая душа, она разлилась бы по всем частям Вселенной, и, следовательно, ничто не смогло бы помешать соединению каждой души со своим целым, и смерть не могла бы быть средством соединения...

(В) Toy что я говорю... относительно теологии одной китайской секты. Название этой секты Фо Киао (Foe Kiao). Она была основана среди китайцев с императорского соизволения в 65 г. христианской эры. Ее первым основателем был сын императора Ин-Фам-вама (In fam vam), сначала называвшийся Ксе (Хе), или Ксе-киа (Хе kia), а затем, когда ему было тридцать лет, получивший имя Фо (Foe), т. е. «не-человек» 5.

В «Пролегоменах» иезуитов к учению Конфуция, опубликованных ими в Париже, обстоятельно говорится об этом основателе [религии]. Там говорится 6, что «...в возрасте тридцати лет, проснувшись на рассвете и созерцая планету Венеру, он под этим впечатлением внезапно приобрел совершенное знание первоначала и, исполненный божественного вдохновения или, скорее, заносчивости и безумия, стал поучать людей, заставил их смотреть на себя как на бога и привлек к себе до восьмидесяти тысяч учеников... В возрасте семидесяти девяти лет, чувствуя приближение смерти, он заявил своим ученикам, что сорок лет, в течение которых он проповедовал людям, он не говорил им правду, что он скрывал правду иод пеленой метафор и иносказаний, но что теперь наступило время эту правду им объявить. «Эта правда,— сказал он,—состоит в том, что возлагать надежды можно только на ничто и на пустоту, являющуюся первоначалом всех вещей»». Вот человек, весьма отличающийся от наших вольнодумцев. Они пе- рестают воевать с религией, лишь когда их жизнь приходит к концу; они расстаются со своим вольнодумством, лишь полагая, что приближается время, когда им придется расстаться с этим миром. А Фо, оказавшись в этом положении, лишь начал провозглашать свой атеизм... Его метод явился причиной того, что его ученики разделили его учение на две части: одну, внешнюю, которую проповедуют публично и которой учат народ, другую, внутреннюю, которую заботливо скрывают от простолюдинов и открывают лишь адептам. Внешнее учение, по словам бонз, есть «лишь подобие лесов, на которых строится свод и которые затем, когда строительство завершено, убирают; согласно этому учению, 1) существует реальное различие между добром и злом, справедливым и несправедливым; 2) существует загробная жизнь, в которой люди наказываются и вознаграждаются за то, что они совершили в этой жизни; 3) можно достичь блаженства посредством тридцати двух положений и восьмидесяти достоинств; 4) Фо, или Ксака, есть божество и спаситель людей, он родился из любви к ним, сжалившись над ними, так как он узрел, что они пребывают в заблуждениях, он искупил их грехи, и благодаря этому искуплению они получат спасение после смерти и возродятся к более счастливой жизни в ином мире». К этому прибавляется пять предписаний нравственности и шесть милосердных дел, и тем, кто пренебрегает этими обязанностями, угрожают проклятьем.

«Внутреннее учение, которого никогда не открывают простым людям, так как их надо держать в границах долга посредством страха перед адом и других подобных басен, как говорят эти философы, основательное и истинное. Оно состоит в признании того, что началом и концом всех вещей является некая пустота и реальное небытие. Они говорят, что первые наши предки произошли от этой пустоты и вернулись в нее после смерти, что так же дело обстоит со всеми людьми, все они растворятся после смерти в первоначале; что мы, все элементы и все создания, составляем части пустоты, что, таким образом, существует лишь одна-единственная субстанция, которая различна в отдельных существах благодаря их формам, качествам или внутреннему устройству примерно так же, как вода, которая всегда остается в сущности водой, имеет ли она форму снега, града, дождя или льда».

Если чудовищно утверждать, что растения, звери, люди суть в действительности одно и то же, и основываться на мнении, что все отдельные сущности неразличимы от их начала... то еще более чудовищно говорить, что лежащее в их основе начало не имеет ни мысли, ни силы, ни добродетели. Тем не менее эти философы говорят именно так. Высшее совершенство этого начала они усматривают в бездействии и абсолютном покое... Учепие Спинозы отнюдь не было так абсурдно. Единая субстанция, которую он признавал, всегда действует, всегда мыслит, и он не мог при помощи своих самых общих абстракций лишить ее действенности и мышления. Основы его учения не могли ему позволить сделать это.

Заметим мимоходом, что сторонники Фо проповедовали квиетизм 9, так как они говорили, что все те, кто ищет истинного блаженства, должны быть настолько поглощены созерцанием, чтобы никоим образом не применять свой ум, а при помощи совершенной нечувствительности погрузиться в покой и бездействие первоначала. И это есть истинное средство быть полностью с ним сходным и причастным к счастью. К тому же они хотят, чтобы после достижения этого состояния покоя люди придерживались обычного — с внешней стороны —- образа жизни и учили других общей традиции. И только в частной жизни и для своего личного пользования нужно применять созерцательный устав блаженного бездействия... Те, кто был наиболее горячо привержен этому созерцанию первоначала, образовали новую секту, названную By гей Киао (Vu guei Kiao), т. е. секту птиц, или бездельников [ничего не делающих] nihil agentium...

Если бы мы не знали экстравагантности наших квиетистов, мы подумали бы, что писатели, которые рассказывают нам об этих глубокомысленных китайцах, не сумели ни понять, ни изложить их правильно. Но после того, что происходит среди христиан, вряд ли будет уместно проявлять недоверие к рассказам о глупостях секты Фо Киао или By гей Киао.

Как мне представляется, или то, что эти люди понимают под cum hiu, не выражено точно, или их идеи являются противоречивыми. Хотят, чтобы упомянутые китайские слова означали пустоту и ничто, vacuum и inane, и чтобы эта секта была повержена при помощи аксиомы: из ничего не возникает ничего. Значит, следует утверждать, что, по учению этой секты, небытие есть начало всякого бытия. Я не могу убедить себя в том, что эта секта брала слово небытие в его точном значении; мне представляется, что она понимала его так, как люди, которым говорят, что в пустом сундуке ничего нет. Мы видели, что она приписывает первоначалу такие признаки, судя по которым она представляет его себе как жидкость. Поэтому первоначало, вероятно, не лишено того, что есть грубого и ощутимого в материи. При таком положении дел ученик Конфуция повинен в софизме, называемом ignoratio elenchi [подмена тезиса], ибо он счел, что слово nihil [ничто] означает то, что не имеет никакого существования, в то время как его противники понимали под тем же самым словом то, что не имеет свойств ощущаемой материи. Я думаю, что они понимали под этим словом приблизительно то, что современные философы понимают под словом пространство. Современные философы, говорю я, не желая быть ни картезианцами, ни аристотеликами, утверждают, что пространство отлично от тел и что его протяженность, невидимая, неосязаемая, проницаемая, неподвижная и бесконечная, есть нечто реальное. Ученик Конфуция легко доказал бы, что такая вещь не может быть первоначалом, если она кроме всего прочего лишена активности, как считали китайцы, предававшиеся умозрениям. Протяженность, будь она сколько угодно реальна, не может способствовать созданию какой-нибудь отдельной сущности, если она не движется; и если предположить, что [перво]двигатель отсутствует, то создание Вселенной одинаково невозможно как при наличии бесконечного пространства, так и при его отсутствии. Спиноза не отрицал этот тезис, но не испытывал ли и он затруднений в связи с бездеятельностью первоначала. Абстрактная протяженность, как он ее в общем описывал, является, собственно говоря, лишь идеей пространства, но он добавляет к ней движение, а из этого могут происходить [различные] разновидности материи.

(С) Его семья... была бедная и не слишком известная. Говорят, что Спинозе не на что было бы жить, если бы один из его друзей не оказал ему, по его свидетельству, поддержку. Пенсия, которую предложила ему синагога, позволяет нам думать, что он не был богат.

(М) Все те у кто отверг «Tractaius Theologico-Poli- ticus»y нашли там семена атеизма, но никто не выявил их так тщательно, как Жан Бреденбург...

Поговорим о Жане Бреденбурге. Это был гражданин Роттердама, опубликовавший там в 1675 г. книгу, озаглавленную «Iohannis Bredenburgii enervatio «Tractatus Theologico-Politici», una cum demonstratione, geometrico ordine disposita, Naturam поп esse deum, cuius effati contrario praedictus tractatus unice inititur» ,0. Он сделал совершенно очевидным то, что Спиноза старался завуалировать и скрыть, и основательно это опроверг. Удивительно, что человек, который не был но профессии писателем и имел лишь весьма небольшое образование, смог так тонко постигнуть все принципы Спинозы и удачно их опровергнуть, сведя их после добросовестного анализа в такую систему, где они могли бы лучше всего выявиться. Я слышал об одном довольно необычном факте. Мне рассказали, что этот автор после неоднократных размышлений над своим ответом и над принципами своего противника, наконец нашел, каким образом можно опровергнуть эти принципы доказательствами. И вот он принялся доказывать, что нет другой причины всех вещей, кроме природы, которая существует необходимо и действует благодаря неизменной, неизбежной и непреложной необходимости. Он рассмотрел метод геометров и, построив свое доказательство, всесторонне исследовал его. Он старался найти слабое место и никак не мог придумать какое-нибудь средство разрушить его или даже ослабить. Это его по- настоящему огорчило. Он охал, вздыхал, бранил свой разум и просил самых искусных из своих друзей по- мочь ему отыскать ошибку в этом доказательстве. Бреденбург не позволял переписывать это доказательство, но Франсуа Кюне (Cuper) п, несмотря на запрещение, переписал его. Этот человек, возможно полный авторской зависти, так как он выступал против Спинозы с гораздо меньшим успехом, чем Жан Бреденбург, некоторое время спустя воспользовался сделанной им копией для обвинения Бреденбурга в атеизме. Он опубликовал ее на фламандском языке с некоторыми комментариями; обвиняемый защищался на том же языке; появилось много сочинений обоих, которые я не читал, так как не знаю фламандского языка. Оробио, весьма искусный врач-еврей, и Обер де Верее 12 приняли участие в этой ссоре и стали на сторону Кюпе. Они утверждали, что автор доказательства — спинозист и, следовательно, атеист. Насколько я мог понять со слов Кюпе, Бреденбург защищался, подчеркивая обычное отличие веры от разума. Он настаивал на том, что подобно тому как католики и протестанты верят в таинство троицы, хотя его можно опровергнуть путем естественного света, он верит в свободу воли, несмотря на то что разум предоставляет сильные доказательства того, что все происходит в силу неотвратимой необходимости и, следовательно, что нет религии. Заставить человека сойти с таких позиций нелегко. Можно кричать, что это несерьезно и что наш ум не таков, чтобы можно было принимать за истинное то, что геометрическое доказательство показывает ему как совершенно ложное. Но не значит ли это выступать в качестве судьи в деле, где вас могут упрекнуть в неправомочности? Имеем ли мы право судить о том, что происходит в чужом сердце? Достаточно ли мы знаем человеческую душу, чтобы заявлять, что такие-то сочетания ощущений могут ее исчерпать? Разве мало примеров абсурдных сочетаний, которые гораздо больше приближаются к противоречию, чем сочетания, на которые ссылается Жан Бреденбург? Ибо нужно отметить, что нет никакого противоречия между двумя положениями: 1) свет разума учит меня, что это ложно; 2) однако я верю в это, ибо убежден, что этот свет небезошибочен, и предпочитаю полагаться на доказательство чувств и впечатления сознания, но- роче, на слово божье, а не на метафизическое доказательство. Это не значит верить и не верить в одно и то же время в одну и ту же вещь. Верить и не верить в одно и то же время в одну и ту же вещь невозможно, и никому не должно быть дозволено ссылаться в свое оправдание на такое сочетание. Каков бы ни был человек, о котором я говорю, мы имеем свидетельства того, что религиозные чувства и надежда на другую жизнь стойко держались в его душе вопреки его доказательству. Мне говорили, что во время его последней болезни он вел себя так, что не было оснований сомневаться в искренности [его обращения к религии]. Г-н аббат де Данго 13 говорит о некоторых людях, что у них религия в уме, а не в сердце; они убеждены в ее истинности, хотя их сознания не коснулась любовь к богу. Мне кажется, можно сказать, что есть также люди, у которых религия в сердце, а не в уме. Они упускают ее из виду, когда ищут ее путем человеческих рассуждений: она не выдерживает ухищрений и софизмов их диалектики. Они не знают, за что они, когда они сравнивают «за» и «против». Но как только они перестают спорить и слушаются лишь доказательств чувств, побуждений совести, силы воспитания и т. д., они становятся убежденными сторонниками религии и приспосабливают к ней свою жизнь, насколько человеческая слабость это позволяет.

(N) Самая чудовищная теория... диаметрально противоположная самым ясным представлениям нашего ума. Он полагает 7, что в природе есть только одна субстанция, и эта единственная субстанция наделена бесконечным количеством атрибутов, в том числе протяженностью и мышлением. Исходя из этого, он утверждает, что все тела, имеющиеся во Вселенной, представляют собой модификации этой субстанции как протяженности и что, например, души людей суть модификации этой субстанции как мышления: так что бог, существо необходимое и бесконечно совершенное, есть причина всех вещей, которые существуют, но он не от- личается от них. Есть только одно существо и одна природа, и эта природа производит сама себя и путем внутреннего действия порождает все, что называют созданиями. Активное начало и то, что претерпевает воздействие, производящая причина и действие, порождаемое ею, всегда находятся вместе. Эта субстанция не производит ничего, что не было бы ее собственной модификацией. Вот теория, которая превосходит все нелепости, которые только можно сказать. Самое отвратительное, что языческие поэты осмеливались сочинять о Юпитере и Венере, даже близко не подходит к ужасной идее о боге, которую дает нам Спиноза. Поэты по крайней мере не приписывали богам всех совершающихся преступлений и всех слабостей мира, а ведь, согласно Спинозе, нет другого активного начала, равно как и нет ничего претерпевающего воздействия, кроме бога,— и так обстоит дело по отношению ко всему, что называется тяготами и страданиями, болью физической и болью моральной. Остановимся на нескольких нелепостях его системы.

I. Невозможно, чтобы Вселенная была единой субстанцией или чтобы каждая часть протяженности была части, а все, что имеет части,— сложно. А так как части протяженности не находятся внутри друг друга, то необходимо, чтобы протяженность вообще не была субстанцией или чтобы каждая часть протяженности была особой субстанцией, отличной от всех других. Однако, согласно Спинозе, протяженность вообще есть атрибут субстанции. Он признает вместе со всеми другими философами, что атрибут субстанции реально не отличается от этой субстанции: поэтому нужно признать, что протяженность вообще есть субстанция, из чего следует заключить, что каждая часть протяженности есть особая субстанция. А это разрушает основы всей системы данного автора. Нельзя говорить, что протяженность вообще отлична от субстанции бога, ибо, говоря так, тем самым утверждают, что субстанция сама по себе не является протяженностью; значит, она никогда не может приобрести три измерения, если она их не сотворит, поскольку очевидно, что протяженность может выйти или проистечь из внепространственного пред- мета лишь путем сотворения. Однако Спиноза не считал, что нечто может возникнуть из ничего. Очевидно также, что субстанция, непротяженная по своей природе, никогда не может стать предметом трех измерений, ибо как можно было поместить их в математической точке? Значит, они существовали бы без предмета, а значит, они были бы субстанцией. Отсюда вытекает, что если этот автор допускает реальное различие между субстанцией бога и протяженностью вообще, он обязан сказать, что бог состоит из двух субстанций, отличных друг от друга, а именно из бытия непротяженного и протяженного. А это опять-таки заставляет признать, что протяженность и бог суть одно и то же. Но так как кроме этого он утверждает, что во Вселенной имеется лишь одна субстанция, то следует считать, что протяженность есть простое бытие, столь же лишенное сложности, как и математические точки. Но утверждать это не значит ли смеяться над всеми? Не значит ли это опровергать самые отчетливые идеи, имеющиеся в нашем уме? Разве более очевидно, что число «тысяча» состоит из тысячи единиц, чем то, что тело в сотню дюймов состоит из сотни фактически отличающихся друг от друга частей, каждая из которых имеет протяженность в один дюйм?

Пусть нас не обвиняют в том, что мы против воображения, и не приписывают нам предубеждений, исходящих от чувств, ибо наиболее умозрительные и нематериальные понятия заставляют нас видеть с исключительной ясностью, что существует весьма реальное различие между вещами, из которых одна обладает качеством, а другая не обладает. Схоластам превосходно удалось показать характер и выявить безошибочные признаки этого различия. Они говорят нам, что если можно утверждать об одной вещи то, чего нельзя утверждать о другой, то они различны; вещи, которые могут быть отделены друг от друга по времени или месту, различны. Применяя эти признаки к дюжине дюймов одного фута протяженности, мы находим между ними действительное различие. Я мог бы утверждать о пятом, что он примыкает к шестому, и мог бы отрицать это, говоря о первом и о втором и Т. Д. Я МОГ бы ІІЄ- реместить шестой на место двенадцатого, значит, его можно отделить от пятого. Заметьте, Спиноза не мог отрицать того, что признаки различия, применяемые схоластами, совершенно правильны, ибо только по этим признакам узнают, что камни и животные не являются одним и тем же модусом бесконечной сущности. Значит, он признает, скажут мне, что существует некоторая разница между вещами. Он хорошо делает, что признает это, ибо он не так туп, чтобы думать, будто нет никакой разницы между ним и тем евреем, который нанес ему удар ножом, или что его кровать и его комната во всех отношениях являются той же самой сущностью, что и китайский император. Что же он говорил? Сейчас вы это увидите: он учил, что два дерева представляют собой не две части протяженности, а две модификации. Вас удивит, что он трудился столько лет, чтобы придумать новую систему, причем одним из главных устоев ее должно быть мнимое различие между словом часть и словом модификация. Мог ли он надеяться действительно получить какое-то преимущество от такого изменения слова? Он избегает слова часть, когда ему желательно это, он подменяет его словом модус, или модификация; что это дает для дела? Пропадают ли идеи, которые связываются со словом часть? Не применяются ли они к слову модификация? Являются ли признаки различия, когда материю делят на модификации, менее реальными или менее очевидными, чем когда ее делят на части? Рассмотрим все это. Идея материи всегда остается идеей сложной сущности, идеей скопления множества субстанций. Вот как это можно доказать.

Модусы представляют собой сущности, которые не могут существовать без субстанции, их модифицирующей; значит, необходимо, чтобы субстанция находилась всюду, где есть модусы; необходимо даже, чтобы она численно возрастала пропорционально тому, как численно возрастают несовместимые друг с другом модификации. Отсюда следует, что всюду, где есть пять или шесть таких модификаций, есть также пять или шесть субстанций. Очевидно, что ни один спинозист не может отрицать, что квадрат и круг несовместимы в одном и том же куске воска. Значит, необходимо, чтобы субстанция, модифицируемая в виде квадрата, не была той же самой субстанцией, что и та, которая модифицирована в виде круга. Поэтому, когда я вижу круглый стол и квадратный стол в одной комнате, я могу утверждать, что протяженность, являющаяся предметом круглого стола, представляет собой субстанцию, отличную от протяженности, являющейся предметом другого стола; ведь в противном случае квадрат и круг определенно находились бы в одно и то же время в одном и том же предмете, а это невозможно. Железо и вода, вино и дерево несовместимы, значит, они требуют предметов, различных нумерически. Нижний конец забитой в реке сваи не является тем же модусом, что и верхний: первый окружен землей, в то время как последний окружен водой. Значит, они допускают два противоречивых атрибута, так как быть окруженным землей не то же, что быть окруженным водой. Отсюда предмет, который они модифицируют, имеет по крайней мере две субстанции, так как одна субстанция не может быть сразу модифицирована и акциденцией, окруженной водой, и акциденцией, которая не окружена водой. Это показывает, что протяженность состоит из различных субстанций, число которых равно числу модификаций.

II. Если нелепо делать бога протяженным, так как это лишает его простоты, и составлять его из бесконечного числа частей, то что скажем мы по поводу теории, которая сводит его к материи, самой презренной из всех сущностей, той, которую почти все древние философы ставили непосредственно над ничто? Кто говорит материяу тот говорит: место всякого рода изменений, поле битвы противоположных причин, предмет всякого уничтожения и всякого возникновениясловом, это бытие, природа которого больше всего несовместима с неизменностью бога. Однако спинозисты утверждают, что она не претерпевает никакого деления. Они отстаивают это при помощи самой вздорной и надуманной уловки, какую только можно встретить: они лишь утверждают, что для того, чтобы материя была разделена, нужно, чтобы одна из ее частей была отделена от дру- іих при помощи пустого пространства, а этого никогда не происходит. Конечно, это очень плохое определение деления. Мы реально отделены от наших друзей не только, когда промежуток, который нас разделяет, занят вереницей других людей, но и когда он пуст. Путают и идеи, и язык, когда уверяют нас, что материя, превращенная в пепел и дым, не претерпевает деления. Но что получится, если мы откажемся от преимущества, которое нам дает ошибочная манера спинозистов определять делимое? Не останется ли у нас достаточно доказательств изменчивости и тленности спинозовского бога? Все люди имеют совершенно ясную идею неизменности: они понимают под этим словом сущность, которая никогда не приобретает ничего нового, которая никогда не теряет того, что однажды имела, которая всегда одна и та же и в отношении субстанции, и в отношении способа бытия. Ясность этой идеи позволяет понимать совершенно определенно то, что является изменчивой сущностью: это ие только сущность, существование которой может начинаться и кончаться, но и сущность, которая, существуя всегда, поскольку речь идет о ее субстанции, может последовательно претерпевать множество модификаций и терять акциденции или формы, которые она порой имела. Все древние философы признавали, что эти непрерывные возникновение и уничтожение, замечаемые в мире, не производят л не разрушают никакой части материи, а отсюда следует, по их словам, что материя песотворима и неуничтожимо,, поскольку речь идет о ее субстанции, хотя она и является субъектом всяких возникновений и всяких уничтожений. Та самая материя, которая стала огнем в этот час, прежде была древесиной: все ее существенные признаки остаются теми же и в форме древесины, и в форме огня. Следовательно, она теряет и приобретает лишь акциденции и способы бытия, когда древесина превращается в огонь, хлеб в плоть, плоть в землю и т. д. Как бы то ни было, это наиболее яркий и подходящий пример изменчивой сущности и действительного субъекта всевозможных внутренних изменений. Я говорю внутренних, так как различные формы, в которых материя существует, не похожи на разнооб- разие одежд, в которых комедианты показываются в театре. Тела этих комедиантов могут существовать без какого-либо изменения в тысяче видов одеяний; сукно и холст, шелк и золото не соединяются с тем, кто их носит. Они всегда чужды телам и являются лишь внешним украшением. А формы, которые возникают в материи, едины с ней внутренне и проницаемы, она — их субъект присущности, и, согласно настоящей философии, нет другого различия между формой и материей, кроме того, которое имеется между модусом и модифицированной вещью. Отсюда вытекает, что бог спинозистов есть действительно изменяющаяся сущность, которая непрерывно проходит через различные состояния, внутренне и реально отличающиеся друг от друга. Значит, нет сущности в высшей степени совершенной, у которой «нет изменения и тени перемены» 8 (см. далее прим. СС)...

III. Мы увидим еще более чудовищные нелепости, если рассмотрим бога Спинозы как субъекта всяких модификаций мысли. Весьма трудно соединить протяженность и мысль в одной субстанции, так как речь идет здесь не о таком сплаве, как в металлах, а о такой смеси, как смесь воды и вина. Это требует помещения одного рядом с другим. Но смесь мышления и протяженности должна быть тождеством: мыслящий и протяженный суть два атрибута, отождествляемые с субстанцией, поэтому они тождественны между собой, что вытекает из основного, [наиболее] существенного правила человеческого рассуждения. Я уверен, что, если бы Спиноза нашел такую путаницу у другой секты, он счел бы ее недостойной своего внимания, но он иначе отнесся к самому себе; ведь верно, что те, кто прене- брежительнейшим образом критикуют мысли ближнего, весьма снисходительно относятся к собственным мыслям. Несомненно, Спиноза насмехался над таинством троицы и удивлялся, что множество людей смеет говорить о конечной природе трех ипостасей и: и это делал он, который, кстати сказать, наделял божественную природу столькими лицами, сколько людей на земле.

Он считал дураками тех, кто, допуская [таинство] пресуществления, говорит, что один человек может сразу быть во многих местах — жить в Париже, быть мертвым в Риме и т. д.,— он, который утверждал, что единая и неделимая протяженная субстанция есть одновременно повсюду, здесь холодная, там горячая, здесь грустная, там веселая и т. д... Нельзя, не уклоняясь от истины, приписывать одному и тому же предмету, в одном и том же отношении, в одно и то же время два противоположных предиката. Например, нельзя сказать, не солгав: Пьер чувствует себя хорошо, Пьер сильно болен; он отрицает это, и он это утверждает. Разумеется, предикаты должны всегда иметь одно и то же отношение [к субъекту] и один и тот же смысл. Спинозисты разрушают эту идею и фальсифицируют ее так, что неизвестно, откуда они могут взять характерные признаки истины; ибо если бы подобные положения были искажены, то нельзя было бы ручаться за истинность чего бы то ни было. Стало быть, совершенно нельзя рассчитывать на то, чтобы [по правилам] вести диспут с ними: ведь, если они способны отрицать это, они будут отрицать любой другой довод, на который им сошлются. Покажем, что упомянутая аксиома 9 оказывается чем-то весьма ошибочным в их системе и примем сначала за неоспоримое положение, что все названия, которые дают предмету, чтобы обозначить или то, что он делает, или то, что он претерпевает, соответствуют в собственном смысле и физически его субстанции, а не его акциденциям. Когда мы говорим, что железо твердое, оно тяжелое, оно тонет в воде, оно рассекает дерево, мы не собираемся сказать, что его твердость тверда, что его тяжесть тяжела и т. д. Говорить так было бы нелепо. Мы хотим сказать, что протяженная субстанция, которая составляет железо, оказывает сопротивление, что она имеет вес, опускается под воду, рассекает дерево. Также, когда мы говорим, что человек отрицает, утверждает, сердится, ласкает, хвалит и т. д., мы связываем это с субстанцией его души, а не с его мыслями, поскольку они являются акциденциями или модификациями. Значит, если бы было верно, как утверждает Спиноза, что люди представляют собой модусы бога, то ошибались бы, говоря: Пьер это отрицает, он хочет этогоу он утверждает какую-то вещь. Ибо, согласно его системе, действительно отрицает, хочет, утверждает бог, и, следовательно, все наименования, вытекающие из мышления всех людей, относятся в собственном смысле и физически к субстанции бога. А отсюда следует, что бог ненавидит и любит, отрицает и утверждает одни и те же вещи в одно и то же время и согласно всем условиям, требуемым для того, чтобы правило, которое я изложил относительно противоположных предикатов, было ложно. Ибо нельзя отрицать, что, Согласно всем этим условиям, принимаемым со всей серьезностью, некоторые люди любят и утверждают то, что другие люди ненавидят и отрицают. Пойдем дальше: согласно всем этим условиям, противоречивые предикаты соответствуют в одно и то же время разным людям, значит, нужно, по системе Спинозы, чтобы они соответствовали той единственной и неделимой субстанции, которую называют богом. Выходит, что бог в одно и то же время совершает акт желания и не совершает его по отношению к тому же самому предмету. Значит, подтверждаются два противоречивых предиката, что является ниспровержением первых принципов метафизики. Я хорошо знаю, что в спорах о пресуществлении прибегают к уловке, которая может помочь спинозистам; говорят, что если Пьер хотел в Риме тОу чего он не хотел бы в Париже, то противоречивые предикаты хотеть и не хотеть неприменимы к нему, ибо, допустив, что Пьер хочет в Риме, говорить, что он не хочет, значит лгать. Позволим спинозистам прибегнуть к этой тщетной уловке; скажем только, что, так же как квадратный круг есть противоречие, так представляет собой противоречие и субстанция, когда в ней имеется и любовь, и ненависть в одно и то же время по отношению к одному и тому же объекту. Квадратный круг — это круг и не круг: вот противоречие во всех формах; он будет кругом, согласно допущению, и не будет им, потому что квадрат по сути дела исключает круг. Я говорю здесь в равной мере и о субстанции, которая не- навидит и любит одну и ту же вещь; она любит ее и не любит, ничто не устраняет противоречия; она любит, ибо это предполагается; она не любит, ибо ненависть по существу исключает любовь. Вот что представляет собой ложная утонченность. Спиноза не может выносить ни малейшей неясности, ни перипатетизма, ни иудаизма, ни христианства, и в то же время он принимает всем сердцем гипотезу, которая соединяет два столь противоположных предмета, как квадрат и круг, и заставляет бесконечное множество взаимно несоответствующих и несовместимых признаков, равно как и все разнообразные и противостоящие друг другу мысли рода человеческого, совмещаться одновременно посредством одной и той же весьма простой и неделимой субстанцией. Обычно говорят: quot capita tot sensus,— сколько голов, столько мнений, но, согласно Спинозе, все мнения находятся в одной-единственной голове. Просто изложить такие вещи значит опровергнуть их, ясно показать их противоречивость, ибо это значит продемонстрировать или что нет ничего невозможного даже в том, что два и два равняется двенадцати, или что во Вселенной имеется столько субстанций, сколько предметов, которые не могут получать в одно и то же время одно и то же наименование.

IV. Но если в физическом смысле величайший вздор утверждать, что простой и единый субъект объемлет и одно и то же время мысли всех людей, то это утверждение — отвратительная мерзость, если рассматривать его с точки зрения морали. Как! Сущность бесконечная, сущность необходимая, сущность в высшей степени совершенная не является прочной, постоянной и неизменной? Что я говорю, неизменной? Она не бывает одной и той же ни один миг; ее мысли следуют доуг за другом без остановки; одна и та же пестрота страстей и чувств не повторяется дважды. Это трудно себе представить, но вот что еще хуже. Эта постоянная изменчивость во многом не допускает единообразия в том смысле, что всегда на одну хорошую мысль бесконечная сущность имеет тысячу глупых, нелепых, порочных, мерзких. Она производит в самой себе все глупости, все бредни, все гадости, все несправедливости рода человеческого. Поэтому она не только действующая причина, но также и пассивный объект (subjectum inhaesionis): она соединяется с этими гадостями посредством самого тесного союза, который только можно себе представить, ибо это проникающий союз или, скорее, настоящее тождество, потому что модус фактически не отличается от модифицированной субстанции. Многие великие философы, не сумев понять, как с существом в высшей степени совершенным можно совместить тот факт, что это существо мирится с существованием человека столь злого и столь несчастного, предположили наличие двух начал — доброго и злого 10. А здесь перед нами философ, признающий прекрасным, что бог есть и творец всех преступлений и несчастий человеческих, и жертва этих преступлений и несчастий. То, что люди ненавидят друг друга, убивают друг друга из-за угла, соединяются в армии, чтобы убивать друг друга, что победители иногда пожирают побежденных,— это само собой разумеется, ибо предполагается, что они отличны друг от друга и что твое и мое вызывают в них противоположные страсти. Но то, что люди суть лишь модификации одной и той же сущности и действует, следовательно, только бог, который, модифицируясь в турка и модифицируясь в венгра, ведет войны и сражения,— это превосходит все уродства и умопомрачительную разнузданность самых безумных голов, которые когда-либо попадались в домах сумасшедших. Заметьте, что, как я уже говорил, модусы ничего не делают, а действуют и испытывают воздействие одни лишь субстанции. Предложение сладость меда ласкает язык истинно лишь постольку, поскольку оно означает, что протяженная субстанция, составляющая мед, ласкает язык. Таким образом, в системе Спинозы все те, кто говорит немцы убили десять тысяч турок, говорят неправильно, если только они под этим не понимают, что бог, модифицировавшийся в немцев, убил бога, модифицировавшегося в десять тысяч турок; а поэтому все предложения, при помощи которых выражают все, что делают люди друг против друга, не имеют другого истинного смысла, кроме того, что бог ненавидит сам себя; он просит у себя благодати для самого себя и себе в ней отказывает; он себя преследует, он себя убивает, он себя поедает 11, он на себя клевещет, он отправляет себя на эшафот и т. д. Было бы менее непостижимо, если бы Спиноза представлял себе бога как совокупность различных частей, но он свел его к полнейшей простоте, к единству субстанции, к неделимости. Значит, он высказывает самые отвратительные и дикие нелепости, которые можно себе представить, гораздо более смехотворные, чем выдумки поэтов о языческих божествах. Меня удивляет, что он или не заметил их, или, увидев их, из упрямства отстаивал свой принцип. Здравомыслящий человек предпочел бы рыть землю зубами и ногтями, чем выдвигать гипотезу столь оскорбительную и абсурдную, как эта. V. Еще два возражения. Были философы достаточно безбожные, чтобы отрицать, что есть бог, но они не доводили свое сумасбродство до того, чтобы говорить, что, если он существует, он не является существом совершенно счастливым. Величайшие скептики древности говорили, что все люди имеют идею бога, согласно которой он представляет собой существо живое, счастливое, нетленное, блаженное и не подверженное ничему дурному... Счастье было наименее отделимым свойством среди тех, которые охватывались идеей бога; те, кто лишал бога власти над миром и управления им, оставляли ему по крайней мере блаженство и бессмертное наслаждение; те, кто делал его подверженным смерти, говорили но крайней мере, что он счастлив всю жизнь. Это, несомненно, было нелепостью, похожей на безумне,— не соединять в божественной природе бессмертие и счастье. Плутарх очень хорошо опровергает эту нелепость стоиков... Его рассуждение несовместимо с гипотезой, что бог подвержен смерти как в своих частях, так и в своих модусах, что он является как бы матерней возникновения и уничтожения, что он разру- шает свои модусы, что он поддерживает себя этим разрушением и т. д... Но как бы ни была безрассудна фантазия стоиков, она не лишает богов их счастья во время жизни. Спинозисты, может быть, единственные, кто свел божество к убожеству. И какому убожеству? Порой столь великому, что бог впадает в отчаяние и готов уничтожить себя, если бы только это было в его силах; он старается это сделать, он лишает себя всего, чего только может, он вешает себя, он низвергает себя, не будучи больше в состоянии выдерживать страшную скорбь, которая его пожирает. Это не разглагольствования, а точный и философский язык. Ведь, если человек является лишь модификацией, он ничего не делает: сказать, что радость радостна, печаль печальна,— значит сказать фразу наглую, шутовскую, смехотворную. Подобной фразой в системе Спинозы является утверждение, что человек думает, человек скорбит, человек вешается и т. д. Все эти предложения должны быть сказаны о субстанции, для которой человек является лишь модусом. Как можно представить себе, что независимая природа, существующая сама по себе, обладающая бесконечным совершенством, подвержена всем несчастьям рода человеческого? Если бы какая-то другая природа заставила ее предаваться печали, чувствовать боль, не сочли бы особенно странным, что она действует таким образом, чтобы сделать себя несчастной; сказали бы: ей пришлось подчиниться превосходящей силе, очевидно, она причиняет себе зло в виде камней в почках, резей, горячки, бешенства для того, чтобы избежать большего зла. Но она одна во Вселенной, ничто не имеет над ней власти, ничто к ней не взывает, ничто ее не молит. Это ее собственная природа, скажет Спиноза, заставляет ее причинять самой себе при некоторых обстоятельствах большое огорчение и весьма чувствительную боль. Но, спрошу я его, не находите ли вы нечто чудовищное и непостижимое в такой фатальности?

Весьма сильные доводы, которые ниспровергают учение, согласно которому наши души являются частью бога, еще более основательны, если применить их против Спинозы. В одном произведении Цицерона Пифа- гору возражают, что из упомянутого учения вытекают три явные ошибки: 1) божественная природа была бы разорвана на куски; 2) она была бы несчастна столько же раз, сколько и люди; 3) человеческий дух знал бы все, являясь богом...

33

2 ГІ. Бейль, т. 2

VI. Если бы я не помнил, что я не пишу книгу против этого человека, а только делаю мимоходом несколько небольших замечаний, я нашел бы достаточно много других нелепостей в его системе. Однако закончу вот чем. Он выдвинул гипотезу, которая делает смехотворным весь его труд, и я твердо убежден, что на каждой странице его «Этики» можно найти жалкую галиматью. Прежде всего я хотел бы знать, чего он хочет, когда отбрасывает некоторые учения и предлагает другие. Хочет ли он познать истину? Хочет ли он опровергнуть заблуждения? Но вправе ли он говорить, что имеются заблуждения? Не являются ли идеи обыкновенных философов — евреев и христиан, так же как и идеи его «Этики», модусами бесконечной сущности? Не представляют ли они собой реальности, столь же необходимые для совершенства Вселенной, как и все его размышления? Не проистекают ли они из необходимой причины? Как же осмеливается он утверждать, что там есть вещи, требующие исправления? Во-вторых, не утверждает ли он, что природа, модусами которой они являются, действует с необходимостью, что она всегда идет прямой дорогой и не может ни уклониться в сторону, ни остановиться, и, поскольку она единственная во Вселенной, никакая внешняя причина никогда ее не остановит и не изменит ее путь. Нет ничего более бесполезного, чем наставления этого философа: хорошо ему, являющемуся лишь модификацией субстанции, предписывать бесконечному существу, что оно должно делать! Слышит ли его это существо? А если слышит, может ли оно извлечь из этого пользу? Не действует ли оно всегда в соответствии со своими силами, не зная, ни куда оно идет, ни что оно делает? Такой человек, как Спиноза, оставался бы совершенно спокоен, если бы он рассуждал правильно. Если возможно, чтобы установилось такое-то положение, сказал бы он, необходимость природы установит его без моих сочине- ний; если это невозможно, то все мои сочинения ничем здесь не помогут.

(О) Они хотели бы, чтобы были полностью устранены затруднения, вынудившие Спинозу прийти к его взглядам.

2*

35 Мне кажется, не ошибаются, когда предполагают, что Спиноза бросился в бездну [противоречий], так как не смог понять ни то, что материя вечна и отлична от бога, ни то, что она создана из ничего, ни то, что бесконечный и совершенно свободный дух, создатель всех вещей, смог создать такое произведение, как мир. Материя, которая, существуя необходимо, тем не менее лишена активности и подчинена власти другого начала, не является объектом, с которым мог бы примириться разум. Мы не видим никакого соответствия между тремя упомянутыми качествами; логика опровергает такое объединение: материя, созданная из ничего, непостижима, несмотря на усилия, предпринимаемые, чтобы создать себе представление об акте воли, который превращает в реальную субстанцию то, чего ранее совсем не существовало. Этот принцип древних ex nihilo nihil fit,— из ничего не возникает ничего, беспрестанно предстает перед нашим воображением и сверкает так ярко, что заставляет нас отказаться от попыток постичь сотворение мира как раз в тот момент, когда мы начинаем что-то понимать в сотворении. Наконец, то обстоятельство, что бесконечно добрый, бесконечно праведный, бесконечно свободный бог, имея возможность сделать свои создания постоянно праведными и счастливыми, предпочитает, чтобы они были преступными и вечно несчастными,— это составляет затруднение для разума, тем более что он не может понять, как согласовать свободу человека 12 с тем фактом, что человек был извлечен из небытия. А без этой согласованности разум не способен понять, как человек может заслуживать какое- нибудь наказание при свободном, добром, святом и справедливом провидении. Вот вам три затруднения, которые обязывают Спинозу искать новую систему, в которой бог не был бы отличен от материи и в которой он действовал бы с необходимостью, полностью применяя свои силы, не вне самого себя, а в самом себе. Из данного предположения вытекает, что эта необходимая причина, не ставящая никаких пределов своему могуществу и принимающая за правило своих действий не доброту, не справедливость, не знание, а только бесконечную силу своей природы, должна была модифицироваться в соответствии со всеми возможными реальностями. Так что если заблуждения и преступления, горести и печали являются модусами столь же реальными, как истины, добродетели и удовольствия, то Вселенная должна содержать все это. Спиноза полагал, что таким образом удастся отвести возражения манихейцев против единства этого начала: указанные возражения имеют силу лишь при предположении, что единое начало всех вещей действует по выбору, что оно может делать или не делать то или иное и что оно ограничивает свое могущество, следуя правилам доброты и справедливости или зову зла. Предположив это, мы спрашиваем: если это единое начало доброе, то откуда берется зло? Если же оно злое, то откуда берется добро? Спиноза ответил бы: если мое единое начало имеет силу делать зло и добро и делает все, что оно может делать, то необходимо, чтобы во Вселенной существовали и добро, и зло. Взвесьте, пожалуйста, на точных весах три затруднения, которых он хотел избежать, а также нелепые и омерзительные последствия выдвинутой им гипотезы, и вы найдете, что его выбор не является ни выбором доброго, ни выбором умного человека. Он допускает вещи, о которых можно самое большее сказать, что слабость нашего разума не позволяет ясно понять, возможны ли они, и он примешивает к ним другие вещи, невозможность которых очевидна. Есть большая разница между непониманием возможности предмета и пониманием его невозможности. Но заметьте несправедливость читателей: они хотят, чтобы все, кто пишет против Спинозы, были обязаны разжевывать и доводить до предельной ясности истины, которые нельзя понять, и противоречия, которые появились в других местах. И поскольку они не находят этого в сочинениях атттиспинозистов, они заявляют, что последние не справились со своей задачей. Не достаточно ли ниспроверг- нуть построение этого атеиста? Здравый смысл требует, чтобы обычай поддерживался против посягательств поборников новшеств, если только последние не вводят нечто лучшее. И когда их идеи дают не больше, чем уже имеющиеся установления, они заслуживают быть отброшенными, если даже они не хуже, чем заблуждения, с которыми они борются. Нужно сказать этим людям: подчинитесь обычаю или дайте нам что-нибудь получше. Еще более веские основания имеются для того, чтобы отбросить систему спинозистов, ибо она освобождает нас от некоторых затруднений, лишь чтобы привести к еще более безысходной путанице. Если бы затруднения были одинаковы у одной и у другой стороны, то следовало бы встать на сторону обычной системы, потому что помимо того преимущества, что мы ею уже обладаем, она имела бы еще то преимущество, что в ней содержится обещание великих благ в будущем и она предоставляет нам множество средств утешения в горестях этой жизни. Какое утешение среди этих невзгод льстить себя надеждой, что мольбы, которые обращают к богу, будут услышаны и что во всяком случае бог зачтет нам наше тернение и даст нам славное вознаграждение! Великое утешение иметь возможность льстить себя надеждой, что другие люди будут сообразовываться с велениями своей совести и со страхом божьим. Это позволяет сказать, что общепринятая система взглядов является сразу и более истинной, и более удобной, чем система безбожия. Таким образом, чтобы иметь полное право отбросить систему Спинозы, достаточно сказать, что против нее можно выдвинуть не меньше возражений, чем против христианской системы. Следовательно, всякий автор, который показывает, что спинозизм неясен и ошибочен в своих главных посылках и что он запутывается в немыслимых нелепостях и приводит к следствиям, которые противоречат его посылкам, должен считаться опровергнувшим его, хотя бы он и не ответил на все возражения Спинозы. Сведем все к немногим словам. Общепринятая обычдая система при сравнении с системой спинозистов в том, в чем она ясна, является для нас более несомненной; если же их сравнивать в том, в чем они не- ясны, то общепринятая оказывается менее противоречащей естественному свету. Кроме того, общепринятая система обещает нам бесконечное благо после смерти и доставляет нам много утешений в этой жизни, в то время как система спинозистов ничего нам не обещает вне этого мира и лишает нас веры в наши молитвы и в угрызения совести нашего ближнего. Следовательно, общепринятая система предпочтительнее.

(Р) ...как это сделали даже самые слабые из его противников...

Мне следует здесь привести пример ошибочности его основных положений: это покажет, насколько легко опровергнуть его систему. Его пятое положение содержит следующие слова: «In rerum natura поп possnnt dari duae aut plures substantiae ejusdem naturae seu attributi» 15. Это самая прочная основа воздвигнутого Спинозой здания. И это же его ахиллесова пята. Это столь ничтожный софизм, что его сможет понять любой новичок, изучивший то, что называют parva logicalia, или пять правил Порфнрня 16. Все, обучающие схоластической философии, объясняют сначала своим слушателям, что такое род, вид, индивид. Достаточно этого урока, чтобы сразу понять уловку Спинозы. Нужно лишь небольшое distinguo [различаю], изложенное в следующих словах: Non possunt dari plures substantiae ejusdem nu- mero naturae sive attributi, concedo; non possunt dari plures substantiae ejusdem specie naturae sive attributi, nego 17.

Что мог бы сказать Спиноза против такого толкования? Не следует ли ему признать это толкование по отношению к модусам? Не является ли, согласно Спинозе, человек видом модификаций? И не относится ли Сократ к этому виду? Захочет ли он [Спиноза], чтобы ему говорили, что Бенедикт Спиноза и еврей, нанесший ему удар ножом, представляют собой не два модуса, а только один? Это могло бы быть неоспоримо, если бы его доказательство единства субстанции было правильным. Но поскольку оно доказывает слишком много, утверждая, что во Всел-енной может быть только одна модификация, то его следует с самого начала отбросить. Спинозе следовало бы знать, что слово idem имеет два значения: или тождество, или подобие. Такой-то, скажем, родился в тот же самый день, что и его отец, и умер в тот же день, что и его мать. По отношению к человеку, который родился 1 марта ^1630 г. и умер 10 февраля 1655 г., и отец которого родился 1 марта 1610 г., а мать умерла 10 февраля 1655 г., предложение будет истинным, согласно двум значениям слова тот же самый. Его понимают как подобный в первой части этого предложения, но не во второй. Пифагор и Аристотель, согласно системе Спинозы, были двумя подобными модусами. Каждый обладал всей природой модуса и тем не менее отличался от другого. Скажем то же о двух субстанциях: каждая обладает всей природой и всеми признаками субстанции, и тем не менее они представляют собой не одну субстанцию, а две...

В нашем уме мало идей, которые были бы более ясньї, чем идеи тождества. Я согласен, что их путают и очень плохо употребляют в обычном языке: люди, реки и т. д. считаются теми же самыми людьми и теми же самыми реками в течение многих веков. Тело человека считается тем же самым телом в течение шестидесяти или более лет. Но эти принятые в обычной речи неправильные выражения не освобождают нас от неоспоримого правила тождества; они не вытесняют из наших душ эту идею. Вещьу относительно которой можно отрицать или утверждать то, чего нельзя отрицать или утверждать относительно другой вещи, отличается от последней. Если все признаки времени, места и т. д., соответствующие одной вещи, соответствуют также другой, обе вещи суть одно и то же. Но, несмотря на ясность этих идей, находились великие философы, которые заблуждались относительно этого и сводили к единству все души и все умы, хотя и признавали, что одни были соединены с телами, с которыми другие соединены не были. Это мнение было настолько обычным в Италии в XVI в., что папа Лев X 18 счел себя обязанным осудить его и подвергнуть тяжелым наказаниям всех тех, кто его распространял...

(Q) Не было философа, который имел бы меньше права отрицать привидения... Когда полагают, что в высшей степени совершенный дух извлек создания из

Лона небытия, не будучи побужден к этому своей природой, а действуя по свободному выбору своей доброй воли, можно отрицать, что это были ангелы13. Если вы спросите, почему такой создатель не произвел иного духа, кроме души человека, вам ответят, что такова была его воля,— stat pro ratione voluntas 18a. Ничего разумного вы не сможете противопоставить этому ответу, если только не докажете, что ангелы существуют. Но когда полагают, что создатель не действовал свободно, что он без разбора и без порядка исчерпал все свое могущество и что к тому же мысль есть один из его атрибутов, то смешно утверждать, что не существует духов. Следует верить, что мысль создателя модифицируется не только в телах людей, но также повсюду во Вселенной и что помимо животных, которых мы знаем, в ней есть много такого, чего мы совсем не знаем и что настолько превосходит нас в знаниях и злобе, насколько мы превосходим в этом отношении собак и быков. Ибо было бы менее разумно представлять себе, что ум человека есть наиболее совершенная модификация, которую могло произвести бесконечное существо, применяя все свои силы. Мы не представляем себе никакой естественной связи между рассудком и мозгом; поэтому-то должны верить, что создание без мозга также способно мыслить, как создание, организованное так же, как и мы. Что же могло заставить Спинозу отрицать то, что говорят о духах? 14 Почему он считал, что в мире нет ничего, что было бы способно вызвать в механизме нашего [тела] вид призрака, произвести шум в комнате и обусловить все волшебные явления, о которых упоминается в книгах? Разве он считал, что для произведения всех этих действий нужно иметь тело столь же массивное, как тело человека, и что в этом случае духи не могли бы витать в воздухе, или входить в наши дома, или исчезать у нас на глазах? Но эта мысль была бы смешна: плоть, из которой мы состоим, является скорее не помощью, а помехой для духа и для силы. Я имею в виду посредствующую силу или способность применять самые подходящие орудия для того, чтобы произвести значительные действия. Именно эта способность порождает самые удивительные поступки человека. Об этом свидетельствуют тысячи и тысячи примеров.Один инженер, маленький, как карлик, худой, бледный, делает больше, чем две тысячи дикарей, более сильных, чем Милон 19. Одушевленная машина в десять тысяч раз меньшая, чем муравей, могла бы быть более способной произвести значительные действия, чем слон: она могла бы открыть незаметные частицы животных и растений, расположиться там, где находятся главные пружины нашего мозга, и открыть соответствующие клапаны, в результате чего мы увидели бы привидения, услышали бы шум и т. д. 15 Если бы медики знали главные волокна и главные сочетания частиц в растениях, минералах, животных, они знали бы также соответствующие средства для изменения их расположения и могли бы применять эти средства, как это было бы необходимо, чтобы производить новые расположения, которые превращали бы хорошую пищу в яд, а яд — в хорошую пищу. Такие медики были бы несравненно более искусны, чем Гиппократ; и если бы они были достаточно малы, чтобы войти в мозг и во внутренности, то исцеляли бы кого хотели, а также вызывали бы, когда хотели, самые необыкновенные болезни, которые только можйо себе представить. Все это сводится к следующему вопросу: возможно ли, чтобы невидимая модификация обладала большим разумом и большей злобой, чем человек? Если Спиноза отвечает отрицательно, то он игнорирует следствия своей системы и ведет себя дерзко и беспринципно. Об этом можно было бы написать длинное рассуждение, где были бы предупреждены все его увертки и возражения. Сравните с этим то, что сказано в статье о Лукреции и в статье о Гоббсе.

(R) Рассуждения спинозистов о чудесах представляют собой не что иное, как игру слов. Согласно обычному мнению ортодоксальных богословов, бог производит чудеса непосредственно, пользуется ли он действием созданий или не пользуется им. Оба используемых богом средства являются неопровержимым свидетельством того, что бог выше природы, ибо если он производил что-то без применения других причин, он может обойтись без природы, и он никогда не использует (естественные причины] для чудес без того, чтобы сначала не отклонить их от их пути. Значит, нужно видеть, что эти причины зависят от воли бога, что он лишает их силы, когда ему угодно, или применяет их иным образом, отличным от обычного назначения. Картезианцы, которые делают бога ближайшей и непосредственной причиной всех действий природы, полагают, что, когда он творит чудеса, он совсем не соблюдает всеобщие законы, которые им установлены; он делает из них исключение и использует тела совершенно иначе, чем он использовал бы их, если бы следовал всеобщим законам. Затем они говорят, что если бы были всеобщие законы, по которым бог двигал бы тела согласно желаниям ангелов, и если бы ангел пожелал, чтобы расступились воды Красного моря, то переход израильтян не был бы чудом в собственном смысле слова. Этот вывод, который необходимо вытекает из принципа спинозистов, делает их определение чуда не столь удобным, как того следовало бы желать. Значит, было бы лучше, если бы спинозисты говорили, что все действия, противные известным нам всеобщим законам, суть чудеса. Тогда и язвы египетские, и другие необычные вещи, о которых рассказывается в Писании, были бы, собственно говоря, чудесами. Но чтобы показать недобросовестность и заблуждения спинозистов в этом вопросе, достаточно сказать, что, отвергая возможность чудес, они приводят в качестве довода то, что бог и природа — одна и та же сущность. Так что если бог делает что-то вопреки законам природы, то он делает это вопреки самому себе. А это невозможно. Выражайтесь точно и недвусмысленно; скажите, что так как законы природы созданы не свободным законодателем, который знает, что делает, а являются действием слепой необходимой [причины], то бог не может сделать ничего такого, что противоречит этим законам. Итак, вы приводите против чудес ваш собственный тезис: это предвосхищение основания, но по крайней мере вы говорите чистосердечно. Заставим спинозистов пойти далее общих мест, спросим их, что они думают о чудесах, о которых рассказывается в Писании. Они будут отрицать в Писании абсолютно все, что не смогут приписать ловкости рук. Не будем обращать внимание на их глупость, проявляющуюся в заявлениях о том, что соответствующие факты являются подлогом, направим против них их же принципы. Не говорите ли вы, что могущество природы бесконечно? И останется ли оно таковым, если во Вселенной не будет ничего, что вернуло бы жизнь мертвецу? Останется ли оно бесконечным, если будет только один способ создания людей — способ обычного рождения? Не говорите ли вы, что познание природы бесконечно? Вы отрицаете божественный разум, в котором, по нашему мнению, соединено познание всех возможных сущностей. Но, распыляя познание, вы вовсе не отрицаете его бесконечность. Значит, вы должны сказать, что природа познает все вещи, имея в виду нечто подобное тому, что мы подразумеваем, когда говорим, что человек понимает все языки: никто не понимает их все; одни люди понимают эти, а другие — те. Можете ли вы отрицать то, что Вселенная содержит нечто такое, что знает строение нашего тела? Если бы это было так, вы впали бы в противоречие, так как вы не признавали бы, что познание бога разделено на множество способов: искусность строения наших органов была бы ему совсем неизвестна. Признайте же, если вы хотите рассуждать последовательно, что имеются некоторые модификации, которые знают строение этого тела, признайте, что природа может воскресить мертвеца и что ваш учитель сам путает эти идеи и не осознает следствий своего принципа, когда говорит 16, что, если бы он мог убедиться в воскрешении Лазаря, он сам разрушил бы свою систему и принял без отвращения обыч- ную веру христиан.

Этого достаточно, чтобы доказать спинозистам, что они опровергают свою систему, отрицая возможность чудес, т.е.— я поясняю, чтобы исключить путаницу,— возможность событий, о которых рассказывается в Писании.

(Т) Если бы он рассуждал последовательно, он не объявил бы бессмыслицей боязнь ада. Если уж не хотят признать, что Вселенная была созданием бога и управлялась простой, духовной природой, отличной от всех тел, то следует по крайней мере признать, что есть некоторые вещи, имеющие разум и волю, дорожащие своим могуществом, проявляющие власть над другими, отдающие им всякие распоряжения, наказывающие их, помыкающие ими и сурово за себя мстящие. Не полна ли земля вещами подобного рода? Не знает ли это каждый человек по своему опыту? Воображать, что все сущности этой природы находятся именно на земле, являющейся всего лишь точкой по сравнению с миром,— это, конечно, мысль совершенно безрассудная. Разум, ум, честолюбие, злоба, жестокость существуют скорее на земле, чем где-нибудь в другом месте! Почему так? Можно ли считать это хорошим или дурным? Не думаю. Наши глаза заставляют нас убедиться, что неизмеримое пространство, которое мы называем небом, где происходит столь быстрое и активное движение, так же как и земля, способно создавать людей и, так же как и земля, заслуживает быть разделенным на множество владений. Мы не знаем, что происходит на небе, но, если мы обратимся к разуму, он нас убедит в том, что весьма вероятно или по крайней мере возможно, что на небе обитают мыслящие существа, которые распространяют свою власть на нашу землю так же, как и на свой свет. То, что мы их не видим, вовсе не доказывает, что мы им неизвестны или безразличны. Возможно, мы являемся частью их владений, они создают законы, открывают их нам при помощи света познания и неистово гневаются на тех, кто их преступает. Одного этого достаточно, чтобы повергнуть атеистов в беспокойство. И есть только одно хорошее средство, чтобы ничего не бояться,— это верить в смертность души. Таким путем избавляются от гнева этих духов; ведь иначе они были бы более опасны, чем сам бог. Я поясняю это. Есть люди, которые верят в бога, рай и ад, но создают себе иллюзии, воображая, что бесконечная доброта совершеннейшего существа не позволят ему вечно мучить свои создания. Бог — отец всех людей, говорят они, значит, он отечески наказывает тех, кто ему не повинуется, и, после того как они поняли свою ошибку, возвращает им свою милость. В таком духе рассуждал Ориген. Другие полагают, что бог лишит существования мятежные создания и что с Quern das finem rex magne laborum 17 его успокоят, его умилостивят. Их иллюзии простираются столь далеко, что они воображают, будто вечные муки ада, о которых говорится в Писании,— всего лишь угроза. Если бы люди не знали, что есть бог, и, размышляя о том, что происходит в нашем мире, убедились бы, что в другом месте есть существа, которые принимают участие в роде человеческом, то, умирая, они могли бы избавиться от тревоги, лишь веря в смертность души. Ибо, если бы они считали ее бессмертной, они могли бы побояться попасть под власть жестокого господина, который задумал бы зло против них из-за их действий. Тщетно надеялись бы они освободиться на несколько лет от мучений. Натура ограниченная может не иметь никакого морального совершенства: она может сильно походить на нашего Фалариса (Phalaris) 21 и нашего Нерона, людей, способных навечно бросить своих врагов в темницу, если бы они могли обладать вечной властью. Можно ли надеяться, что творящие зло существа будут существовать не всегда? Но сколько имеется атеистов, которые воображают, что солнце никогда не возникало и никогда не погибнет? Вот что я имел в виду, когда говорил, что имеются существа, которые могли бы оказаться более грозными, чем сам бог. Можно льстить себя надеждой, обратив взгляд на бесконечно доброго и бесконечно совершенного бога, и можно очень бояться натуры несовершенной: неизвестно, не длится ли ее гнев всегда. Всем известен выбор пророка Давида 18.

Чтобы приложить все это к спийозйсту, ВСПОМНИМ, что. согласно своим принципам, он обязан прианавать бессмертие души, так как он рассматривает себя как модус существа по своей сути мыслящего. Вспомним, что он не может отрицать, что есть модусы, которые ненавидят других, которые их притесняют или подвергают пытке, которые мучат их до тех пор, пока они выдерживают это, которые посылают их на галеры на всю жизнь и которые заставили бы их терпеть вечную пытку, если бы смерть так или иначе не клала этому конец. Тиберии 22, Калигула23, сотни других людей являются примером этого вида модусов. Вспомним, что спинозист становится смешным, если он не признает, что вся Вселенная наполнена честолюбивыми модусами, печалями, ревностью, жестокостью, ибо, поскольку ими полна земля, нет ни малейшего основания воображать, что воздух и небеса не полны ими. Вспомним, наконец, что сущность человеческих модусов заключается не в том, чтобы быть облаченными в грубую плоть. Сократ был Сократом в день своего зачатия и пи несколько позже 19; все, что он имел в то самое время, может существовать в своей полноте и после того, как смертельная болезнь прекратила циркуляцию крови и биение сердца в материи, из которой он состоял. Значит, после своей смерти он является тем же самым модусом, каким он был в течение своей жизни, если говорить о сущности его личности. Значит, он не избежал благодаря смерти правосудия или каприза своих невидимых преследователей. Они могут следовать за ним повсюду, куда он пойдет, и истязать его во всех видимых формах, которые он сможет принять.

Можно было бы воспользоваться этими соображениями, чтобы склонить к добродетели тех, кто коснеет в безбожных заблуждениях подобных сект, ибо разум хо-

Чет, чтобы они главным образом боялись преступить законы, открытые их сознанию. Именно наказание за их проступки наиболее очевидным образом свидетельствовало бы о том, что эти невидимые существа проявляют интерес к ним.

(X) Было бы более опасно, если бы Спиноза приложил все свои силы к тому, чтобы объяснить теорию, которая пользуется большим успехом у китайцев. Один отец церкви сделал признание, которое сегодня, может быгь, не простили бы философу, а именно, что те самые люди, которые отрицают божество или провидение, ссылаются на вероятность, как отстаивая свою точку зрения, так и выступая против своих противников.

Есл:и он был прав, то, может быть, главным образом по отношению к тем, кто предполагает во Вселенной огромное количество отличных друг от друга душ, каждая из которых существует сама по себе и действует согласно внутреннему и существенному принципу. Одни из них имеют больше могущества, чем другие, и т. д. Именно в этом заключается атеизм, который столь широко распространен среди китайцев.

Я признаю, что бессмысленно предполагать множество вечных существ, независимых и неравных по силе друг другу. Но это предположение тем не менее казалось истинным Демокриту, Эпнкуру и многим другим великим философам. Они допускали существование бесконечного количества телец различной конфигурации, несотворенных, самостоятельно двигающихся и т. д. Это мнение еще более распространено в Леванте. Те, кто допускает вечность материи, не говорят ничего более разумного, чем если бы они допускали вечность бесконечного количества атомов. Ибо если возможно иметь два существа, извечно пребывающих совместно и независимых друг от друга в отношении существования, то можно было бы иметь их сто тысяч миллионов и так далее до бесконечности. Следует даже сказать, что сейчас их имеется бесконечное количество, так как часть материи, как бы мала она ни была, содержит различные части. Заметьте хорошенько, что вся античность не знала сотворения материи, ибо древние всегда придерживались аксиомы ex niliilo nihil fit [из ничего ничто не возникает]. Значит, они совсем не знали, что нелепо признавать бесконечное множество субстанций, извечно пребывающих совместно и независимых друг от друга в отношении существования. Как бы ни была нелепа эта теория, она не обременена ужасными недостатками, которые губят теорию Спинозы. Она объясняла бы многие явления, приписывая всем вещам активное начало: более сильное — одним, более слабое — другим. Если же они были бы равными по силе, то следовало бы сказать, что те, что одерживают победу, составили бы более многочисленный союз. Я не знаю, не было ли среди социниан кого-либо, кто говорил бы или думал, что душа человека, не выйдя из лона небытия, самостоятельно существует и действует. Из этого проистекала бы явным образом свобода воли.

(Y) Он одобрял даже вероучение... которое предложил ему его друг. Некий Ярих Иеллес (Jarig Jellis), его близкий друг, подозреваемый в отступлении от ортодоксальных взглядов, думал, что для оправдания себя он должен изложить свой символ веры24. Сделав такое изложение, он послал его Спинозе и просил последнего сообщить ему свое мнение по этому поводу. Спиноза ответил ему, что прочитал это изложение с удовольствием и не нашел в нем ничего, что нуждалось бы в изменении. Это изложение, написанное по-фламад- скн, было напечатано в 1684 г.

(СС) Разъяснение возражения, почерпнутого мной из неизменности бога... Это возражение нужно подкрепить, ибо есть люди, утверждающие, что для понимания его никчемности достаточно учитывать, что с богом Спинозы никогда не происходит никаких изменений, поскольку он является субстанцией бесконечной, необходимой и т. д. Пусть вся Вселенная будет изменять свой вид в каждый момент, пусть земля превратится в пыль, пусть солнце померкнет, пусть море станет светом, это будет лишь изменением модуса: единая субстанция всегда будет равным образом субстанцией бесконечной, протяженной, весомой, и это относится также ко всем субстанциальным и существенным атрибутам. Говоря это, ссылаются на то, что было уже опровергнуто. Но чтобы яснее показать их заблуждение, мне следует сказать здесь, что они спорят со мной, считая, будто я утверждаю, что, согласно Спинозе, божество последовательно себя уничтожает и вновь воспроизводит. Это совсем не то, что я имею в виду, когда возражаю Спинозе, говоря, что он подвергает бога изменению и лишает его неизменности. Я не ниспровергаю подобно тем, кто спорит со мной, идею вещей и значение слов; я понимаю под изменением то, что и все хотят понимать с тех самых пор, как люди стали рассуждать об этом. Я понимаю под изменением не аннигиляцию вещи, ее полное разрушение или уничтожение, а се переход из одного состояния в другое, причем субъект акциденций, которые эта вещь утрачивает и начинает приобретать, остается тем же самым. Ученые и простолюдины, творцы мифов и философы, поэты и естествоиспытатели всегда были единодушны в том, что касается этого вопроса и этого выражения. Вымышленные метаморфозы, воспетые Овидием, и истинное возникновение, объясняемое философами, равным образом полагают сохранение субстанции и оставляют ее неподвижной как субъект старой, а затем новой формы. В неудачных спорах христианских богословов эти понятия перепутаны; но следует признаться, что самые невежественные миссионеры вновь становятся на правильный путь тотчас же, как только снимается вопрос об евхаристии. Спросите их в любом другом случае, что понимается под изменением одной вещи в другую, под пресуществлением, превращением одной вещи в другую; они вам ответят: под этим понимается, например, что из дерева возникает огонь, из хлеба — кровь, из крови — плоть и т. д. Они не помышляют о непригодном языке, употребляемом в спорах о евхаристии, когда [говорится, что] хлеб пресуществляется и превращается в тело господа бога. Этот способ выражения никоим образом не подходит к доктрине, которую хотят объяснить при помощи него: применять его — все равно, что утверждать, будто воздух, заключенный в бочке, преобразуется, изменяется, пресуществляется, превращается в вино, которое наливают в бочку. Воздух уходит в другое место, вино занимает освободившееся место. Здесь нет ни малейшего признака превращения одного в другое. Этого нет и в та- инстве евхаристии, истолкованной по-римски: хлеб уничтожен, что касается его субстанции; тело господа бога становится на место хлеба и не является субъектом присущности акциденций этого хлеба, сохранившихся без их субстанции. Но это единственный случай, когда миссионеры злоупотребляют словами изменение, превращение, или пресуществление одной сущности в другую. Во всех других случаях они полагают вместе с остальной частью рода человеческого: 1) что сущностью преобразования является то, что субъект разрушенных форм существует в новой форме; 2) это сохранение не мешает тому, чтобы он претерпевал внутренние изменения, изменения в собственном смысле слова, изменения, несовместимые с неизменной природой. Так пусть спинозисты перестанут воображать, что им дозволено создавать себе новый язык, противоречащий общепринятым понятиям. Если у них есть хоть какие-то остатки добросовестности, они сознаются, что в их системе бог подвержен всем превратностям и всем переменам, которым подчинена первоматерия Аристотеля в системе перипатетиков. Однако что может быть более нелепым, чем утверждение, что, по учению Аристотеля, материя — это субстанция, которая пнкогда не претерпевает никакого изменения?

Но для того чтобы скорее привести спинозистов в замешательство, нужно лишь попросить их дать определение того, что такое изменение. Им придется определить его или так, чтобы оно не отличалось от полного разрушения субъекта, или так, чтобы оно было применимо к той единой субстанции, которую они называют богом. Если они определят его первым способом, они сделают себя еще более смешными, чем сторонники пресуществления, а если они определят его вторым способом, они позволят мне одержать верх.

Я прибавлю, что довод, к которому они прибегают, чтобы увильнуть от моих возражений, доказывает слишком много. Если бы он был правильным, спинозисты должны были бы указать, что не происходит и никогда не будет происходить никакого изменения во Вселенной и что невозможно никакое изменение, от самого большого до самого маленького. Докажем этот вывод. Основанием неизменности бога, по словам спинозистов, является то, что, будучи субстанцией и протяженностью, он никогда не подвергается и никогда не может подвергнуться никакому изменению. Он есть протяженная субстанция в форме огня, так же как и в форме дерева, которое превращается в огонь, и т. д. Докажу спинозистам при помощи этого довода, что сами модусы неизменны. Согласно их учению, человек есть модификация бога; они считают, что человек подвержен изменению, потому что он, например, то весел, то печален, то хочет чего-то, то не хочет этого. Но это не значит изменяться, сказал бы я им, так как человек является человеком в печали не менее, чем в радости: существенные атрибуты человека остаются в нем неизменными, хочет ли он продать свой дом или хочет его сохранить...

Предположим, что спинозисты скажут кому-либо, кто менее чем за два года постиг сердцем и умом все религии, вкусил все состояния человеческой жизни, от профессии купца перешел к профессии солдата, а от нее — к профессии монаха, потом женился, потом развелся, а после этого поступил в канцелярию суда, потом занялся финансами, потом стал священнослужителем и т. д.: «Вы были весьма непостоянны». «Кто? Я? — ответит он им,— вы шутите. Я никогда пе изменялся, никакая гора не оставалась более неизменно горой, чем я человеком с момента своего рождения». Какие возражения могут они привести против этого аргумента ad hominem? Не ясно ли, что вся сущность человеческого вида продолжает существовать в человеке, хочет ли он одного и того же, или же сегодня ненавидит то, что любил вчера, или меняет свои склонности чаще, чем рубашку?..

Попросим их на минуту принять как dato поп соп- cesso [постулат] логиков то, что Сократ есть субстанция. Следовательно, им надлежит признать, что каждая отдельная мысль Сократа представляет собой модус субстанции. Но разве Сократ, переходя от утверждения к отрицанию, не меняет своих мыслей и разве это не реальное изменение, изменение внутреннее, из- мененпе в собственном смысле слова? Однако Сократ остается все время одной субстанцией и одним индивидом человеческого рода, утверждает ли он, отрицает ли, хочет ли, отвергает ли это или то. Значит, нельзя сделать вывод, что он неизменен, из того, что как человек он не меняется. И для того чтобы можно было сказать, что он изменчив и что он в настоящее время меняется, достаточно, что его модификации не всегда одни и те же? Вернем спинозистам то, что они нам уступили, и согласимся с ними в свою очередь при помощи dato поп concesso, что Сократ есть лишь модификация божественной субстанции. Согласимся, говорю я, что его отношение к этой субстанции подобно, согласно обычному мнению, отношению мыслей Сократа к субстанции Сократа. И вот изменение его мыслей является приемлемым основанием для утверждения, что Сократ есть не неизменное существо, а скорее существо непостоянное, подвижная субстанция, которая многократно изменяется. Отсюда следует заключить, что субстанция бога претерпевает изменение и перемену в собственном смысле слова каждый раз, когда Сократ, одна из его модификаций, меняет состояние. Вот очевидная истина: чтобы существо переходило актуально и реально от одного состояния к другому, достаточно, чтобы менялись его модификации. II если потребовать большего, т. е. чтобы менялись его существенные атрибуты, то это будет грубое смешение аннигиляции, или полного разрушения, с изменением...

(I)D) Действительно ли, как мне говорили, многие утверждают, будто я ничего не понял в учении Спинозы. Это доходило до меня из разных источников, 110 никто не- мог мне сказать, на чем основываются те, кто так судит о моем споре. Поэтому я не могу ни опровергнуть их точно, ни исследовать, должен ли я согласиться с их доводами: ведь эти доводы мне неизвестны. Я могу только оправдываться, прибегая к общим соображениям, и думаю, что могу сказать следующее: если я не понял положение, которое взялся опровергнуть, то это не моя вина. Я говорил бы с меньшей уверенностью, если бы написал книгу против всей системы Спинозы, следуя за ней шаг за шагом. Конечно, мне не раз случалось не понимать то, что он хочет сказать, и нет никаких признаков того, что он хорошо понимал себя сам и, когда речь шла о подробностях, мог сделать вразумительными все следствия, вытекающие из его теории. Но так как я остановился на одном- единственном положении 20, которое изложено в весьма немногих словах, показавшихся мне ясными п точными, положении, являющемся фундаментом всего сооружения, то, значит, или я его понял [верно], или оно содержит двусмысленности, совершенно недостойные основателя системы. Во всяком случае мне есть чем утешаться потому, что смысл, который я придаю этому положению Спинозы, тот же самый, который придавали ему другие его противники, а также потому, что его последователи не смогли придумать лучшего ответа, кроме заявления, что упомянутое положение не понято...

Но чтобы перейти к более конкретным вещам, вот что я должен предположить, выдвигая свои возражения. Я полагаю, что Спиноза учил следующему: 1) во Вселенной существует только одна субстанция; 2) эта субстанция есть бог; 3) все отдельные сущности: [всякая] телесная протяженность, солнце, луна, планеты, животные, люди, их движения, их идеи, их воображение, их желания суть модификации бога. И вот я спрашиваю спинозистов: ваш учитель учил этому или не учил? Если он заявлял это, то нельзя говорить, будто мои возражения содержат ошибку, называемую ignoratio elenchi, незнание сущности вопроса. Ибо они полагают, что таково было его учение, и не нападают на эту основу. Значит, дело мной выиграно и ошибаются каждый раз, когда заявляют, что я опровергал то, чего не понял. Если вы говорите, что Спиноза не проповедовал три доктрины, изложенные выше, то я спрашиваю вас, почему же он выражался совсем так, как те, кто больше всего на свете хотел убедить читателя, что они признают упомянутые три вещи? Красиво ли и похвально ли пользоваться общепринятыми выражениями, не связывая со словами те же идеи, что и другие люди, и не предупреждая о новом смысле, который им придается? Но чтобы не тратить времени на излишние препирательства, поищем, где может быть ошибка. Если я ошибся, то не в отношении слова субстанция, потому что я не оспаривал мнение Спинозы в этом пункте. Я оставил без внимания его мнение, согласно которому то, что заслуживает имя субстанции, должно быть независимым от всякой причины или существовать само по себе вечно, необходимо. Я не думаю, что я мог ошибиться, приписав ему утверждение, что только бог имеет природу субстанции. Таким образом, я думаю, что, если в моих возражениях было заблуждение, оно состояло лишь в том, что я понимал под модификациями, модусами то, что Спиноза не хотел обозначать этими словами. Но, повторяю, если я и заблуждался, то Спиноза сам повинен в этом: я понимал упомянутые термины так, как их всегда понимают, или по крайней мере так, как их понимают все новые философы, и я должен был думать, что он употреблял их в том же самом смысле, потому что он никого не предупредил, что взял их в каком-то другом значении. Общее учение философов состоит в том, что идея бытия содержит в себе непосредственно два вида — субстанцию и акциденцию и что субстанция существует сама по себе [как] ens per se subsistens, a акциденция существует в другой сущности [как] ens in alio. Они прибавляют, что существовать само по себе означает лишь не зависеть от некоего другого объекта (sujet d'inhesion), а так как это, по их словам, соответствует материи, ангелам, человеческой душе, то они допускают, что субстанция бывает двух видов — несозданная и созданная, а созданную субстанцию [также] подразделяют на два вида. Один из этих двух видов — материя, другой — душа. Что касается акциденции, то до злополучных споров, разделивших христианство, все были согласны, что она столь существенно зависит от своего носителя, что не может существовать без него. Это было ее характерным признаком, это было тем, что отличало ее от субстанции. Учение о пресуществлении ниспровергло эту идею и обязало философов говорить, что акциденция может существовать без носителя. Им было необходимо говорить это, так как они, с одной стороны, полагали, что при евхаристии субстанция хлеба после освящения больше не существует, а с другой стороны, видели, что все акциденции хлеба существуют, как и прежде. Они удивлялись реальному различию между субстанцией и ее акциденциями и раздельности этих двух видов бытия, благодаря которой каждый вид может существовать без другого. Но некоторые из них продолжали говорить, что имеются акциденции, которые не отличаются от предмета реально и не могут существовать вне предмета. Эти акциденции они называли модусами 21. Декарт, Гассендп и вообще все те, кто отказался от схоластической философии, отрицали, что акциденция отделима от своего субъекта таким образом, что может существовать после своего отделения. Они придавали всем акциденциям характер того, что называют модусами, и пользовались термином модус, или модификация, больше, чем термином акциденция. Тем не менее, поскольку Спиноза был рьяным картезианцем, разумно было полагать, что он придавал этим терминам тот же смысл, что и г-н Декарт. Если бы это было так, он понимал бы под модификацией субстанции только способ бытия, который имеет такое же отношение к субстанции, как фигура, движение, покой, положение к материи, или же относится к субстанции так, как скорбь, утверждение, любовь и т. д. к душе человека. Ибо таково то, что картезианцы называют модусами. Они не признают в них ничего, кроме этого. Из сказанного ясно, что они сохранили старую идею Аристотеля, согласно которой акциденция по природе своей не является частью предмета, не может существовать без своего предмета и предмет может ее потерять без ущерба для своего существования. Именно таково отношение округлости, движения, покоя к камню, и не в меньшей степени таково и отношение скорби, утверждения к душе человека. Если Спиноза связывал такую же идею с тем, что он называет модификацией субстанции, то, конечно, мои возражения справедливы.

Я нападаю на него в соответствии с истинным значением его слов; я хорошо понял его учение и опроверг его в его истинном смысле; словом, ко мне неприменимо обвинение, которое я исследую. Но если Спиноза имел то же самое понятие о материи или о протяженности и о человеческой душе, что и Декарт, и тем не менее не хотел придать ни протяженности, ни нашей душе качество субстанции, так как думал, что субстанция есть сущность, которая не зависит от какой- либо причины, то я признаю, что напал на него без достаточных оснований и приписываю ему мнение, которого он не имел. Это мне остается исследовать.

Установив, что субстанция есть то, что существует само по себе, так же независимо от всякой действующей причины, как и от всякой материальной причины или от всякого носителя, следовало говорить, что материя, равно как и человеческие души, является субстанцией. И поскольку, согласно общепринятому учению, Спиноза разделял бытие только на два вида, а именно на субстанцию и на модификацию субстанции, он должен был бы сказать, что и материя, и человеческие души суть лишь модификации субстанции. Ни один ортодокс не стал бы с ним спорить, что, согласно этому определению субстанции, во Вселенной есть только одна субстанция и этой субстанцией является бог. Больше не было бы вопроса относительно того, подразделяет ли Спиноза на два вида модификацию субстанции. В случае если бы Спиноза пользовался указанным подразделением и хотел, чтобы один из упомянутых двух видов был тем, что картезианцы и иные христианские философы называют созданной субстанцией, а другой вид — тем, что называют акциденцией, пли модусом, то был бы всего лишь спор о словах между Спинозой и христианами-философами и было бы очень легко вернуть в лоно ортодоксии всю его систему и заставить исчезнуть всю его секту. Ибо хотят быть спинозистами лишь потому, что думают, что Спиноза перевернул сверху донизу систему христианских философов и отверг существование нематериального бога, управляющего всеми вещами и пользующегося совершенной свободой. В связи с этим можем попутно сделать вывод, что спинозисты и их противники полностью согласны друг с другом относительно смысла слов модификация субстанции. И те и другие считают, что Спиноза пользовался этими словами только для обозначения сущности, которая имеет одинаковую природу с тем, что картезианские философы называют модусами, и что он никогда не понимал под этим словом сущность, имеющую свойства или природу того, что мы называем созданной субстанцией.

Те, кто очень хочет доказать, что я ошибался, могли бы допустить, что Спиноза отвергал лишь название субстанции, данное сущностям, зависящим от другой причины в отношении их создания, и в отношении их сохранения, и в отношении их действия,— in fieri, in esse et in operari, как говорят схоласты. Они могли бы сказать, что, сохраняя всю реальность вещи, он избежал слова субстанция, так как полагал, что сущность, столь зависимая от причины, не может называться ens per se subsistens, существующая сама по себе, что является определением субстанции. Я отвечу им, как уже отвечал выше, что в таком случае будет только чистая логомахия, или спор о словах, между ним и другими философами, и я с величайшим удовольствием признаю свою ошибку, если окажется, что в действительности Спиноза был картезианцем. Я признаю, что он был более разборчивым, чем г-н Декарт, в применении слова субстанция и что безбожие ему приписывают лишь по недоразумению. Он не хотел сказать ничего другого, могут добавить, кроме того, что находится в книгах богословов, а именно, что необъятность бога наполняет небо и землю и все воображаемое пространство до бесконечности 22, что, следовательно, его существо пронизывает и окружает все другие существа таким образом, что именно в нем находится жизнь и движение и что ничего не возникает вне него. Поскольку он наполняет все пространство, он не смог поместить ни одно тело где-либо вне самого себя: ведь вне него ничего нет. Кроме того, известно, что все сущности не способны существовать без бога, значит, верно, что свойства картезианских модусов соответствуют тому, что называется созданными субстанциями. Эти субстанции находятся в боге и не могут существовать вые него и без Hefo. Поэтому не следует считать странным, что Спиноза назвал их модификациями; но с другой стороны, он не отрицал, что между ними есть действительное различие и что каждая из них составляет отдельное начало действия или страсти таким образом, что одна делает то, чего другая не делает. А когда отрицают у одной то, что утверждают у другой, это делается по правилам логики, так что никто не мог бы возразить Спинозе, что из этих принципов следует, что два противоречащих предложения утверждаются об одном Предмете в одно и то же время.

Все эти рассуждения ни к чему не приводят, и если хотят выяснить существо дела, то следует ответить на определенный вопрос: соответствует ли истинное и собственное свойство модификации материи по отношению к богу, или же оно ей не соответствует?

Ядром всего этого фактически является вопрос об истинном смысле слова модификация в системе Спинозы. Следует ли ее считать тем же самым, что обычно называется созданной субстанцией, или ее нужно понимать в том смысле, какой имеется в системе г-на Декарта? Я думаю, что правильнее последнее, так как иначе Спиноза должен был бы признать создания отличными от божественной субстанции и созданными или из ничего, или из материи, отличной от бога. Но легко доказать при помощи огромного количества отрывков из книг Спинозы, что он не признавал ни первую, ни вторую часть этой альтернативы. Протяженность, согласно Спинозе, есть атрибут бога; исходя из этого, он заключает, что бог существенно, вечно, необходимо есть протяженная субстанция и что протяженность ему свойственна так же, как и существование. Отсюда он заключает, что отдельные различйя протяженности, каковыми являются солнце, земля, деревья, тела животных, тела людей и т. д., находятся в боге в таком же смысле, как, по мнению схоластических философов, они находятся в первоматерии. Итак, если бы эти философы полагали, что первоматерия есть субстанция простая и совершенно единая, они сделали бы вывод, что солнце и земля суть в действительности одна и та же субстанция. Значит, Спинозе следовало бы сделать тот же самый вывод. Если же он не говорил, что солнце состоит из протяженности бога, то ему следовало бы признать, что протяженность солнца сделана из ничего. Но он отрицает сотворение. Значит, он обязан сказать, что субстанция бога есть материальная причина солнца, то, что составляет солнце, subjectum ex quo [субъектом, из которого возникает], и, следовательно, солнце не отличается от бога, оно является самим богом, богом целиком и полностью, ибо, по теории Спинозы, бог не есть сущность, составленная из частей...

Можно найти три способа, согласно которым модификации Спинозы находятся в боге, но ни об одном из этих способов не упоминают другие философы, когда они говорят о созданной субстанции. Субстанция, говорят они, находится в боге как в своей производящей и переносимой причине, а, следовательно, она реально и целиком отличается от бога. Но, по учению Спинозы, создания находятся в боге или как действие в своей материальной причине, или как акциденция в своем носителе наподобие формы подсвечника в олове, из которого он сделан. Поскольку солнце, луна, деревья обладают тремя измерениями, они находятся в боге как в материальной причине, из которой составлена их протяженность. Значит, существует тождество между богом и солнцем и т. д.

(ЕЕ) Позицию, которую я подвергаю критике... спинозисты менее всего заботятся защищать. Я напал на предположение, что протяженность есть не сложная сущность, а субстанция в единственном числе. И я напал на это скорее, чем на какое-либо другое положение, так как знал, что спинозисты утверждают, что не в этом заключаются трудности. Они думают, что их гораздо больше приводят в замешательство, когда спрашивают, каким образом мышление и протяженность могут объединяться водной II той же субстанции.

В этом есть некоторая странность, так как если установлено понятиями нашего ума, что протяженность и мышление не имеют никакого сходства друг с другом, то еще более очевидно, что протяженность состоит из частей, реально отличных друг от друга; и тем не менее они лучше понимают первое затруднение, чем второе, и считают его пустяком по сравнению с другим...

| >>
Источник: Бейль П.. Исторический и критический словарь в 2-х томах / Сер.: Философское наследие; год.; Изд-во: Мысль, Москва; т.2 - 510 стр.. 1969

Еще по теме СПИНОЗА:

  1. Спиноза(1632-1677)
  2. Памяти спинозы
  3. § 4. «Цель государства в действительности есть свобода» (политическая философия Бенедикта Спинозы)
  4. СПИНОЗА
  5. РБЕНЕДИКТ СПИНОЗА
  6. § 81. Переход от Мальбранша к Спинозе
  7. § 82. Введение и переход от Декарта к Спинозе
  8. § 83. Жизнь и интеллектуальный характер Спинозы
  9. ИЗЛОЖЕНИЕ ФИЛОСОФИИ СПИНОЗЫ
  10. 3. Принцип философии Лейбница в отличие от Спинозы
  11. РАЦИОНАЛИЗМ ЕВРОПЕЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ XVII в.
  12. СПИНОЗА
  13. 2. «Естественное состояние» и забота индивида о самом себе
  14. ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ, адресованное некоему господину в Голландии и показывающее, что философская система Спинозы лишена основополагающего принципа
  15. Спиноза (Spinoza, d'Espinoza)
  16. § 5. БЕНЕДИКТ СПИНОЗ