<<
>>

М. Платон Двоякое воспитание стражей: мусическое и гимнастическое

Платон (427-347 гг. до н. э.) - древнегреческий философ, родоначальник платонизма. Около 387 г. основал в Афинах Академию (от имени Академа, владельца рощи, в которой учил Платон).

Платон впервые ввел в философскую литературу жанр диалога: воспроизводя беседы Сократа, Платон приходит к разработке диалектики, которая тесно связана у него со стихией живой речи и умело направленной беседы.

Этика и политика (учение о государстве)

неразрывно связаны у Платона. Индивидуальная добродетель и общественная справедливость - два полюса, которые Платон пытается согласовать. Рассматривая природу добродетели, Платон приходит к убеждению, что идеалом является согласование добродетелей со строем государства.

Платон оказал громадное влияние на все последующие школы эллинистической философии, равно как на развитие философии в Средние века и в Новое время.

Каким же будет воспитание? Впрочем, трудно найти лучше того, которое найдено с самых давнишних времен. Для тела - это гимнастическое воспитание, а для души - воспитание мусическое. -

И воспитание мусическое будет у нас предшествовать гимнастическому. -

Как же иначе? -

Говоря о мусическом воспитании, ты включаешь в него словесность, не правда ли? -

Я - да. -

В словесности же есть два вида: один - истинный, а другой - ложный? -

Да. -

И воспитывать стражей надо в обоих видах, но сперва - в ложном? -

Вовсе не понимаю, о чем это ты говоришь. -

Ты не понимаешь, что малым детям мы сперва рассказываем мифы? Они, вообще говоря, ложь, но есть в них и истина.

Имея дело с детьми, мы к мифам прибегаем раньше, чем к гимнастическим упражнениям. -

Да, это так. -

Потому-то я и говорил, что сперва надо приниматься за мусическое искусство, а затем за гимнастическое. -

Правильно. -

Разве ты не знаешь, что во всяком деле самое главное - это начало, в особенности если это касается чего-то юного и нежного.

Тогда всего вернее образуются и укореняются те черты, которые кто-либо желает там запечатлеть. -

Совершенно справедливо. -

Разве можем мы так легко допустить, чтобы дети слушали и воспринимали душой какие попало и кем попало выдуманные мифы, большей частью противоречащие тем мнениям, которые, как мы считаем, должны быть у них, когда они повзрослеют? -

Мы этого ни в коем случае не допустим. -

Прежде всего нам, вероятно, надо смотреть за творцами мифов: если их произведение хорошо, мы допустим его, если же нет - отвергнем. Мы уговорим воспитательниц и матерей рассказывать детям лишь признанные мифы, чтобы с их помощью формировать души детей скорее, чем их тела - руками. А большинство мифов, которые они теперь рассказывают, надо отбросить. -

Какие именно? -

По более значительным мифам мы сможем судить и о второстепенных: ведь и те и другие должны иметь одинаковые черты и одинаковую силу воздействия. Или ты не согласен? -

Согласен, но я не понимаю, о каких более значительных мифах ты говоришь? -

О тех, которые рассказывали Гесиод, Гомер и остальные поэты. Составив для людей лживые сказания, они стали им их рассказывать, да и до сих пор рассказывают. -

Какие же? И что ты им ставишь в упрек? -

То, за что прежде всего и главным образом следует упрекнуть, в особенности если чей-либо вымысел неудачен. -

Как это? -

Когда кто-нибудь, говоря о богах и героях, плохо их изобразит, словно художник, который нарисовал нисколько не похожими тех, чье подобие он хотел изобразить. -

Такого рода упрек правилен, но что мы под этим понимаем? -

Прежде всего величайшую ложь, причем о самом великом, неудачно выдумал тот, кто сказал, будто Уран совершил поступок, упоминаемый Гесиодом, и будто Кронос ему отомстил.

О делах же Кроноса и о мучениях, которые он претерпел от сына, даже если бы это было правдой, я не считал бы нужным так запросто рассказывать тем, кто еще неразумен и молод, - гораздо лучше обходить это молчанием, а если уж и нужно почему-либо рассказать, так пусть лишь весьма немногие выслушают это втайне и при этом принесут в жертву не поросенка, но что-то большое и труднодоступное, чтобы рассказ довелось услышать как можно меньшему числу людей...

-

В самом деле, рассказывать об этом трудно. -

Да их и не следует рассказывать, Адимант, в нашем государстве. Нельзя рассказывать юному слушателю, что, поступая крайне несправедливо, он не совершает ничего особенного, даже если он всячески карает своего совершившего проступок отца, и что он просто делает то же самое, что и первые, величайшие боги. -

Итак, что касается богов, - сказал я, - то вот что следует - или, наоборот, не следует - с детских лет слушать тем, кто намерен почитать богов и своих родителей и не будет умалять значение дружбы между людьми. -

И я думаю, - сказал Адимант, - что это у нас правильный взгляд. -

Так что же? Если они должны быть мужественными, разве не следует ознакомить их со всем тем, что позволит им нисколько не бояться смерти? Разве, по-твоему, может стать мужественным тот, кому свойствен подобный страх? -

Клянусь Зевсом, по-моему, нет. -

Что же? Кто считает Аид существующим, и притом ужасным, разве будет тот чужд страха смерти и разве предпочтет он поражению и рабству смерть в бою? -

Никогда. -

Нам надо, как видно, позаботиться и о таких мифах и требовать от тех, кто берется их излагать, чтобы они не порицали все то, что в Аиде, а скорее хвалили: ведь в своих порицаниях они не правы, да и не полезно это для будущих воинов. -

Да, этим надо заняться. -

Мы извиняемся перед Гомером и остальными поэтами - пусть они не сердятся, если мы вычеркнем стихи не потому, что они непоэтичны и неприятны большинству слушателей, нет, наоборот: чем более они поэтичны, тем менее следует их слушать и детям и взрослым, раз человеку надо быть свободным и больше смерти страшиться рабства. -

Совершенно верно. -

Кроме того, следует отбросить и все связанные с этим страшные, пугающие обозначения - «Кокит», «Стикс», «покойники», «усопшие» и так далее, отчего у всех слушателей волосы встают дыбом. Возможно, что все это пригодно для какой-нибудь другой цели, но мы опасаемся за наших стражей, как бы они не сделались у нас от таких потрясений чересчур возбудимыми и чувствительными.

-

И правильно опасаемся. -

Значит, это надо отвергнуть? -

Да. -

И надо давать иной, противоположный образец для повествований и стихов? -

Очевидно. -

Значит, мы исключим сетования и жалобные вопли прославленных героев? -

Это необходимо, если следовать ранее сказанному. -

Посмотри, - сказал я, - правильно ли мы делаем, исключая подобные вещи, или нет? Мы утверждаем, что достойный человек не считает чем-то ужасным смерть другого, тоже достойного человека, хотя бы это и был его друг. -

Да, мы так утверждаем. -

Значит, он не станет сетовать, словно того постигло нечто ужасное? -

Конечно, не станет. -

Но мы говорим также, что такой человек больше кого бы то ни было довлеет сам себе, поскольку ведет достойную жизнь, и в отличие от всех остальных мало нуждается в ком-то другом. -

Это верно. -

Значит, для него совсем не страшно лишиться сына, или брата, или имущества, или чего-либо другого, подобного этому? -

Совсем не страшно. -

Значит, он вовсе не будет сетовать и с величайшей кротостью перенесет постигшее его несчастье? -

С величайшей. -

Значит, мы правильно исключили бы плачи знаменитых героев, предоставив их женщинам и несерьезным, да еще и никчемным мужчинам? Таким образом, те, кого мы, как было сказано, воспитываем для охраны страны, считали бы возмутительным прибегать к этому. -

Правильно. -

И снова мы попросим Гомера и остальных поэтов не заставлять Ахилла, коль скоро он сын богини, «то на хребет, то на бок» ложиться, «то ниц обратяся», или чтобы он, «напоследок бросивши ложе, берегом моря бродил. тоскующий» и «быстро в обе. руки схвативши нечистого пепла, голову. им осыпал». Да и по другому поводу пусть он не плачет и не сетует, как это часто выдумывает Гомер; и пусть бы Приам, близкий богам по рождению, «по грязи катаясь, не умолял, называя по имени каждого мужа».

А еще более мы попросим Гомера не заставлять богов скорбеть, произнося: «Горе мне, бедной, горе несчастной, героя родившей». -

Значит, это надо отвергнуть? -

Да. -

И надо давать иной, противоположный образец для повествований и стихов? -

Очевидно.

Если наши юноши, дорогой Адимант, всерьез примут такие россказни и не осмеют их как нечто недостойное, то вряд ли кто-нибудь, будучи лишь человеком, сочтет ниже своего достоинства и поставит себе в упрек, если ему придет в голову сказать или совершить что-нибудь подобное, - напротив, он без всякого стыда и по малейшему поводу станет распевать плачи и причитания. -

Сущая правда. -

Это не должно быть, как только что было установлено в нашем рассуждении, на которое и надо полагаться, пока нам не приведут иных, лучших доводов. -

Согласен. -

Но наши юноши не должны также быть и чрезмерно смешливыми: почти всегда приступ сильного смеха сменяется потом совсем иным настроением. -

Да, и мне так кажется. -

Значит, нельзя допускать, чтобы изображали, как смех одолевает достойных людей и уж всего менее богов? -

Да, это уж всего менее. -

Следовательно, мы не допустим и таких выражений Гомера о богах: «Смех несказанный воздвигли блаженные жители неба, Видя, как с кубком Гефест по чертогу вокруг суетится». -

Этого, по твоим словам, нельзя допускать? -

Да, если тебя интересует мое мнение, этого действительно нельзя допускать? -

Ведь надо высоко ставить истину. Если мы правильно недавно сказали, что богам ложь по существу бесполезна, людям же она полезна в качестве лечебного средства, ясно, что такое средство надо предоставить врачам, а несведущие люди не должны к нему прикасаться. -

Да, это ясно. -

Уж кому-кому, а правителям государства надлежит применять ложь как против неприятеля, так и ради своих граждан - для пользы своего государства, но всем остальным к ней нельзя прибегать. Если частное лицо станет лгать собственным правителям, мы будем считать это таким же - и даже худшим - проступком, чем ложь больного врачу, или когда занимающийся гимнастическими упражнениями не говорит учителю правды о состоянии своего тела, или когда гребец сообщает кормчему о корабле и гребцах не то, что на самом деле происходит с ним и с другими гребцами... -

Да и вообще хорошо ли, чтобы кто-нибудь из простых людей позволял себе в речах или в стихах такие выходки по отношению к правителям? -

Нет, совсем нехорошо. -

Я думаю, рассудительности юношей не будет способствовать, если они станут об этом слушать. Впрочем, такие вещи могут доставить удовольствие, в этом нет ничего удивительного. Или как тебе кажется? -

Именно так. -

Ну что ж? Выводить в своих стихах мудрейшего человека, который говорит, что ему кажется прекрасным, «когда сидят за столами, и хлебом и мясом Пышно покрытыми... из кратер животворный напиток Льет виночерпий и в кубках его опененных разносит.» Способствует ли это, по-твоему, воздержанности у юноши, который слушает такое? -

Клянусь Зевсом, все это не кажется мне подобающим. -

Зато примеры стойкости во всем, показываемые и упоминаемые прославленными людьми, следует и видеть, и слышать, хотя бы вот это: «В грудь он ударил себя и сказал [раздраженному] сердцу: „Сердце, смирись: ты гнуснейшее вытерпеть силу имело“». -

Совершенно верно. -

Нельзя также позволить нашим воспитанникам быть взяточниками и корыстолюбцами. -

Ни в коем случае. -

Нельзя, чтобы они слушали, как воспевается, что «Всех ублажат дары - и богов и царей величайших».

Нельзя похвалить и Феникса, воспитателя Ахилла, который будто бы разумно советовал Ахиллу принять дары и помочь ахейцам, если же не будет даров, не отступаться от своего гнева. Не согласимся мы также со всем тем, что недостойно Ахилла, например, когда говорят, будто бы он был настолько корыстолюбив, что принял от Агамемнона дары или, опять-таки за выкуп, отдал тело мертвеца, а иначе бы не захотел это сделать. -

Подобные поступки не заслуживают похвалы. -

Поскольку это Гомер, я не решаюсь сказать, что даже нечестиво изображать так Ахилла и верить, когда это утверждается и другими поэтами. Но опять-та- ки вот что Ахилл говорит Аполлону: «Так, обманул ты меня, о зловреднейший между богами! Я отомстил бы тебе, когда б то возможно мне было!».

Мы не допустим, чтобы наши юноши верили, будто Ахилл, сын богини и Пелея - весьма рассудительного человека и к тому же внука Зевса, - Ахилл, воспитанный премудрым Хироном, настолько был преисполнен смятения, что питал в себе две противоположные друг другу болезни - низость одновременно с корыстолюбием, а с другой стороны, пренебрежение к богам и к людям. -

Ты прав. -

Пусть и не пытаются у нас внушить юношам, будто боги порождают зло и будто герои ничуть не лучше людей. Как мы говорили и раньше, это нечестиво и неверно - ведь мы уже доказали, что боги не могут порождать зло. -

Несомненно. -

И даже слушать об этом вредно: всякий станет тогда извинять в себе зло, убежденный, что подобные дела совершают и совершали те, кто родственны богам, и те, кто к Зевсу близок. А потому нам пора перестать рассказывать эти мифы, чтобы они не породили в наших юношах склонности к пороку. -

Совершенно верно. -

Какой же еще вид сочинительства остался у нас для определения того, о чем следует говорить и о чем не следует? Что надо говорить о богах, а также о гениях, героях и о тех, кто в Аиде, уже сказано. -

Вполне. -

Не о людях ли осталось нам сказать? -

Очевидно. -

Однако, друг мой, пока что нам невозможно это установить. -

Почему? -

Да в этом случае, мне кажется, нам придется сказать, что и поэты, и те, кто пишет в прозе, большей частью превратно судят о людях; они считают, будто несправедливые люди чаще всего бывают счастливы, а справедливые - несчастны; будто поступать несправедливо - целесообразно, лишь бы это оставалось в тайне, и что справедливость - это благо для другого человека, а для ее носителя она - наказание. Подобные высказывания мы запретим и предпишем и в песнях, и в сказаниях излагать как раз обратное. Или, по- твоему, не так? -

Нет, так, я в этом уверен. -

Если ты согласен с тем, что я прав, я буду считать, что ты согласен и с нашими прежними рассуждениями. -

Твое предположение верно. -

Что высказывания относительно людей и не должны быть такими, мы установим тогда, когда выясним, что такое справедливость и какая естественная польза происходит от нее для того, кто ее придерживается, все равно, считают ли люди его справедливым или нет. -

Сущая правда.

В кн.: Платон.

Государство. Книга вторая. Двоякое воспитание стражей: мусическое и гимнастическое //Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. Ч. 1. М, 1971. С. 139-156.

<< | >>
Источник: Т. А. Клявина, В. С. Жидков. Социология искусства. Хрестоматия. 2010

Еще по теме М. Платон Двоякое воспитание стражей: мусическое и гимнастическое:

  1. ПЛАТОН
  2. М. Платон Двоякое воспитание стражей: мусическое и гимнастическое