<<
>>

Особенности политической цензуры в годы Второй мировой войны и послевоенной конфронтации (1941-1956 гг.)

Конец 1930-х гг. был освещен заревом близкой войны. Несмотря на внешне мирный характер жизни, вся массовая культура в СССР уже наполнились военизированными атрибутами и символами, а пропагандистская машина действовала в соответствующем духе. Одним из подтверждений реальной подготовки СССР к войне было введение, начиная уже с 1940 г., специальных военных отделов в целом ряде отраслей, в частности в радиовещании1. 2 июня 1941 г. «в целях усиления военной цензуры в СССР... и перевода цензуры на военный лад» учреждалась должность главного военного цензора при СНК СССР и утверждалось Положение о нем2.

Этому предшествовала записка уполномоченного СНК СССР по охране военных тайн в печати и начальника Главлита Н. С. Садчикова начальнику Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) А. А. Лузину с проектом постановления о главном военном цензоре при СНК СССР. Автор записки ссылался на то, что во всех воюющих странах осуществляется самая строгая почтово-телеграфная цензура: англичане в 1940 г. отправили на Бермудские острова 700 цензоров, контролирующих всю поступающую в Великобританию из других стран корреспонденцию; на лондонском почтамте работало 1500 цензоров; в Германии письма не могли быть отправлены без указания адреса отправителя (он должен был лично явиться на почту и предъявить паспорт), отправитель не имел права наклеивать на письмо марку, это делалось почтовым чиновником. Говорилось также о том, что все эти мероприятия в Великобритании и Германии введены в целях борьбы с разведкой противника и исключения передачи всякого рода сведений, которые правительство считает нежелательными. Проект предусматривал цензуру писем и телеграмм. По справке Наркомсвязи ежедневно в среднем в СССР отправлялось 6 708 800 писем и 375 600 телеграмм, из которых за границу уходило 1500 телеграмм и 33 000 писем; из-за гра ницы поступало 1000 телеграмм и 31000 писем. Для полного контроля внешних и внутренних писем и телеграмм, исходя из расчета 1 цензор на 150 писем или 600 телеграмм в день, требовалось дополнительно увеличить имевшийся штат цензоров на 41351 единицу (при неполном цензу меньшее количество цензоров)3.

Исходя из этого, был подготовлен проект Положения о главном военном цензоре при СНК СССР и проект постановления ЦК ВКП(б), в котором новым, по сравнению с предыдущим постановлением СНК СССР и СНК РСФСР4, было то, что заместители главного военного цензора при СНК и старшие цензоры союзных и автономных республик, краев и областей состояли на действительной военной службе и были откомандированы в распоряжение главного военного цензора при СНК СССР5.

По Положению 1940 г. о главном военном цензоре при СНК СССР6 цензура осуществляла две функции: охрану государственных (военных, экономических и политических) тайн и политико-идеологический контроль в произведениях печати, кино, радио, картографии, текстах пьес в печатном и рукописном виде, представленных к постановке, музеях, выставках и др., а также контроль внешней и внутренней почтовой и телеграфной переписки. При этом специально оговаривались параметры политической цензуры. Он должна была препятствовать опубликованию и распространению сведений, заключающих в себе сообщения, взгляды и идеи, направленные против социалистического строя в СССР, ВКП(б), Конституции (Основного закона) СССР и основ марксизма-ленинизма. В качестве основных направлений деятельности назывались: организация и руководство предварительной и последующей цензуры; подготовка перечней; перевод цензуры мирного времени на военное положение; изъятие политически вредной литературы; контроль за деятельностью полиграфических предприятий и доставкой сигнальных и обязательных экземпляров; разработка и издание нормативов; подготовка кадров; привлечение к ответственности лиц, нарушивших требования цензуры.

Заметим, что во всяком случае, два направления деятельности были ранее не свойственны Главлиту — это явно репрессивные действия по изъятию литературы и наказанию провинившихся. Неизменным оставалось положение литературы, издаваемой Коминтерном, ЦК ВКП(б), ЦК компартий союзных республик, краевых и областных комитетов, которая освобождалась от политико-идеологической цензуры, но подвергалась предварительному просмотру для обеспечения сохранности государственных тайн7.

С началом Великой Отечественной войны роль и значение НКВД в руководстве и осуществлении целого ряда цензурных функций усилилась. Особые отделы, появившиеся в структуре ВЧК в январе 1919 г., через месяц после начала войны были преобразованы в Управление особых отделов НКВД. Начальником был назначен комиссар госбезопасно сти 3-го ранга В. С. Абакумов, заместитель наркома. К нему поступали докладные записки и донесения из особых отделов фронтов и армий, получавших информацию из дивизионных отделов и от уполномоченных в полках. В годы войны на особые отделы возлагались функции борьбы со шпионажем и предательством в РККА, ликвидации дезертирства в прифронтовой полосе действующей армии. Они наделялись правом не только ареста, но и расстрела дезертиров на месте. Особые отделы сообщали в Москву о «недочетах, выявленных в ходе боевых действий», занимались организацией разведки в ближнем тылу противника. Донесения посылались в НКВД, Ставку главнокомандующего, Генштаб, Политуправление Красной Армии, лично И. Сталину, который хотел иметь информацию «из первых рук». Сталина интересовало состояние собственных войск и войск противника, реакция населения и личного состава РККА на те или иные мероприятия верховной власти. После издания печально знаменитого приказа № 227 «Ни шагу назад» (паникеров и трусов, гласил он, уничтожать на месте) и отмены института военных комиссаров срочно пошли директивы из ставки главнокомандующего собрать отклики, кто и что говорит по этому поводу. Кроме этого, важно было знать о настроениях гражданского населения в прифронтовой полосе. В качестве первичных источников информации служили донесения и разведсводки особых отделов, перлюстрированные письма военнослужащих, трофейные письма и дневники. Эти документы свидетельствовали о широком спектре настроений как у военнослужащих (от рядового состава до генералитета), так и у гражданского населения. Это в очередной раз опровергает устоявшийся тезис о монолитном отношении советского общества к советской власти и коммунистической идеологии.

Так, в спецсообщении о перлюстрации красноармейской почты за период с 15 июля по 1 августа 1942 г. говорилось, что военной цензурой 62-й армии было просмотрено свыше 67 тыс. писем, в которых отражается «здоровое политико-моральное состояние личного состава частей армии, высокий дух патриотизма». Тем не менее было изъято 9 писем, в которых были обнаружены немецкие открытки, топографические карты, на которых был написан текст письма, неофициальные сообщения о смерти военнослужащих, письма на портретах вождей партии и правительства, без адреса, с нецензурными выражениями и пр. В качестве патриотических приводятся тексты нескольких писем. Красноармеец Чесноков писал в Горьковскую область: «Клянусь тебе, родной отец и мать, что в грядущих боях с немецко-фашистскими стервятниками буду драться так, чтобы запомнили фашисты, как дерутся русские». Еще одно письмо: «Здравствуй, Боря. На днях мне пришлось проститься со своей подругой. 20 ноября она погибла. Она спасала под огнем жизнь многих воинов-гвардейцев. Сопровождая снова раненых, она попала в окружение немецких автоматчиков, которые хотели взять бесстрашную девушку в плен. Укрыв раненых бойцов в блиндаже, Наташа, защищаясь, отстреливалась до последнего патрона. Когда к ее израненному телу потянулись руки мерзких зверей, она взорвала себя гранатой, в клочья разметав фашистских гадов».

Окопы Сталинграда видели разных людей, слышали разные мнения о войне, командирах, товарищах. Среди документов — докладные записки особых отделов «об антисоветских и пораженческих высказываниях со стороны отдельных бойцов и командиров», основанные также на письмах (гладкий стиль этих писем вызывает мысль об их «отредактированное™») и «оперативно собранных» высказываниях: «Казначей, сержант Торон среди красноармейцев возводит клевету на жизнь трудящихся в Советском Союзе и распространяет пораженческие настроения, говоря: “...Куда нам воевать, везде видна наша бедность. Мне лично все равно, в какой стране жить. В нашей стране никто лучше не жил, чем в любой стране, где нет советской власти. Коммунизм нам не построить. Зачем полякам и украинцам освобождаться, когда они в настоящее время освобождены?”» После этих строк — резюме: «Особарму даны указания задокументировать а/с (антисоветские. — Т. Г.) высказывания Торона и немедленно его арестовать». Лейтенант Елисеев «восхваляет немецкий плен», где он побывал: там его хорошо кормили. Резюме: проводится документация а/с высказываний Елисеева, он будет арестован. Писарь хозчасти Колесников среди красноармейцев полка распространялся: «Немецкая армия культурнее и сильнее нашей армии. Нам немцев не победить. Смотрите, какая у немцев техника, а у нас, что за самолеты, какие-то кукурузники. Вся наша печать пишет неправду, в газетах пишут о том, что немцев побеждаем, а на деле наоборот». По этому случаю также сообщалось, что проводится документация для ареста Колесникова8.

Новая реорганизация НКВД была связана с переломом в ходе войны. Как уже отмечалось, приказом НКВД СССР от 18 января 1942 г. на основе 2-го отдела было образовано 4-е управление НКВД СССР (разведка, террор и диверсии в тылу противника) во главе с П. А. Судоплатовым.

Вскоре Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 апреля 1943 г. был создан НКГБ СССР. Была также объявлена структура и штатное расписание НКГБ, утвержденные решением Политбюро и постановлением СНК СССР № 393-129сс от 14 апреля 1943 г. Центральный аппарат НКГБ состоял из семи управлений (2-е управление — контрразведка — было создано на базе 2-го и 3-го управлений НКВД) и четырех самостоятельных отделов, а также следственной части и секретариата. В составе 6-го управления был организован отдел «В» (военная цензура и перлюстрация корреспонденции). Таким образом, во время войны деятельность НКВД и его управлений существенно расширилась, в том числе за счет расширения функций и увеличения объемов работы по цензорскому контролю.

В центральном аппарате Главлита также был создан военный порядок, однако на местах дело обстояло не так благополучно, как планировалось в директивных документах. Несмотря на созданную вертикаль местных органов цензуры, они на деле оказывались в подчинении местных партийных руководителей, в руках которых, по существу, находилась вся власть на местах, в том числе и политконтроль. Но, прежде всего, партработники были хозяйственниками, которым жизненно необходимо было сдать госзаказ и накормить людей, а уже потом соблюдать «чистоту» местной прессы. Кроме этого, уже с конца 1920-х гг. в среде партийного руководства среднего эшелона распространенным явлением стало «двойное сознание», вырабатывающееся в ответ на двойное давление — «сверху» и «снизу»: из центра требовали высоких показателей, а местные условия не позволяли пренебрегать интересами своего региона. Так, в письме от 15 февраля 1941 г. начальника Алтайского крайлита Никонова в Главлит описывалась занимательная ситуация, когда цензор использовался на хозяйственном фронте, фактически превратившись в «постоянного уполномоченного Крайкома партии в районах по различным сельскохозяйственным кампаниям». «В 1939 году находился в командировках более двухсот дней», — писал Никонов. «В 1940 году 176

дней, это не считая различных краевых и городских совещаний, пленумов и различных поручений Райкома и Горкома партии как внештатный пропагандист и консультант. 1941 год только начался, но, по существу, все пошло по-старому. В январе уже был в командировке 15

дней по хлебозаготовкам, вернулся из командировки 24 января, с 27 по 29

января был на пленуме ВКП(б), а 4 февраля в Крайкоме ВКП(б) было совещание и снова получил путевку для поездки в район по ремонту тракторов сроком по 15-20 февраля... Март — апрель — май и говорить не приходится — это самые боевые посевные месяцы в условиях нашего края, и мне по примеру прошлых лет безусловно придется эти месяцы находиться в командировках на севе...»9

Курьезность этой ситуации тем более показательна и очевидна, что в течение ряда предыдущих лет партия последовательно проводила кадровую политику для укрепления среднего и низшего звена системы Главлита. Решением ЦК ВКП(б) от 5 февраля 1940 г. «О низовых органах цензуры»10 было определено утверждение цензоров через номенклатуру местных руководящих парторганов (обкомов, крайкомов и ЦК союзных республик). Началось «перетряхивание» кадров путем их проверки, предоставления соответствующих материалов и утверждения местными руководящими парторганами. Уже в апреле было утверждено 1478 цензоров, а 2091 дело находилось на рассмотрении11. И это на фоне повсеместных массовых репрессий и после незадолго до этого прошедшей коренной «чистки» центрального аппарата Главлита 1937-1938 гг. Даже начало войны не могло отвлечь сотрудников системы цензуры от «аппаратных игр», доносов и следовавших за ними увольнений и репрессий. Таково было «дело» начальника латвийского Главлита Гринвальда, инспирированного работником Главлита Латвийской ССР Л. Креслиной, приславшей Н. Г. Садчикову донос буквально на следующий день после начала войны. Гринвальд обвинялся в том, что «ничего не мыслит в нашей работе и не хочет вникать в нее.., рушит работу и несет панику, ведет себя крайне безответственно». Например, 22 июня, когда уже стало известно о серьезности положения, Гринвальд не счел нужным явиться на работу, и оказалось, что он полтора часа сидел в парикмахерской. Но главным его «преступлением» было то, что он первым делом приказал бухгалтеру получить из банка деньги, хотел разослать уполномоченных из Риги по уездным городам и не отвечал ночью на звонки. В доносе указывалось также, что Гринвальд «спутался с некой Аусекле (раньше продажная женщина), устроил ее в Главлите». «Утверждают, что она кокаинистка» и он «в полной власти этой женщины»12. Понятно, что вскоре Гринвальд был «срочно снят с работы», и материалы его дела были посланы в 5-й отдел НКГБ СССР13.

Начало войны повлекло за собой смену 80% состава работников цензуры, ушедших на фронт; в Главлите шла перестройка работы на военный лад, как во всех государственных учреждениях. Приказами уполномоченного СНК СССР по охране военных тайн в печати и начальника Главлита № 700 от 7 октября 1941 г. и № 184 от 17 апреля 1942 г. в Главлите были созданы и укомплектованы группа самозащиты, звено связи и охраны порядка, пожарное и восстановительно-аварийное звено, санитарное звено и другие подразделения, полностью готовые к противовоздушной обороне14.

Усиление дисциплины и требований к качеству работы приобрели в начальный период войны систематический характер: нарекания и соответствующие наказания следовали за любое отступление от Перечня, состав которого существенно изменился в связи с требованиями военного времени, кроме того, значительно расширились границы требований к политико-идеологическому содержанию текстов, исключались любые двусмысленности и разночтения. Претензии партийных органов к работе цензуры были серьезными, цензоры допускали разглашение военных и государственных тайн, были недостаточно бдительны к идейному содержанию объектов цензуры. Это отмечалось в приказе № 270 уполномоченного СНК СССР по охране военных тайн в печати и начальника Главлита от 26 мая 1942 г., в котором одновременно продолжались обвинения в адрес начальников главкрайобллитов, ослабивших внимание к подбору, закреплению и воспитанию кадров. К тому же на местах было широко распространено совместительство в связи с нехваткой средств и кадров. Такие сотрудники, как говорилось в приказе, «слабо знают перечни и дополнения к ним; не изучают инструкции и информационные письма, недостаточно повышают свой идейно-политический и общекультурный уровень». В этой связи были отмечены Главлиты Казахской ССР и Башкирской АССР, Саратовский, Новосибирский, Рязанский, Пензенский об л литы и Красноярский край лит, в которых работа была поставлена особенно плохо — «здесь начальники недостаточно знают людей, не имеют необходимого резерва, не выдвигают женщин на цензорскую работу, затягивают замену слабых работников и замещение вакантных должностей.., нередки случаи нарушения решения ЦК ВКП(б) от февраля 1940 г., запрещающего переброску цензоров на другую работу». Одновременно намечались меры, которые должны были ликвидировать эти недостатки15. Однако при внимательном прочтении грозной постановляющей части приказа становятся очевидными его привычно демагогическая интонация, отсутствие реальных условий для выхода из создавшегося положения.

Война внесла свои коррективы во все сферы жизни — и на фронте, и в тылу. Несмотря на опережающую перестройку цензуры, с началом войны произошли большие изменения в наполнении Перечня сведений, составляющих государственную и военную тайну. Парадоксально, но дисциплина военного времени в какой-то степени облегчила, если так можно выразиться, процедуру контроля: критерии запрета стали более четкими, любое сомнение решалось в пользу отрицания. Политикоидеологические требования стали менее расплывчатыми: патриотизм сплотил авторов самых различных направлений в едином стремлении к победе, «самоцензура» с одной стороны, стала следствием искреннего понимания гражданского долга, с другой стороны, была связана с боязнью нарушить дисциплину военного времени. Так, если в 1940 г. было выявлено свыше 1,5 тыс. допущенных в печати ошибок, то в последующем число их не превышало в среднем 80-90 в год. «Ударная» работа сотрудников Главлита получила свое отражение в приказе № 338 от 25 июня 1942 г., посвященном итогам соцсоревнования. В нем говорилось, что коллектив сотрудников Главлита «развернул борьбу за повышение производительности труда, повышение норм читки, за укрепление дисциплины труда, за повышение качества работы». Подведенные итоги по соцсоревнованию показывали, что на первое место по Главлиту вышел Отдел иностранной цензуры (начальник отдела — Добросельская), второе место занял Радиоотдел (начальник отдела — Буртаков) и т. д. По отделу иноцензуры объем работы во время войны не изменялся. При этом до войны в отделе работали 40 цензоров и 25 контролеров, а в военное время остались на работе 10 цензоров и 6

контролеров. Если до войны каждый цензор в среднем в день просматривал 30-35 названий, то во время войны — 60-70 названий при средней продолжительности рабочего дня 9 часов и отсутствии ошибок. В отделе радиоцензуры бригады цензоров работали без выходных дней: бригада русского радиовещания 53 часа в неделю, бригада иновещания — 56 часов — явное превышение норм16.

Что же стояло за внушительными цифрами выявленных случаев нарушений в деле охраны государственной тайны, если не брать во внимание редкие примеры разглашения мест расположений промышленных предприятий, военных подразделений и др.? Подавляющее большинство цензурных «преступлений» составляли так называемые «идеологические ошибки и контрреволюционные опечатки» Так, в совершенно секретном донесении ЦК ВКП(б) А. А. Лузину сообщалось, что в газете «Коммунист» органе Красноводского обкома и горкома и исполкома местного Совета от 2 марта 1943 г. в тассовской заметке «Американские газеты о задачах стратегии союзника» в третьем абзаце в слове «Сталинград» пропущена буква «р». Кроме этого, по сообщению начальника Военно-морского штаба Каспийской военной флотилии, в № 01 от 14

мая 1943 г. в статье «Водному транспорту — воинскую дисциплину» в слове «главнокомандующий» пропущена буква «л». Эти случаи рассматривались Главлитом как «контрреволюционные опечатки — дело рук врага» о которых было сообщено в НКГБ17.

Военный период остался в истории цензуры еще и одним из шумных скандалов, который произошел с самим руководителем Главлита Н. Г. Садчиковым. Это свидетельствовало о том, что не всегда понятия «военная и государственная тайны» в условиях военного времени трактовались на высшем уровне одинаково. Подготовленная в чисто управленческих целях брошюра «Цензура в годы Великой Отечественной войны» была воспринята в ЦК партии как враждебная вылазка. Причины, побудившие Н. Г. Садчикова к подготовке такой брошюры, были следующими18. Во-первых, в местных органах цензуры не было никаких материалов, разъясняющих методы цензурной работы, кроме сжато сформулированных инструкций, приказов и перечня по охране военных и государственных тайн в печати. Во-вторых, необходимо было повысить бдительность работников цензуры на разборе конкретных допущенных ими ошибок в работе и научить их правильно понимать и применять основные документы цензуры. В-третьих, во время войны в большинстве краев, областей и республик были назначены новые руководящие цензорские работники, которых требовалось в короткий срок ввести в курс очень сложной работы и тем самым облегчить руководство с их стороны цензорами при газетах, издательствах и радиовещательных станциях. На проведенных в 1942 г. кустовых совещаниях начальников главкрайобллитов и рядом местных партийных органов высказывалось мнение о необходимости подготовке такой брошюры. Брошюра «Цензура в годы Великой Отечественной войны» была издана с грифом «Секретно», из чего вытекали соответствующие правила ее хранения, пользования ею определенным кругом лиц. Она рассылалась на места через спецсвязь, как и все другие секретные документы. Однако в ЦК придерживались другого мнения. В тексте и в порядке прохождения материала были обнаружены отклонения от требований военного вре мени. Во-первых, эта брошюра не была направлена в ЦК ВКЦ (б), тем более что предыдущие брошюры — «Строго хранить тайны социалистического государства» и «О некоторых вопросах работы цензуры во время войны», выпущенные в 1942 г., были своевременно направлены ЦК «товарищам Пузину, Кондакову, Фатееву и Кузьмину». Во-вторых, в тексте в качестве примеров были приведены «выдержки из выступлений гитлеровских главарей в связи с тем, что начальники Главкрайобллитов не входят в номенклатуру работников, имеющих право получения такого рода информации». И, наконец, как посчитали в ЦК, не было необходимости лишний раз упоминать, даже в секретной брошюре, номера военных заводов с указанием области их нахождения, несмотря на то, что отдельные данные об оборонных заводах были взяты из местной печати, где они были опубликованы по вине цензоров (на разборе этих ошибок, как считал составитель брошюры Н. Г. Садчиков, необходимо было поднять бдительность цензоров с тем, чтобы в дальнейшем не допускать подобного рода ошибок)19. Только высокие ходатайства и правильно выбранная самим Н. Г. Садчиковым линия поведения спасли его от репрессий, он отделался строгим партийным взысканием20.

Широко известно начинание архивистов 1943 г. по сбору документов и материалов, отражающих события и факты военного времени. Однако именно Главлиту принадлежит первенство в этом деле: именно он выступил с инициативой по собиранию и сохранению изданий, выпускаемых в годы войны. В письме начальника Главлита Н. Г. Садчикова и директора Библиотеки СССР им. В. И. Ленина Н. Яковлева в ЦК ВКП(б) от 13 мая 1942 г. говорилось, что для будущих работ по созданию истории Великой Отечественной войны исключительное значение будут иметь все издания, выпускаемые военными ведомствами на фронтах и в тылу: газеты (фронтовые, армейские, соединений и частей), брошюры, листовки, плакаты, лозунги, а также специальные газеты, издаваемые для населения оккупированных районов и для распространения среди войск противника. Указывалось, что эти материалы, являющиеся ценнейшими документами нашей эпохи, будут изучаться не только современниками, но и будущими поколениями. Ввиду этого предлагалось приступить к их собиранию с максимальной полнотой в центральном государственном хранилище СССР — Всесоюзной библиотеке им. В. И. Ленина, которая, как государственное хранилище СССР, согласно решению СНК СССР, имела право покупать все печатные материалы вплоть до секретных (для хранения их имелся особый секретный отдел со специальным хранилищем). Предлагалось дать указание Политуправлению РККА о присылке или передаче в Государственную библиотеку СССР им. В. И. Ленина по 2 экземпляра газет, журналов, брошюр, лозунгов и других изданий, выпускаемых военным издательством, политуправлениями фронтов, армий и т. д.21 Пожалуй, это был первый случай, когда мероприятие Главлита осуществлялось во благо сохранения исторической памяти.

Этот шаг тем более выделяется на общем фоне действий Главлита в библиотечном и музейном деле, поскольку именно по его инициативе постоянно изымались из общего пользования или уничтожались по тем или иным политико-идеологическим причинам целые комплексы литературы. Изъятие из библиотек и книготорговой сети книги «Сообщение Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в катынском лесу военнопленных польских офицеров» (приказ № 716 уполномоченного по охране военных тайн в печати и начальника Главлита М. Овсянникова от 21 августа 1945 г.)22, перевод каталогов и книг о Чечено-Ингушской, Крымской, Карачаево-Черкесской и Калмыцкой АССР в спецхран (распоряжение заместителя уполномоченного СНК СССР по охране военных тайн в печати и начальника Главлита М. Овсянникова директору Государственной библиотеки им. В. И. Ленина Олешеву от 8 марта 1946 г.)23 и многие другие подобные мероприятия привели к обеднению библиотечных фондов и искажению объективной истории этого периода.

Одновременно Главлиту приходилось постоянно решать актуальные вопросы регламента и ограничений, возникающие по ходу развития событий Великой Отечественной войны. К наиболее характерным для заключительной фазы войны видам работы Главлита относились разработка порядка издания религиозной литературы (циркуляр № 2 Главлита от 8

февраля 1944 г.)24, материалов (воспоминаний, очерков, статей) о партизанском движении (циркуляр № 12 Главлита от 22 сентября 1944 г.)25 после предварительного согласования с секретарями крайкомов, обкомов ВКП(б) и ЦК нацпартий по пропаганде, контроль за публичными лекциями (циркуляр № 11 Главлита от 21 сентября 1944 г.)26 и мное другое. Понятно, что в условиях, когда постоянно возникающие прецеденты сливались в сплошной поток, а Главлит должен был оперативно реагировать на них, случались казусы, подобные тому, который произошел летом 1944

г. Начальник Главлита Н. Г. Садчиков представил в Управление пропаганды ЦК проект приказа об изъятии произведений Иванова Алексея Ивановича, который во время оккупации немцами Ростова-на- Дону изменил Родине и перешел на сторону врага. Не выяснив имени Иванова, его специальности, места издания трудов, Главлит включил в список на изъятие работы всех Ивановых, имеющих инициалы А. И., в том числе работы начальника Военно-морской медицинской академии генерал-майора медицинской службы Иванова Алексея Ивановича, находящегося на фронте, и т. д. (весьма объемный список прилагался)27. После этого случая Н. Г. Садчиков был вызван в Управление пропаганды ЦК и предупрежден, что при повторении подобного случая он будет привлечен к партийной ответственности28.

Еще более серьезные претензии к работе Главлита были высказаны начальником Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)

Г. Ф. Александровым по результатам проверки Главлита29, прошедшей в этот же период. В докладной записке секретарю ЦК А. С. Щербакову от 29 июля 1944 г. указывалось на ряд правильно принятых Главлитом решений по предварительной цензуре, в то же время отмечалось, что «начальник Главлита т. Садчиков и работники аппарата Главлита в оценке некоторых работ допустили серьезные перегибы, было дано неправильное заключение по статье академика С. И. Вавилова “Ленин и современная физика”». По оценке Садчикова, статья содержала грубые «ошибки идеалистического и махического характера» На самом деле статья С. И. Вавилова, по оценке Управления пропаганды и агитации, была направлена против агностических взглядов и идеалистических тенденций. «Академик Вавилов, — говорилось в справке, — показывает ленинский анализ “кризиса физики” и значение работы В. И. Ленина “Материализм и эмпириокритицизм” для борьбы с идеализмом в современной физике. Автор разоблачает попытки философов и физиков- идеалистов истолковать в идеалистическом духе достижения современной физики. Статья показывает объективное значение диалектики в области физической науки и огромное значение метода материалистической диалектики в познании физических явлений». Так же неправильно, с точки зрения Управления пропаганды и агитации, была оценена Главлитом как «политически вредная, опошляющая героику нашего народа» статья С. Богуславского «Великая Отечественная война в русском народном творчестве» (Известия Академии наук). Вместо разбора статьи цензор процитировал из нее два места и, основываясь на приведенных цитатах, сделал вывод, что автор статьи выдает за народное творчество пошленькие стишки и что статья в целом политически вредная. На самом деле, в статье давалась положительная оценка некоторым плохим стихам, но при этом приводилось много интересного материала об отражении в устном народном творчестве борьбы советского народа против фашистских захватчиков. По мнению Управления пропаганды и агитации, следовало порекомендовать издательству исправить эту статью, а не запрещать. Говорилось также, что во многих случаях цензура отмечает недостатки редакционного характера, а оценивает их как политические ошибки. Так, например, в одном стихотворении, помещенном в сборнике «Стихи молодых украинских поэтов», имелась фраза: «А немец как гаркнет: молчи, старина!» Цензор отметил эту фразу как политическую ошибку, отметив, что выражение: «молчи, старина» вежливое и его нельзя вкладывать в уста немца.

Наряду с этим были отмечены случаи, когда Главлит разрешал в печать материалы, содержащие политически вредные положения, например, статью Клименко «Изменение в организации и технологии производства машиностроительной промышленности в условиях военного времени» (Известия Академии наук. Отделение экономики и права. № 2), в которой давалась «непомерно восторженная оценка успехов про изводства США и Англии и снисходительные отзывы о наших успехах». В качестве выводов указывалось, что проверкой было установлено, что в аппарате Главлита нет строгой ответственности цензоров за рецензирование книг и статей, а письменных заключений по книгам и журналам, как правило, не представляется, что «порождает безответственность цензоров за их работу». Указывалось и на недостаточную тщательность и ответственность начальника Главлита Н. Г. Садчикова, который подтверждает ошибочное заключение цензоров. Предлагалось восстановить прежний порядок обязательного обстоятельного заключения цензора на каждую запрещаемую книгу или статью с последующим подтверждением начальника отдела предварительного контроля и утверждения начальника Главлита, а также ежедневного представления Главлитом в Управление пропаганды ЦК ВКП(б) сведений об изданиях, запрещенных к печати, с точным указанием мотивов запрещения30.

Заключительный этап войны и послевоенный период характеризуются массовыми мероприятиями по установлению советской цензурной системы в освобожденных от фашизма восточно-европейских государствах и республиках Прибалтики, Западной Украины, Белоруссии и Молдавии. Закрытие газет и журналов, цензура в театральных и развлекательных учреждениях, очистка библиотечного фонда от религиозной, буржуазной и националистической литературы — вот небольшой перечень основных задач, осуществляемых с огромным напором Главлитом на территории ранее суверенных государств. Подобные действия не могли не вызвать ответного сопротивления. По сообщениям начальника Главлита при Совете министров Эстонской ССР Я. А. Оттендера, в Таллине были совершены «два акта политического бандитизма на работников центрального аппарата Главлита»: в июне 1945 г. был убит цензор Герман Августович, член ВКП(б), активный участник Великой Отечественной войны, а в апреле 1946 г. было совершено вооруженное нападение на квартиру начальника библиотечного сектора Главлита Ксении Плукк, члена ВКП(б), матери четырех детей. Выстрелами из автомата по окнам квартиры были тяжело ранены два ее сына, один — в голову, другой — в грудь (впоследствии один из мальчиков скончался). Эти бандитские нападения были расценены как враждебно-политические и направленные против работников цензуры Эстонской ССР31.

Быстрота и глубина изменений в обществе, которые произошли в странах Восточной Европы после окончания Второй мировой войны, объяснялись не только артиллерийскими залпами победоносной Советской Армии, не только успехами СССР на дипломатическом фронте в борьбе за раздел мира, но и стремительными действиями советской идеологической системы, направленными на приведение в соответствие с ней идеологического каркаса всех освобожденных государств. Не умаляя той огромной цены, которую заплатил наш народ за освобождение от фашистского ига, следует, однако, подчеркнуть, и это сегодня не требует специальных доказательств, что победа СССР во Второй мировой войне принесла народам Восточной Европы не только долгожданный мир, но и «обращение всех в единую социалистическую веру» независимо от их воли. Народное сопротивление этому режиму в последующие десятилетия вплоть до «бархатных революций» и кровавого крушения коммунистических диктатур — лучшее доказательство противоестественности и обреченности безжалостного эксперимента.

Среди стран, оказавшихся под советским «влиянием», была Польша, традиционно вызывавшая особый интерес у Москвы, считавшей судьбу бывшей провинции Российской империи раз и навсегда решенной. «Польская карта» была разыграна между Сталиным и Гитлером, массовым репрессиям подвергались тысячи поляков, проживавших в СССР на присоединенных в 1938-1939 гг. территориях. Сведения об этом самыми невероятными путями, сквозь «железный занавес» просачивались в печать Европы и США. Об этом докладывалось руководству Главлита и НКВД: «Вся реакционная американская пресса (США, южно-американские страны, Канада), а также частично и английская, особенно польская и еврейская реакционная печать, издающаяся в Америке, развернула широкую антисоветскую кампанию по поводу якобы тяжелого положения высланных в Сибирь лиц из западных областей Украины и Белоруссии. Причем различные газеты дают разноречивые цифры сосланных, ни то 200 тыс., ни то 500-600 тыс. и даже больше. Они пишут, что высылаются поляки, евреи, украинцы и белорусы, что физически истребляется польская интеллигенция. Описывают разные жуткие небылицы и прочие ужасы гибели голодных и истязаемых непосильным трудом упомянутых сосланных... В связи с вышеизложенным, по нашему мнению, необходимо следует соответствующим органам принять надлежащие меры и усилить контроль высылаемых писем куда-либо от лиц, высланных в глубь СССР»32.

С помощью ликвидации всех источников информации власть пыталась позорно скрыть правду о трагедии в Катыни. Все документы по этому делу были либо уничтожены, либо строго засекречены, участники трагедии ликвидированы. Напомним, что в августе 1945 г. особым решением книга «Сообщение Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров» (Госполитиздат, 1944), изданная на русском и польском языках, была изъята из книготорговой сети и библиотек общественного пользования и уничтожена. Правда смогла пробиться к людям только через 45 лет.

Аналогичным образом регулировалось обнародование всей информации, связанной с различными общественными процессами, происходившими в Польше в 1960-1980-е гг. Советская цензура бдительно следила, чтобы общая картина «братской дружбы социалистического лагеря» не пострадала от крамольных идей политических деятелей и представителей интеллигенции восточно-европейских стран. Такие же действия предпринимались и в более поздний период, когда секретным распоряжением начальника Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР П. В. Романова № 1 от 21 января 1971 г. было запрещено цитирование, ссылки и публикация материалов, содержащих статьи, выступления и речи В. Гомулки. Распоряжение было издано на основании указания ЦК КПСС, переданного 21 января 1971 г. заведующим сектором Отдела пропаганды И. И. Чхиквишвили33.

Одной из основных составляющих процесса насаждения политического строя и идеологии в странах «народной демократии» являлось создание там института цензуры по советскому образцу сразу же после окончания войны. В Польше этот процесс начался вскоре после подавления Варшавского восстания в октябре 1944 г. 3 ноября 1944 г. «для организации цензуры при Польском Национальном Комитете» Главлит «по просьбе тов. Булганина Н. А.» направляет в город Люблин своих ответственных работников П. В. Галдина и К. К. Ярмужа. О том, как разворачивалась «ударная работа», в результате которой практически в двухмесячный срок в Польше была ликвидирована многопартийная пресса, произведены кадровые чистки, а массовая культура (кино, радиовещание, развлекательные жанры), литература и искусство поставлены под жесткий партийный контроль, свидетельствует комплекс документов34, в который входят служебные донесения, нормативные акты, аналитические справки, которые практически ежедневно посылали в Москву ее эмиссары. Примечательны биографии людей, которые за два месяца изменили духовный и культурный облик буржуазной Польши.

Петр Владимирович Галдин родился в 1900 г. в бедной крестьянской семье в селе Белоколодезь Веневского района Тульской области, член РКП(б) с 1924 г. С 14 лет работал чернорабочим фабрики аптекарских принадлежностей, в 1919-1922 гг. служил в Главном управлении Военновоздушного флота рядовым стрелком. В 1922-1925 гг. работал чернорабочим фабрики «Аэрофото» в 1925-1931 гг. — упаковщиком-экспертом Госиздата; был направлен на учебу во Всесоюзный Коммунистический институт журналистики им. «Правды», после окончания которого работал редактором в различных многотиражных газетах. С 1937 г. по направлению МК ВКП(б) — политредактор Мособлгорлита, на этой должности проявил себя активным разоблачителем «врагов народа». Еще в начале 20-х годов на фабрике «Аэрофото» П. В. Галдин через газету «Правда» «разоблачил» заведующего производством Рикашова, который, как было установлено, являлся в прошлом хозяином этой фабрики. На работу в центральный аппарат Главлита Галдин был принят 10 июня 1940 г., а уже 27 ноября его назначили заместителем начальника отдела кадров. Вот несколько строк из характеристики П. В. Галдина, данной ему начальником Главлита Н. Г. Садчиковым: «Дисциплинированный. Знает хорошо Перечни и все инструкции по цензорской работе. Политически грамотный. Каждое дело доводит до конца. Можно положиться на такого работника. Растет бесспорно на работе быстро. Учится в Университете марксизма-ленинизма».

В 1941 г. П. В. Галдин был назначен заместителем начальника Главлита, однако уже в начале 1943 г. был переведен на должность цензора-инспектора Отдела предварительной цензуры с более высоким окладом. В 1946 г., после окончания Центральных газетных курсов, он, по своему собственному признанию в заявлении на имя руководства Главлита, не захотел оставаться на цензорской работе и продолжил свое образование в Высшей партийной школе35.

Казимир Казимирович Ярмуж (1885-1950) родился в семье бедных рабочих в Иллуксте Курляндской губернии, член РКП(б) с 1920 г. Окончил трехклассное городское училище г. Двинска. Начал свою трудовую деятельность в 1902 г. ремонтным рабочим на Петербургско- Варшавской железной дороге, в 1904-1905 гг. — телеграфный надсмотрщик на Центральном телеграфе, где активно участвовал в забастовках и волнениях, за что был уволен. В 1920-1921 гг. — военком и начальник телеграфной станции 6-стрелковой дивизии Красной Армии. В 1924 г. окончил Коммунистический университет им. Я. М. Свердлова по специальности пропагандист. После окончания университета в 1920-е гг. по распоряжению ЦК РКП(б) занимался различной хозяйственной работой, в частности в Якутске, где в 1926 г. был назначен уполномоченным по кооперации при Якутском представительстве в Москве. В 1930-1931 гг. К. К. Ярмуж находился на партийной работе на Челябинском тракторном заводе. Затем по болезни был освобожден от этой работы и направлен МК ВКП(б) в аппарат Наркомвнешторга, а затем во Всекоопинсовет. В ноябре 1935 г. ЦК ВКП(б) перевел Ярмужа на ответственную должность в Разведывательное управление Наркомата Обороны. В 1938 г. он был демобилизован и принят на работу в Главлит. В Главлите К. К. Ярмуж смог применить знание иностранных языков (шведский, польский, английский, немецкий), он сам свою деятельность связывал в основном с работой в Радиокомитете в качестве уполномоченного Главлита и с 1945 г. — заместителя начальника Отдела радиоцензуры. За всю войну К. К. Ярмуж не допустил ни одной цензорской ошибки; активно боролся с троцкистами и правыми, был награжден грамотой «За отличную работу». Во время аттестации в Главлите в 1947 г. он был переведен на должность цензора с сохранением оклада36.

В одном из первых донесений П. В. Галдин и К. К. Ярмуж сообщали Н. Г. Садчикову: «На основании Ваших распоряжений в гор. Люблин мы прибыли 16 декабря 1944 года. 16 и 17 декабря нами были подготовлены проекты — Декрет о контроле прессы, кино и радио и Положение о «Центральном Бюро контроля прессы, кино и радио при Министерстве Общественной Безопасности Польской Республики». Еще три месяца тому назад Декрет о цензуре подготовляли польские патриоты. Но этот проект декрета польских патриотов был составлен крайне неудовлетворительно, причем отдельные статьи были направлены, по существу, против Советского Союза. Так, например, статья 8 гласила, что «Издателем и ответственным редактором издания может быть только польский гражданин, проживающий в Польше, имеющий полных 21 год, не находящийся в заключении и не лишенный прав гражданства и т. п. На основании этого пункта советские граждане исключались бы. Кроме этого, проект Декрета польских патриотов не предусматривал контроль материалов радиовещания, картографии, вывоз и ввоз иностранной литературы, публичных лекций, выставок, кино, музеев и т. п.»37.

Под прикрытием генералов Красной Армии, к помощи которых пришлось прибегнуть цензорам, были достигнуты следующие результаты. 19 января 1945 г. министр Общественной безопасности Польской Республики Станислав Радкевич подписал приказ об организации при Министерстве общественной безопасности Центрального бюро контроля прессы, кино, радио и т. д. (ЦБКП). Временно и. о. начальника ЦБКП был назначен Леон Жендовский — член Польской рабочей партии; ему было поручено организовать ЦБКП под руководством московских должностных лиц из Главлита. В аппарате ЦБКП работали начальник и 3 цензора. С 20 января 1945 г. все центральные газеты Польши начали проходить через предварительный контроль. Для ЦБКП были выделены две комнаты с телефоном, в которых производилась работа. Был подготовлен проект циркуляра для редакторов и директоров издательств и типографий, в котором говорилось о введении цензуры в печати, кино, радио, театрах и т. п. и о порядке контроля. Задание Москвы было выполнено полностью. Случаи политических ошибок в феврале — марте резко сократились, в этом была известная доля «заслуги молодой польской цензуры, которая, несмотря на недостаток и еще малоопытность кадров, усвоила большевистский стиль работы братской Советской цензуры и ведет борьбу за улучшение качества польской демократической печати». Так говорилось в заключительном донесении.

Те же действия осуществляли работники Главлита и в национальных республиках СССР. Вместе с Красной Армией, принесшей освобождение от фашистских оккупантов, на освобожденные земли пришли те, кому было поручено изменить национальный и культурный облик этих республик. Такой натиск не мог не вызвать сопротивление национальной интеллигенции. Так, заведующий библиотекой Латвийского Государственного университета Страуме, по сведениям Главлита, «всячески тормозил очищение библиотек университета от политически вредной литературы, незаконно перехватил несколько сот книг, изданных в Германии, и не передал их на хранение в спецфонд, прятал изымаемую вредную литературу в подсобных помещениях, не допуская туда работников цензуры и заведующего спецфондом университета, скрыл библиотеку ранее существовавшего богословско-теологического факультета и тайно передал из этой библиотеки 2100 книг духовной семинарии католической церкви»38. Идеологи из Москвы не делали исключения ни для одной конфессии. Принявшись за наведение порядка в цензорском хозяйстве УССР, в частности в подборе кадров, присланные из Москвы цензоры прежде всего установили контакт с ЦК КП(б) Украины и республиканским Советом министров. Они получили особое задание обратить внимание на украинскую литературу, а также на книжный фонд республики, который был «засорен вредной литературой». В первом полугодии 1945

г. было изъято 13 тысяч книг, во втором — 36 тысяч, всего за год было изъято 43 тысячи книг, на 1 июля 1946 г. — 93 тысячи книг39.

Таким образом, сформировавшиеся к началу войны и окрепшие к ее окончанию идеологические установки и практические правила работы советской политической цензуры насильственно насаждались в странах, освобожденных от фашизма советскими войсками. Цензура советского образца ставила себе целью прежде всего избавиться от произведений культуры, книжно-издательской продукции, отражающей национальные, культурные и духовные особенности народов. Все, что не соответствовало идеологическим и эстетическим вкусам московских цензоров, было объявлено враждебным «народной власти» и «новому образу жизни», установившихся в странах, освобожденных от фашизма, и новых советских республиках.

С окончанием войны произошли структурные изменения в аппарате НКВД.

С образованием НКГБ функции НКВД несколько сместились в сферу управления учреждениями лагерной системы и целыми отраслями промышленности и транспорта, являвшимися лагерными подразделениями системы НКВД, например, такими организациями, как Главпромстрой, Главспецнефтестрой, Главслюда, Главасбест, Геологоразведывательное управление, Гидропроект и др. ГУЛАГ превратился в отраслевую промышленную систему, а НКВД — в его орган управления. Из непромышленных организаций в состав НКВД входило только Главное архивное управление. Политический сыск стал прерогативой управлений и отделов НКГБ. Следует отметить, что между этими двумя могущественными ведомствами была острая конкуренция за влияние на верховную власть: шли постоянные интриги, велась «война доносов» и подсиживаний.

15 марта 1946 г. Верховный Совет СССР принял Закон о преобразовании СНК СССР в Совет министров СССР, а наркоматы СССР были переименованы в министерства СССР. В соответствии с этим законом НКВД СССР был переименован МВД СССР, а НКГБ СССР — в МГБ СССР. Председателем Совета министров СССР стал И. В. Сталин, а одним из его заместителей — Л. П. Берия, министром внутренних дел СССР был утвержден С. Н. Круглов, а министром государственной безопасности — В. Н. Меркулов. Системные изменения произошли и в органах управления культурой и искусством, в системе цензурной деятельности.

Кардинальное расширение и изменение структуры МГБ СССР произошло 4 мая 1946 г., когда решением Политбюро ЦК ВКП(б) 51 / IV от 4 мая 1946 г. вместо В. Н. Меркулова министром госбезопасности был назначен В. С. Абакумов. В состав МГБ также вошел Отдел «В», который занимался перлюстрацией корреспонденции. Среди новых, образованных после войны отделов были: Отдел экспертизы и подделки документов, Отдел чекистского наблюдения на объектах атомной промышленности, Отдел оперативной работы по духовенству всех конфессий, Отдел борьбы с «лицами, высказывающими угрозы террористического характера в отношении партийных и советских руководителей», служба дезинформации.

В основном эта структура сохранилась до марта 1953 г. Однако в разные годы происходили некоторые ее «усовершенствования». Так, в 1949 г. была создана служба наружного наблюдения и установки: оперативные функции были выделены из 5 управления МГБ СССР и приказом № 00293 от 10 сентября 1949 г. было создано самостоятельное 7 управление МГБ СССР (оперативное). В соответствии с этим решением приказом МГБ СССР № 00386 от 6 декабря 1949 г. была утверждена новая структура 5 управления. Отдел «О» был упразднен, а его функции были переданы в 5 управление. Теперь основной задачей 5

управления стала борьба с враждебными и антисоветскими элементами, работа против клерикалов и розыск авторов и распространителей антисоветских листовок и анонимных документов, т. е. функции секретнополитического управления. Работа этого отдела тесно примыкала к деятельности Главлита, с которым чекисты имели постоянную связь.

Постепенно жизнь входила в мирное русло, хотя атмосфера военного времени в Главлите царила значительно дольше, чем в других советских учреждениях. Уточнялись функции Главлита, менялась его структура. К 1947 г. она была следующей. Во главе Главлита стояли: начальник Главлита, он же уполномоченный Совета министров СССР по охране военных и государственных тайн в печати, и его заместители — по общим вопросам, по вопросам информации иностранных корреспондентов за границу, по местным органам цензуры, по кадрам. Внутри аппарата существовали следующие отделы: 1-

й отдел (военный); он ведал вопросами «Перечня сведений, составляющих военные и государственные тайны» в печати и радиовещании, совместно или по согласованию с соответствующими министерствами СССР «Перечень сведений, составляющих военные и государственные тайны» на мирное время и отдельно на военное время, совместно с Министерством государственной безопасности СССР разрабатывал сводку секретных и совершенно секретных вопросов для руководства в служебной переписке, телеграммах и радиограммах, которая была обязательной для исполнения всеми министерствами и подчиненными им учреждениями; личный состав 1-го отдела комплектовался из офицеров, состоящих в кадрах Вооруженных Сил. 2-

й отдел осуществлял цензорский контроль над иностранной литературой, поступающей в СССР. 3-

й отдел контролировал информацию иностранных корреспондентов из СССР за границу. 4-

й отдел осуществлял предварительный цензорский контроль над выпуском книг и журналов центральных издательств. 5-

й отдел осуществлял последующий контроль над издающимися на периферии произведениями печати и руководство местными органами цензуры (Главлитами союзных и автономных республик, краевыми и областными управлениями по делам литературы и издательств). 6-

й отдел проводил предварительный контроль центральных газет, центрального радиовещания, материалов ТАСС и Совинформбюро. 7-

й отдел ведал вопросами изъятия политически вредной литературы, осуществлял контроль исполнения полиграфическими предприятиями «Правил производства и выпуска в свет произведений печати» и контролировал вывоз советской литературы за границу.

Всего в центральном аппарате Главлита в 1947 г. работали 233 человека, во Всесоюзной книжной палате — 350 человек, на периферии — 2120 штатных работников и 3750 районных цензоров-совместителей40.

Деятельность цензуры распространялась на работу не только советской прессы, но и иностранных информационных агентств и зарубежных корреспондентов. 14 мая 1947 г. Ассоциация англоамериканских корреспондентов в СССР обратилась с письмом к И. В. Сталину, в котором изложила свои аргументы в пользу полной отмены цензуры в СССР. Она выразила полное единодушие по поводу того, что действия советского правительства, направленные на обеспечение свободы получения и передачи информации, будут «способствовать росту авторитета корреспондентов, которые дают объективный репортаж из Советского Союза», и исключат «клеветнические и неточные сообщения, написанные авторами, которые никогда не были в Советском Союзе»41. Несмотря на авторитетность авторов обращения, контроль за сообщениями иностранных корреспондентов со стороны Главлита, с одной стороны, и НКВД, с другой стороны, ослаблен не был, а, наоборот, усилился в связи с принятием 9

июня 1947 г. указа Президиума Верховного Совета СССР об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну. Указ регулировал порядок выполнения ограничений, принятых в «Перечне...», утвержденном Советом министров Союза ССР в постановлении от 8 июня 1947 г. Статьи указа были малочисленны, но по содержанию своему соответствовали военному времени. Разглашение сведений, составляющих государственную тайну, совершенное лицами, которым были доверены эти сведения или которые могли получить эти сведения в силу своего служебного положения, поскольку эти действия не могут быть квалифицированы как измена Родине или шпионаж, карались заключением в исправительнотрудовой лагерь на срок от 8 до 12 лет. Разглашение военнослужащими сведений военного характера, составляющих государственную тайну, по тем же причинам каралась заключением в исправительно-трудовой лагерь на срок от 10 до 20 лет. Разглашение частными лицами сведений, составляющих государственную тайну, каралось заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 5 до 10 лет42.

Почти сразу же после окончания войны обострился конфликт между Главлитом и Главреперткомом. Постоянно обсуждалась и решалась проблема разграничения контроля за художественным репертуаром и произведениями искусства. Возникший параллелизм между двумя главками Наркомпроса РСФСР, о котором мы подробно говорили выше, создание других руководящих органов для осуществления идеологического контроля в области литературы и искусства, с одной стороны, привели к круговой слежке за обнародованием и опубликованием художественных произведений, а с другой — позволяли в некоторых случаях, получив отказ в одном контрольном ведомстве, найти поддержку и понимание в другом. Этому способствовали сильная забюрократизированность госаппарата, личные пристрастия и симпатии некоторых его чиновников. Понятно, что такая ситуация не могла не тревожить главного «начальника» — Агитпроп ЦК, поэтому регулярно устраивались показательные проверки, слушания и постановления. В этом смысле характерна попытка упорядочить в очередной раз процесс цензуры уже в послевоенные годы, в частности контроль над массовой скульптурой и живописью, над художественными выставками и музеями, который осуществлялся как Главреперткомом Комитета по делам искусств при Совете министров СССР, так и в равной мере Главлитом. Параллелизм вносил путаницу в отношения с художественными организациями и мешал, по мнению М. Б. Храпченко, их нормальной деятельности: нередко Главрепертком разрешал, а Главлит запрещал и наоборот. В конце октября 1946 г. Комитет по делам искусств СМ СССР предложил ЦК выйти из создавшего положения следующим образом: Главрепертком осуществляет контроль над художественными выставками и художественными музеями, рассматривает и утверждает образцы, модели и эталоны скульптурных и живописных произведений, предназначенных к массовому копированию и распространению, Главрепертком же, в порядке последующего контроля, проверяет качество массовой живописи и скульптуры. Главлит же осуществляет контроль над печатной продукцией изобразительного искусства (репродукции, плакаты, графические издания), «Окнами ТАСС», оформительскими портретами43. Однако попытки скоординировать работу, разделив обязанности между Главреперткомом и Главлитом, не привели к желаемому результату, создали в творческих кругах неразбериху и дополнительные проблемы в связи с прохождением художественными произведениями всех стадий цензорского контроля. Главлит неоднократно делал со своей стороны попытки сосредоточить всю цензуру в своих руках и ликвидировать «ведомственную цензуру» при Комитете по делам искусств. Такие шаги были предприняты в 1949 г. и в 1950 г., когда в Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) 30 декабря 1950 г. поступила сводка идеологических ошибок, допущенных Главреперткомом и исправленных в последующем контроле Главлитом. Например, только за один 1950 г. Главреперткомом было разрешено 16 произведений, в которых Главлитом было обнаружено и внесено 22 цензорских вмешательства (13 политико-идеологических вмешательств и 9 запрещений к опубликованию в открытой печати)44. Однако партийные органы вновь ограничились лишь очередным упорядочением цензорской работы. Постановлением СМ СССР от 28 августа 1951 г. функции этих двух органов были разделены следующим образом: цензура произведений искусства была возложена на органы Главлита, а идейно-художественный контроль за репертуаром театров, музыкальных коллективов, цирков и концертных исполнителей: работа с авторами по созданию произведений искусства — на комитет по делам искусств при СМ СССР и его органы на местах. Решение подкреплялось введенной 18 января 1952 г. «Инструкцией о порядке цензорского контроля произведений искусства». Пожалуй, трудно представить более циничный и противоречивый документ, в котором творчество рассматривалось как промышленное производство. Приведем только его основные положения:

«1. Произведения искусства (драматургия всех жанров и форм, музыкальные, музыкально-вокальные и разговорного жанра произведения для эстрады, цирка, художественной самодеятельности, живопись, графика, скульптура, тиражируемая фотопродукция, запись на грампластинку) могут публично исполняться, демонстрироваться и выпускаться в свет лишь при условии, если они разрешены органами цензуры [...] 3. Органы цензуры свои замечания по контролируемым произведениям сообщают тем организациям, которые представляют данные произведения на контроль. Принимать на контроль произведения искусства непосредственно от авторов и исполнителей и вступать с ними в переговоры по контролируемым произведениям органам цензуры запрещается. 4. При осуществлении контроля над произведениями искусства цензоры должны руководствоваться решениями ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам и действующим цензорским указаниям, предусмотренным для открытой печати. Органы цензуры обязаны обеспечить соблюдение всех требований по охране государственных и военных тайн, не допускать к опубликова

ны

нию и распространению политически вредных, идеологически чуждых, безыдейных, халтурных, пошлых, искажающих советскую действительность произведений... 5—. На каждом допущенном к исполнению репертуарном произведении указывается, когда и каким органом произведение допущено к исполнению, а также индекс и разрешительный номер органа цензуры. Какие-либо дополнения, исправления, переделки разрешенного цензором текста могут производиться лишь по получении нового разрешения цензуры [...] 9. Публичное исполнение произведений искусства может производиться только после приема спектакля или концерта органами Комитета по делам искусств в установленном им порядке. 10. В программу репертуара, исполняемого гастролирующими театрами, художественными коллективами, бригадами и отдельными исполнителями, могут включаться лишь произведения, допущенные к исполнению органами Комитета по делам искусств и разрешенные органами цензуры. Последние проверяют у гастролирующих наличие направления на гастрольную поездку, выданного соответствующим органом по делам искусств, и гастрольного (маршрутного) листа, содержащего полный перечень произведений, включенных в репертуар гастролирующих исполнителей >:>45.

Проблема разделения функций Главлита и Главреперткома окончательно решилась с ликвидацией последнего в 1951 г. Однако эта реорганизация была вызвана не столько ослаблением, сколько концентрацией и усилением идеологического контроля в связи с изменившейся международной обстановкой, вызвавшей изоляцию Советского Союза, и максимальной политизацией всех сфер общественной жизни. 8 сентября 1951 г. был издан секретный циркуляр № 9с «Об усилении политико-идеологического контроля произведений печати». В качестве идеологической платформы на новом этапе служила редакционная статья в «Правде» «Против идеологических извращений в литературе». В ней были изложены «неотложные задачи цензуры в области усиления политико-идеологического контроля произведений печати и искусства». В качестве прецедента было взято помещенное в № 5 журнала «Звезда» стихотворение В. Сосюры «Люби Украину», «являющееся идейно порочным произведением, под которым бы подписался любой недруг украинского народа из националистического лагеря». В том, что это «вредное» стихотворение появилось на страницах «Звезды» обвинялись прежде всего работники цензуры, в частности, работники Главлита Украинской ССР и Леноблгорлита, не сделавшие «необходимых выводов из решений ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам». В таких же грехах обвинялись работники Главлита Азербайджанской ССР, допустившие публикацию произведений, «идеализировавших феодальнопатриархальный уклад, искажавших историческую правду». «Грубые политические извращения, допущенные в ряде произведений печати, также не были вскрыты цензорами Казахского, Узбекского Главлита и других органов цензуры», — отмечалось в статье. Особому осуждению был подвергнут цензор Главлита УССР, который «не предотвратил грубую ошибку Украинского радиокомитета», включившего в литературную передачу явно устаревшее стихотворение Мамеда Рагима «Бессмертный герой», «несмотря на совершенно очевидные мотивы, по которым была упразднена Чечено-Ингушская АССР, о чем было опубликовано (см. официальное сообщение о решении седьмой сессии Верховного Совета РСФСР в июне 1946 г.)». Острой критике в партийной печати были подвергнуты и другие «политически ошибочные, безыдейные произведения, извращающие советскую действительность, не отражающие жизни нашей страны, строящей коммунизм».

Далее следовали крайне негативные оценки деятельности цензоров, которые «не проявляют должной политической остроты и бдительности при контроле материалов, глубоко не разбираются в существе публикуемых произведений» и пр. Предлагались строгие меры «в целях усиления политико-идеологического контроля произведений печати и искусства», которые, если отбросить политизированную формулу типа «усилить, углубить, усовершенствовать», сводились к следующему: повышать бдительность и персональную ответственность каждого цензора за контролируемые материалы; тщательно изучать не только текст, но и суть произведения, а также делать анализ критики — рецензий, отзывов в прессе; составлять индивидуальные планы и проводить аттестации цензоров; повседневно контролировать работу цензоров, практиковать параллельную цензорскую читку отдельных изданий, на производственных совещаниях регулярно заслушивать сообщения цензоров о сделанных вмешательствах, разбирать их по существу, а также рассматривать результаты параллельной читки; о всех задержанных произведениях и произведениях, в которых были сделаны политико-идеологические вмешательства, а также о выявленных в ходе контроля недостатках в редакционной работе издательств и редколлегий доводить до сведения местных руководящих партийных органов46.

В этом же ряду находились мероприятия по расширению различного рода спецфондов и спецхранов, повсеместная организация которых в дальнейшем определяла порядок доступа к информации и ее использования, вернее отсутствие возможностей доступа к ней. 18 апреля 1947 г. был организован специальный архив («Особый архив») для концентрации трофейных документов и материалов. Согласно постановлению Совнаркома СССР № 544-220с от 9 марта 1946 г., все поступавшие в МВД СССР из Германии и других стран трофейные документы, а также литература поступала в Центральный государственный особый архив СССР Главного архивного управления МВД СССР изолированно от общих фондов и обрабатывались ограниченным кругом лиц из числа специально выделенных для этого работников МВД. Поступившие в МВД СССР трофейные документы и литература использовались толь ко для оперативных нужд органов НКВД — МГБ, в связи с чем отпал вопрос о проверке этих материалов органами цензуры47.

Использование партийных документов также было значительно усложнено в связи с выходом циркуляра № 28 / 1576сс Главлита от 10

июня 1947 г. о запрете публикации архивных документов М. И. Калинина, Е. М. Ярославского, Р. С. Землячки, А. Н. Толстого, Д. Бедного и других лиц, а также неопубликованных архивных материалов о них, как полученных из их личных архивов, так и из других источников без специального разрешения Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)48.

Не менее важным для определения общих позиций в работе цензуры являлась выработка форм и методов цензорского контроля. Особенно остро потребность в этом проявилась в послевоенный период. «После войны нельзя подходить к работе с мерками военного времени», — говорил на одном из совещаний начальник Главлита УССР Полонник. «Цензору было легко работать во время войны, у всех было повышенное чувство бдительности. Это было невольно. После войны вожжи ослабили. Люди начали болтать. Поэтому должна быть особая настороженность цензуры, стоять строго на страже и добиваться внимания цензоров»49.

Несмотря на длительный период существования института советской цензуры, ее деятельность постоянно натыкалась на отсутствие правовой и нормативной базы. Именно эти обстоятельства приводили к тому, что многоопытное цензорское начальство постоянно сталкивалось с проблемой определения критериев советской цензуры на практике. В результате поисков и упорядочивания структуры, функций и методов работы цензуры в послевоенный период был налажен механизм взаимодействия Главлита с партийными и репрессивными органами для проведения эффективного предварительного и последующего контроля всей выпускаемой литературы. Об этом свидетельствуют отчетные документы, несмотря на их относительную достоверность в связи с характерной планово-отчетной риторикой, порой значительно расходящейся с действительностью. Тем не менее статистические данные о работе 4-го отдела (Отдел предварительного контроля) Главлита СССР свидетельствуют о том, что в течение 1950 г. контролировалась книжно-журнальная продукция 30 центральных издательств, выпускающих общеполитическую, социально-экономическую, художественную, учебно-педагогическую, детскую, искусствоведческую литературу и изобразительную продукцию. По сравнению с 1949 г. объем контролируемой литературы значительно возрос, нагрузка на цензора продолжала оставаться высокой — в среднем 250 печатных листов, а у отдельных цензоров до 500-600 печатных листов в месяц. В результате цензорского контроля было снято и задержано для исправления 163 работы, из них: книг, альбомов, брошюр — 50; рассказов, статей, очерков — 52; стихотворений — 13; плакатов и портретов — 48. Наибольшее количество снятых и задержанных произведений было выявлено в изда тельствах: «Правда» — 16, «Советский писатель» — 13, Гослитиздат — 9, «Искусство» — 35, в том числе изопродукция — 21, «Учпедгиз» — 12, «Советский художник» — 18, «Молодая гвардия» — 7.

Предотвращенные нарушения касались главным образом двух параметров — перечневого и политико-идеологического. Если первый имел отношение к информации об объектах строительства, мощности промышленных предприятий, технико-экономическим показателям по стройкам, выходящим за пределы сведений, указанных в правительственных постановлениях, сведениям о себестоимости промышленного производства и т. п., то второй, как правило преобладающий, относился к политико-идеологическим вопросам в «идейно-порочных произведениях, искажающих советскую действительность, обедняющих образы советских людей, раболепствующих перед буржуазной наукой и культурой, идеализирующих реакционное прошлое, смакующих обывательские настроения». В 1950 г. из 163 снятых и задержанных на переработку произведений 128 работ было снято по политико-идеологическим мотивам, а в 352 работы были внесены соответствующие существенные поправки и изменения.

В соответствии с директивными указаниями о контроле над выпуском политических плакатов ЦК ВКП(б) или соответствующих министерств (при контроле плакатов по производственным темам) было произведено значительное количество снятий и задержаний плакатов, портретов и настенных картин. Для безошибочности работы в отделе существовала картотека и фототека «всех разрешенных к репродуцированию портретов и настенных картин с образами вождей партии и Правительства»50.

Главлит принимал самое активное участие во всех пропагандистских кампаниях, организованных ЦК под руководством И. В. Сталина во второй половине 1940 — начале 1950-х гг. Первым серьезным испытанием для всего пропагандистского аппарата стало постановление ЦК 1946 г. «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» от 14 августа 1946

г. Послевоенное административно-погромное вмешательство в творчество литераторов, драматургов и кинематографистов, выразившееся в постановлениях «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (26 августа) и «О кинофильме “Большая жизнь”» (4 сентября), сталинское руководство фактически начало готовить с 1943 г.51, когда определился поворот в ходе войны. В эти годы у значительного числа людей произошло отрезвление умов. Война высветила всю предыдущую пропагандистскую ложь, заставив многих представителей интеллигенции пересмотреть свои компромиссные отношения с властью. «Конечно, писатели, — пишет Л. И. Лазарев, — не все тогда знали, не все понимали в обрушившемся на страну хаосе горя и доблести, мужества и бедствий, малой частицей которого они были сами, но их взаимоотношения с правдой, как они ее видели и понимали, не были, как в предыдущие и последующие годы, столь осложнены внешними обстоятельствами, государственными рекомендациями и запретами»52. Интересное наблюдение делает В. Ф. Кормер: «Интеллигенция встретила войну с облегчением и радостью... Ощущение трагедии народов лишь обостряет его [интеллигента] чувства, делает их полновесней... Интеллигент снова был при деле, он снова был нужен своей земле, он был со своим народом. Неважно стало, кто правит этим народом... Зло опять было где-то вовне, интеллигент опять видел перед собой эту цель — уничтожить зло, интеллигент опять становился спасителем человечества. С оружием в руках он чувствовал себя впервые после всех унижений сильным, смелым, свободным. Он надеялся, что по возвращении это чувство не покинет его, что государство, которого он снова стал полноправным гражданином, это государство, пройдя через огонь войны, совершит великий подвиг, преобразится...»53

Открывшаяся перед литераторами в этих новых условиях возможность рассказать правду воплотилась в работах В. Гроссмана (сталинградские очерки), JI. Леонова («Нашествие»), А. Твардовского («Теркин»),

О. Берггольц («Февральский дневник») и других. Издательская судьба этих сочинений сложилась более или менее удачно. Однако одновременно большая группа известных и не очень известных писателей, поэтов, критиков попала под удар политических проработок. Их произведения были объявлены «идеологически вредными».

В 1946 г. было отменено постановление Секретариата ЦК «О контроле над литературно-художественными журналами». В начале апреля по решению Оргбюро и Политбюро был снят с поста оргсекретаря правления ССП Д. Н. Поликарпов. Казалось, эти шаги свидетельствовали о некотором ослаблении идеологического контроля. На самом деле это было лишь временное отступление, которое стало подготовкой к широкомасштабной кампании, задуманной в ЦК.

К весне 1946 г. Политбюро стало очевидно, что проработки произведений писателей на заседаниях президиума ССП, критические выступления в печати, широко практиковавшиеся во время войны в отношении Асеева, Зощенко, Платонова, Сельвинского, Чуковского, Федина и других, оказались недейственными.

13 апреля 1946 г. на заседании Политбюро под председательством Сталина было решено «поручить тт. Жданову и Александрову представить предложения о мероприятиях по значительному улучшению руководства агитпропработой и по улучшению аппарата Управления пропаганды ЦК ВКП(б)»54. На одном из заседаний ОБ А. Прокофьев пытался объяснить, что писатели — народ ранимый и обращаться с ними следует бережно. У Союза писателей, говорил он, «не хватает мужества, в ряде случаев, сказать правду, имея в виду, что люди, с которыми мы работаем... будут обижены. У нас некоторые очень болезненно обиды принимают... Даже иногда небольшая критика оставляет глубокую царапину»55.

Но Сталин настаивал: «Этого бояться не следует. Как же иначе людей воспитывать без критики», — заявил он56.

Решение 13 апреля 1946 г. явилось началом разразившейся в сфере литературы бури. Вот что говорил о направленной против интеллигенции кампании 1940-х гг. Н. С. Хрущев: «Жданов сыграл тогда отведенную ему роль, но все-таки он выполнял прямые указания Сталина. Думаю, если бы Жданов лично определял политику в этих вопросах, то она не была бы такой жестокой»57.

Сразу же после выхода в свет постановления «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», 15 и 16 августа, перед партактивом и писателями Ленинграда с докладами на эту тему выступил Жданов. Писательские собрания по всей стране «единодушно» поддержали решение ЦК. Потоком пошли статьи, обличавшие вдруг обнаружившиеся в большом количестве «безыдейные» «вредные» произведения. Главлит приступил к массовому изъятию произведений Зощенко и Ахматовой из книготорговой сети и библиотек общественного пользования58, включая не только книги, но и диафильмы, сделанные по их мотивам59.

Эта кампания преследовала несколько политических целей. В основе лежало стремление властей «подкрутить» идеологические гайки, «поставить на место» писателей. Образно эта идея сформулирована у К. Симонова: «...прочно взять в руки немножко выпущенную из рук интеллигенцию, пресечь в ней иллюзию, указать ей на ее место в обществе и напомнить, что задачи, поставленные перед ней, будут формулироваться так же ясно и определенно, как они формулировались и раньше, до войны, во время которой задрали хвосты не только некоторые генералы, но и некоторые интеллигенты, словом, что-то на тему о сверчке и шестке»60.

Эта цель, переплетающаяся с политическими интригами в Кремле, и предопределила выбор объектов погрома. Уже попадавшие ранее в опалу Ахматова и Зощенко были выдвинуты для проработки в последний момент и на этот раз поплатились не только за свое «невыдержанное» творчество, но и за то, что оказались авторами журналов, выходивших в городе, руководство которого было втянуто в интриги «большой политики». В кампании вокруг постановления ясно прочитываются претензии высшего руководства партии, и прежде всего Сталина и Маленкова, к ленинградским руководителям и их покровителям в Москве61.

Борьба с космополитизмом плавно перешла в активную государственную антисемитскую кампанию, которая захватила практически все сферы общественной, политической и даже весьма далекой от официальной пропаганды производственной жизни. На протяжении всего периода травли Главлит регулярно издавал оперативные цензорские указания об изъятии книг еврейских авторов. Так, на завершающей стадии этой позорной акции в январе 1953 г. Главлит проводил изъятие книг врачей-вредителей по списку, предъявленному органами государ ственной безопасности. В числе таких изданий были книги Е. Смирнова «Советские военные врачи в Отечественную войну», «в которой положительно оценивается деятельность М. Вовси, П. Егорова, С. Юдина», и книги М. Загорского «Михоэлс», «которая до сих пор находится в обращении ввиду того, что Главлиту (по заявлению К. К. Омельченко) не было известно о националистической деятельности Михоэлса». Критика, изложенная ЦК в докладной записке В. Степанова и В. Фомичева, была направлена против недостаточной активности Главлита. По их мнению, «следовало бы в приказе Главлита указать на необходимость изъятия всех произведений врачей-вредителей и всех работ Михоэлса независимо от их тематики»62.

Как складывались судьбы писателей, ставших объектами этой кампании, видно из многочисленных свидетельств и документов, в том числе и докладных записок Отдела культуры и пропаганды ЦК КПСС. В частности, о письме В. Ардова в ЦК он сообщал, что после выступления газеты «Правда» 9 августа 1949 г. с критикой в его адрес, писатель в течение трех лет не мог добиться опубликования ни одного вновь написанного произведения (в издательстве «Советский писатель» лежала без движения написанная им книга). Сразу же после того, как Ардов отправил письмо в ЦК КПСС, в «Правде» от 11 января 1953 г. появился фельетон, в котором «критиковались его устные выступления с халтурными произведениями». Дополнительно в отношении него была предпринята весьма распространенная «форма работы» с писателями и иными представителями творческой интеллигенции: В. Ардов был вызван в Отдел художественной литературы и искусства ЦК КПСС для беседы63. Таковы были действия партии.

Определенной «вершиной» этих действий явилось письмо руководителей Союза советских писателей А. Фадеева, А. Суркова и К. Симонова Н. С. Хрущеву от 24 марта 1953 г. Надо сказать, что творческие союзы, созданные идеологическим аппаратом ЦК в начале 1930-х гг., всегда оказывали полную поддержку партийным органам, заранее угадывая и опережая их действия. В данном случае была подготовлена почва для очередных репрессий, поддержанных писательскими «генералами» как меры по освобождению писательской организации от балласта. Этот постыдный документ, за который его авторы заплатили в дальнейшем таким жестоким раскаянием, содержал информацию о «ряде лиц, бездействующих литераторов, мешающих работе Союза Советских Писателей, а в ряде случаев дискредитирующих высокое звание советского писателя». Понятно, что среди заядлых иждивенцев, бездельников и халтурщиков в подавляющем большинстве указывались еврейские литераторы. Это были главным образом авторы, пишущие на еврейском языке и публиковавшиеся в еврейской прессе в 1920 — начале 1930-х гг. При этом им вменялось отсутствие опубликованных работ в последние 15 лет, что было само по себе абсурдным, поскольку именно в этот период возможность писать и публиковаться на родном языке практически была утрачена. Например, О. Дриз, не имея возможности публиковаться, уже несколько лет работал гранильщиком в одной из строительных организаций. Под этот «мощный аргумент» были подведены более 150 человек московской писательской организации, «значительную часть которых составляли лица еврейской национальности и, в том числе, члены бывшего «Еврейского литературного объединения» (московской секции еврейских писателей), распущенного еще в 1949 году. Все руководство этого объединения и значительная часть его членов были в свое время репрессированы органами МГБ». Далее следовала сухая статистика: «...из 1102 членов московской организации Союза писателей русских — 662 чел. (60%), евреев — 329 чел. (29,8%), украинцев — 23 чел., армян — 21 чел., других национальностей — 67 чел. При создании Союза советских писателей в 1934 г. в московскую организацию было принято 351 чел., из них — писателей еврейской национальности 124 чел. (35, 3%). В 1935-1940 гг. принято 244 человек, из них писателей еврейской национальности — 85 человек (34,8%). В 1941-1946 гг. принято 265 чел., из них писателей еврейской национальности 75 человек (28,4%). В 1947-1952 гг. принято 241 чел., из них писателей еврейской национальности 49 чел. (20,3%)». Вывод был следующий: «...такой искусственно завышенный прием в Союз писателей лиц еврейской национальности объясняется тем, что многие их них принимались не по их литературным заслугам, а в результате сниженных требований, приятельских отношений, а в ряде случаев и в результате замаскированных проявлений националистической семейственности (особенно в период существования в Союзе писателей еврейского литературного объединения, часть представителей которого входила в состав руководящих органов ССП СССР)». Приводились и первые результаты «чистки»: за ряд месяцев президиумом правления ССП СССР было исключено из Союза 11 чел.; секретариатом ССП внесена в президиум рекомендация исключить еще 11 чел. В связи с этим генеральный секретарь ССП и его заместители предупреждали ЦК КПСС о том, что «исключенные будут обращаться с жалобами в руководящие партийные и советские организации», поскольку работа по очистке кадров планировалась на ближайшие два года64.

В декабре 1955 г., когда родственники репрессированных еврейских писателей стали обращаться в ССП с просьбами об их реабилитации, оставшийся к тому времени на своем посту А. Сурков (А. Фадеев застрелился, а К. Симонов был отстранен от должности и всю оставшуюся жизнь нес на себе груз вины) в письме в ЦК КПСС совсем по-другому осветил ситуацию двухлетней давности. Пожалуй, этот документ наиболее правдиво отражает официальную политику в отношении литераторов, пишущих на родном языке. В нем говорилось, что с первых лет существования советского строя сложилась большая группа литераторов, писавших на еврейском языке. Базой для их деятельности являлись периодические издания, альманахи и книжные издательства, печатавшие их произведения, и еврейские национальные театры. Произведения многих, наиболее талантливых еврейских писателей (Бергельсона, Галкина, Маркиша, Кушнерова, Фефера, Квитко, Горфштейна и других) широко переводились на русский и другие языки народов СССР и составляли неотъемлемую часть многонациональной советской литературы. «Несколько лет назад (примерно с 1950 г.) подавляющее большинство периодических и непериодических изданий, а также книжные издательства, печатавшие литературу на еврейском языке, прекратили существование. Перестали существовать и еврейские театры. Таким образом, за последние 5 лет не появлялись в изданиях на родном языке произведения ни одного из еврейских советских писателей и свелась к минимуму публикация их произведений в переводах на русский и др. языки народов СССР».

В записке А. Суркова подчеркивалось, что кроме вопросов, связанных с дальнейшей деятельностью еврейских писателей, перед правлением Союза писателей в последние годы вставали и вопросы о судьбе некоторых других национальных литератур. Когда в годы Великой Отечественной войны государством были предприняты известные репрессивные меры по отношению к ряду народов, фактически перестали существовать национальные писательские группы немцев Поволжья, чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар. Все члены Союза писателей, принадлежавшие к этим национальностям, были одновременно исключены из него. Когда впоследствии некоторые из них выступили в качестве переводчиков или с оригинальными произведениями на других языках, их членство в Союзе не восстанавливалось, хотя они были и оставались членами КПСС. Для секретариата правления ССП было ясно, что произведения посмертно или при жизни реабилитированных еврейских писателей, имеющие общесоюзное идейно-художественное значение, необходимо было издавать в переводах на русский и другие языки на общих основаниях, равно как и аналогичные произведения других живущих и работающих еврейских писателей65.

В связи с этим требовались указания «сверху» о мероприятиях, которые бы позволили восстановить утраченное, в том числе и издательскую базу для национальных литератур, которая одним росчерком пера идеологических начальников ликвидировалась без следа. Так, приказом Главлита № 418с от 7 февраля 1953 г. запрещалось публиковать в открытой печати какие-либо сведения о народности тайны в СССР66.

В день смерти И. В. Сталина состоялось совместное заседание Пленума ЦК КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР, на котором было принято решение об объединении МГБ СССР и МВД СССР в одно министерство — МВД СССР. Первым заместителем председателя Совета министров СССР и одновременно министром внутренних дел был назначен Л. П. Берия. Именно в это время давно вынашиваемая идея административной реорганизации получила реальное воплощение: постановлением СМ СССР № 769 от 15

марта 1953 г. Управление уполномоченного СМ СССР по охране военных и государственных тайн в печати (Главлит при СМ СССР) было включено в состав МВД СССР под наименованием — Главное управление МВД СССР по охране военных и государственных тайн в печати (11 главное управление МВД СССР), начальником которого был назначен К. К. Омельченко. По штатному расписанию на этот период в центральном аппарате Главлита значился 301 человек.

Весьма примечательно, что в проекте Положения об МВД СССР, который рассматривался и был подписан Л. П. Берией 17 июня 1953 г., в качестве основных задач министерства, наряду с привычными «борьбой с вредительской деятельностью, ведением разведывательной и контрразведывательной работы» и прочим, значилась «охрана военных и государственных тайн в печати». Однако только несколько месяцев суждено было Главлиту официально находиться «под крылом» у одного из своих главных покровителей. После ареста, отстранения от всех должностей и расстрела Л. П. Берии началась кардинальная структурная и кадровая реорганизация, затронувшая ведущие направления деятельности МВД СССР. В итоге многие управления были упразднены, другие слиты; штатная численность сократилась приблизительно на 20%. Постановлением СМ СССР от 8 октября 1953 г. и приказом МВД СССР № 00940 от 20 октября 1953 г. Главлит (11 управление) было выделено из состава МВД в самостоятельное Главное управление при СМ СССР, его руководителем вновь утвержден К. К. Омельченко67. Примечательно, что решение «о выделении из системы МВД органов по охране военных и государственных тайн в печати» было принято Секретариатом ЦК вскоре после «развенчания Берии»68 — 24 августа 1953 г. Уже 2 октября было подготовлено и принято решение о переподчинении органов цензуры Совету министров СССР69, что свидетельствовало о расстановке сил в сложившейся вертикали власти.

Вместе с тем уже в марте 1954 г., через год после смерти И. В. Сталина, Президиумом ЦК КПСС 10 февраля 1954 г. (П 50/11) было принято решение о выделением органов государственной безопасности из МВД СССР в самостоятельное ведомство, а 12 марта 1954 г. Президиум ЦК КПСС принял решение об основных задачах органов государственной безопасности. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 13

марта 1954 г. был образован Комитет государственной безопасности (КГБ) при Совете министров СССР, председателем которого был назначен И. А. Серов. В новой структуре КГБ наиболее близкую к политической цензуре и идеологическому контролю направленность имело 4-

е управление (борьба с антисоветским подпольем, националистическими формированиями и враждебными элементами). В этом же ряду стоит и постановление Совета министров СССР № 387 от 8 марта 1954

г., утверждающее персональные оклады работникам Главлита70. В соответствии с распоряжением СМ СССР № 805-484сс от 26 апреля 1955

г. был организован 6-й спецотдел (перлюстрация телеграфной и почтовой корреспонденции), функции которого ранее исполнял 10-й отдел 4-го управления КГБ при СМ СССР. Реорганизация подразделений, осуществлявших оперативно-техническую работу, была проведена 2 июля 1959 г. на основании постановления Президиума ЦК КПСС от 17 июня 1959 г. (П 233 / XXIX) и Совета министров СССР № 677-305 от того же числа. На базе 2, 3, 4, 5 и 6-го спецотделов было создано Оперативно-техническое управление КГБ.

Период «безвременья», наступивший сразу после смерти Сталина и продлившийся вплоть до XX съезда партии, характеризовался отсутствием каких-либо значительных идеологических новаций, обычно исходивших из недр партийного аппарата, и полной растерянностью подведомственных ему органов управления культурой. В творческих коллективах, «редакционных портфелях», душах литераторов и деятелей искусства, соизмеряющих свое творчество с очередными постановлениями, также царили пустота и смятение. В умах интеллектуальной элиты шел процесс осознания прошлого, возникновения и накопления новых идей и замыслов. Такие периоды, как правило, отличает обращение к классике, в которой народ черпает вечные истины, помогающие оценить прошлое, осмыслить настоящее и определить перспективы развития. Новые произведения только вынашивались в головах осторожных и привыкших к постоянному окрику писателей и драматургов. В театрах шел классический репертуар — Пушкин, Островский, Шекспир; издательские планы также были наполнены переизданиями литературы XIX — начала XX в.

Однако эту тенденцию, потребность читать и доносить до зрителя и слушателя то, что так прозорливо угадывалось между строк, чутко восприняли в ЦК. Реакцией стало закрытое постановление Президиума ЦК71 от 31 января 1955 г. «Вопросы Всесоюзного совещания работников издательств и полиграфической промышленности»72. Совещание состоялось 14 февраля 1955 г. С докладом на нем выступил министр культуры Г. Ф. Александров73, высказавший позицию ЦК, которая сводилась, главным образом, к полной монополизации издательского дела под «крышей» Министерства культуры. Неожиданно для собравшихся гневную отповедь начальники получили от М. Шагинян. Газета «Советская культура» так писала об этом: «Писательница М. Шагинян в своем выступлении выразила несогласие с отдельными положениями, содержащимися в докладе Г. Ф. Александрова. В частности, она коснулась вопросов специфики издания художественной литературы, которые, по ее мнению, не были учтены в докладе. Она считает неправильным объединение в данный момент издательств в руках одной организации — Министерства культуры СССР. Значительную часть своего выступления тов. Шагинян посвятила необходимости расширить выпуск приключенческой литературы»74.

Вот как сама М. Шагинян описывает сложившуюся вокруг нее ситуацию в письме в ЦК В. М. Молотову, по свежим впечатлениям от 17 февраля: «Когда я кончила свое выступление, тов. Александров встал и сказал в залу, что моя речь выразила тенденцию “некоторых” писателей “увести советскую литературу из-под партийного и государственного контроля”... Разумеется, три директора издательств в своих выступлениях поддержали этот выпад против меня... Когда же я, доведенная до крайнего негодования, во всеуслышание сказала Александрову, что считаю его заявление, брошенное в залу, клеветническим, а за клевету отвечают у нас все граждане, в том числе и министры, то кто-то из президиума вызвал охрану, которая предложила мне выйти из президиума. Такой беспрецедентный в нашей советской общественной жизни случай пришлось пережить в Министерстве культуры»75. Кроме чудовищной по своей жестокости по отношению к уважаемой писательнице сцене, М. Шагинян описывает подробно всю не менее чудовищную атмосферу, которая царила в то время в редакциях журналов и издательств: безграмотность, мздоимство, желание нажиться на изданиях умерших авторов и многое другое. «Политическим контролем должен быть образованный коммунист, возглавляющий издательство, — дипломатично резюмирует М. Шагинян, — но приглядитесь, кто возглавляет издательства, вызовите их, поговорите с ними, — уверяю Вас, не все они выдержат экзамен по простейшим разделам литературы». Выводы были жесткие и бескомпромиссные: издательская бюрократия наносит колоссальный ущерб советской литературе, не дает молодым писателям продуктивно работать и печататься.

«Ветер перемен» уже проникал сквозь потрескавшийся «железный занавес», разделявший мир на две несоединимые части. Международные контакты СССР к этому времени начали оживать. Знаменательным в этом смысле стало принятие решение Президиума ЦК КПСС от 14

июля 1955 г. «О разрешении туризма иностранцам и ввоза фотоаппаратов»76. Однако начавшиеся перемены не коснулись хорошо отлаженной бюрократической машины, которая после XX съезда партии замерла в ожидании изменений.

В качестве итогов рассмотрения истории цензуры в СССР периода Великой Отечественной войны и первого послевоенного десятилетия кратко изложим ее основные особенности. Цензура военного периода осуществляла две функции: охрану государственных (военных, экономических и политических) тайн и политико-идеологический контроль в усиленном режиме, включая репрессивные действия по изъятию литературы и наказанию провинившихся. Критерии цензурных запретов стали более четкими, «самоцензура» определялась объединяющим всех стремлением к победе и требованиями военного времени, что в какой-то степени упрощало процедуру контроля и облегчало работу цензоров. Существенно расширилась за счет увеличения функций и объемов работы по цензорскому контролю и перлюстрации деятельность НКВД и его управлений. Требования и обстановка военного времени были закреплены в дальнейшем указами и постановлениями об ответственности за разглашение государственной тайны, повышением бдительности и персональной ответственности каждого цензора. Резко расширилась сеть различного рода спецфондов, спецхранов и секретных архивов, ограничив доступ к информации и ее использованию, в том числе партийных документов и трофейных материалов (книжных фондов и архивов). Сформировавшиеся к началу войны и окрепшие к ее окончанию идеологические критерии и контролирующие формы советской политической цензуры были насильственно введены в странах Восточной Европы, освобожденных от фашизма советскими войсками.

В результате проведенной работы по упорядочению структуры, функций и методов работы цензуры был четко налажен механизм взаимодействия Главлита с партийными и репрессивными органами для проведения предварительного и последующего контроля всей выпускаемой литературы. Ликвидация Главреперткома была вызвана концентрацией и усилением идеологического контроля в связи с изменением международной обстановки, изоляцией СССР и максимальной политизацией всех сфер общественной жизни. В таких условиях Главлит эффективно проводил все мероприятия организованных Сталиным политических кампаний 1946-1953 гг., в основе которых лежало стремление властей устрашить общество, «подкрутить» идеологические гайки, «поставить на место» интеллигенцию, которая в годы войны стала по-новому понимать свое место в обществе.

Наступившее в советском обществе после смерти Сталина оцепенение не застало органы цензуры врасплох: Главлит чутко реагировал на все новые тенденции. Постановка классического репертуара в театрах и широкое переиздание литературы XIX — начала XX в. рассматривались идеологическими и цензурными органами как стремление интеллигенции использовать их в качестве эзоповского языка.

<< | >>
Источник: Горяева Т. М.. Политическая цензура в СССР. 1917-1991 гг. / Т. М. Горяева. — 2-е изд., испр. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). — 407 с.: ил. — (История сталинизма).. 2009

Еще по теме Особенности политической цензуры в годы Второй мировой войны и послевоенной конфронтации (1941-1956 гг.):

  1. § 3. Военно-политические события второй мировой войны в 1941 - 1942 г.
  2. Тибет в годы Второй мировой войны
  3. БОЛГАРИЯ В ГОДЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ войны
  4. АНГЛИЯ В ГОДЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
  5. Модернизация системы политической цензуры (1956-1968 гг.)
  6. СТРАНЫ ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКИ В МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЯХ В ГОДЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
  7. § 3. Экономические и политические результаты второй мировой войны для западноевропейских стран
  8. § 6. Военно-политические события второй мировой войны в 1943 г.
  9. ГЛАВА III. ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАУКА В США ПОСЛЕ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
  10. Глава пятая ВПК СССР в годы «холодной войны» (1946-1956)
  11. Глава VI СССР в годы войны. 1941-1945 гг.
  12. Часть III ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ (1941-1945)
  13. ИТОГИ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ войны. ВЕРСАЛЬСКО-ВАШИНГТОНСКАЯ СИСТЕМА ПОСЛЕВОЕННОГО УСТРОЙСТВА МИРА
  14. Начало второй мировой войны
  15. 1. Причины второй мировой войны
  16. Характер второй мировой войны
  17. ИНДИЯ В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ войны
  18. 2. Главные итоги второй мировой войны
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -