<<
>>

§ 4. Кто был прав, а кто неправ?

Теоретическая деятельность Бернштейна подверглась критике со стороны всех оттенков марксистской ортодоксии, и следы этой критики мы встречаем до настоящего времени. Не осталось ни одного мало-маль- ски способного пера в социалистическом движении, которое бы удержалось от критики.
Каутский, Роза Люксембург, Плеханов, Бебель, Лаб- риола, Жорес, Адлер, Меринг, Парвус, Клара Цеткин, Ленин — все считали своей обязанностью высказаться относительно тем и сюжетов, затронутых Бернштейном. Уже сам этот факт доказывает, что первичный ревизионизм не был случайностью, а выражал одну из действительных тенденций рабочего движения.

В данной полемике защита философии Маркса значила немного, так как высказывания Бернштейна по упомянутому вопросу были банальными и просто непрофессиональными. Наибольшее возмущение вызвал его тезис о том, что существует возможность постепенного улучшения капитализма в социалистическом направлении, с опорой на союз пролетариата с крестьянством и мелкой буржуазией. Плеханов писал, что отрицание марксистского принципа — положение рабочего класса при капитализме безнадежно — означает, что социализм теряет роль обоснования будущей революции и становится программой законодательных реформ. Каутский доказывал: если бы Бернштейн был прав, социализм потерял бы смысл своего существования. Лабриола возмущался тем, что один из лидеров социализма перешел на позиции либеральной буржуазии. Роза Люксембург тоже кипела праведным гневом: социализм попросту не нужен, если капитализм обладает средствами приспособления, позволяющими избежать кризисов перепроизводства.

Конечно, сейчас, на склоне XX в., можно сказать, что подобного типа аргументы критиков Бернштейна были чисто идеологическими и выражали лишь опасение в том, что классический революционный марксизм перестал бы существовать, если бы их оппонент оказался прав. Однако большинство критиков пытались обнаружить и ложность посылок первичного ревизионизма. Каутский, Бебель и Роза Люксембург защищали традиционную теорию концентрации, причем, как это обычно бывает, оказалось, что смысл понятия «концентрация» понимается ими по-разному. Бернштейн не отрицал, что набирает силу процесс интеграции капиталов, благодаря чему количество крупных промышленных предприятий и их доля в производстве возрастает. Но оспаривал тенденцию сосредоточения все большей массы капитала в руках все меньшего числа людей, экспроприирующих мелкую собственность. Не соглашался с тем, что число капиталистов падает, поскольку масса акционерного капитала возрастает.

Роза Люксембург, напротив, утверждает, что система акций есть средство концентрации, а не деконцентрации капитала. В этом она была права, хотя предмет спора ею подменялся. Все ортодоксы полагали, что тезис о классовой поляризации и постепенном исчезновении буржуазии не может быть поставлен под сомнение без разрушения всей марксистской доктрины. В итоге все более широкое распространение системы продажи мелких акций они рассматривали как способ извлечения мелких сбережений населения крупным капиталом, не имеющий никакого значения с точки зрения классового деления общества. Жорес обвинял Бернштейна в том, что социалистическое движение потеряет свое классовое лицо и растворится в обычном радикализме, если примет его теорию. Поэтому Жорес поддерживал Каутского, хотя по сути был близок Бернштейну, высказывая идеи о необходимости союза социал- демократии с несоциалистическими силами, если того требуют оперативные и тактические политические цели, а также о социалистическом смысле реформ даже в рамках капиталистического общества.

Роза Люксембург наиболее четко сформулировала суть полемики: если предположить, что реформы могут улучшить капитализм — в виде постепенной ликвидации следствий анархии производства и роста уровня жизни рабочего класса,— то нет никакого смысла и в социалистической революции. Но такое улучшение, по ее мнению, просто невозможно, ибо анархия и кризисы принадлежат к природе капитализма, а угнетение рабочих определяется самим фактом продажи рабочей силы. И оно не может быть ни смягчено, ни ликвидировано без экспроприации капиталистов, которая может осуществиться только посредством революционного захвата власти. Ведь между любой реформой и революцией — качественное различие!

Однако влияние данной критики на рост ревизионистских идей в германской социал-демократии было незначительно, поскольку реформизм стал скрытой идеологией значительного большинства вождей рабочего движения в Германии задолго до Бернштейна. Как правило, эти люди мало интересовались теоретической стороной спора и не придавали большого значения ревизии партийной доктрины. Она не мешала, хотя и не помогала, практике повседневной политической борьбы, союзов и реформ. И потому могла существовать в течение неограниченного периода времени как риторический орнамент. Тем не менее после того, как Бернштейн высказал свою главную идею, она была принята без особого сопротивления со стороны практических работников рабочего движения.

Революционная идея их интересовала меньше, нежели партийную интеллигенцию. Разумеется, для вождей типа Бебеля или Каутского, которые руководили организационной работой партии и снабжали ее доктриной, выступление Бернштейна казалось подрывом революционной веры. С точки зрения вождей, партия выглядела как реальное воплощение своей программы, не только в практической, но и в теоретической части. Поэтому вождям удалось получить поддержку большинства для своих антиревизионистских резолюций. Однако эта поддержка вытекала не из революционного духа широких масс, а из их безразличия к революционной теории, освященной традицией, но не имеющей для них большого значения.

Ленин, естественно, не мог остаться в стороне от критики Бернштейна. Он охарактеризовал ревизионизм как идеологию, отражающую интересы рабочей аристократии, которой буржуазия дает возможность участвовать в своих дивидендах. Это определение на долгие годы стало общеобязательной догмой. Если к ней относиться всерьез, то следовало бы предположить, что лишь привилегированная часть рабочего класса склонна к реформизму и ревизионизму, а большинство пронизано революционным энтузиазмом. В действительности практический ревизионизм был делом профсоюзов — наиболее непосредственной и массовой организации пролетариата. На рубеже XIX—XX вв. профсоюзы еще не имели своей бюрократии, которая возникла позже и на которую обычно сваливали вину как на источник оппортунизма и ревизионизма. Следовательно, если бы ленинское определение ревизионизма было истинным, оно не соответствовало бы марксистской теории. Каждому известно, что так называемая рабочая аристократия отличается от всего остального пролетариата не своим классовым положением, а только более высоким доходом. В таком случае можно признать, что возрастание уровня жизни рабочих способствует изменению их идеологии из революционной в реформистскую. Но подобный вывод противоречит традиционным принципам марксистской доктрины. Согласно Марксу, нищета не является источником классовой борьбы и революционного сознания (так думал Прудон), а, значит, улучшение положения рабочих не должно влиять на их естественную революционную тенденцию.

Надо отметить, что к началу XX в. немецкий рабочий класс имел уже длительный период роста реальной заработной платы, социальных гарантий и сокращенный рабочий день. Существовала также мощная политическая организация пролетариата, сила которой постоянно возрастала. Правда, рейхстаг пока немного значил в политической жизни, а в Пруссии еще не было всеобщего избирательного права. Однако выборы и связанная с ними политическая мобилизация рабочих открывали перспективы успешной борьбы за республику и даже взятие власти в руки пролетариата. Поэтому реальный опыт рабочего класса противоречил теории, по которой его положение безнадежно и никоим образом не может быть улучшено в рамках капитализма. То же самое можно сказать о России начала XX в. Здесь ревизионизм появился тогда, когда социал-демократия из горстки интеллигентов преобразовалась в широкое политическое движение.

Таким образом, история появления и развития практического ревизионизма ставит под вопрос один из элементов марксистской доктрины: о существовании естественного революционного духа рабочего класса, вытекающего из его положения продавца собственной рабочей силы и жертвы неизбежного отчуждения, присущего капитализму. Другими словами, теоретический ревизионизм был попыткой увидеть новые явления в социально-экономической и политической жизни капитализма и поставить веру в революционную миссию пролетариата в зависимость от реальных фактов, а не унаследованных догм. Ревизионизм постепенно освобождал марксистскую доктрину от героического пафоса «последнего и решительного боя», который принесет всеобщее освобождение и заложит предпосылки перехода от предыстории к действительной истории.

Так были заложены идейные основы новой социал-демократии, дальнейшее развитие которой лишь в минимальной степени связано с марксистской доктриной, особенно в ее ленинско-сталинской интерпретации. Безусловно, так понятый социализм генетически связан с марксизмом, но этот генезис становился все менее существенным. По сути дела ревизионизм попытался связать классический либерализм с марксизмом, и никакая ругань Ленина в адрес ревизионизма не может отменить того факта, что в конце XX в. догматическая официальная идеология вынуждена возвращаться к идеям, преданным анафеме с политического амвона.

<< | >>
Источник: Макаренко В.П.. Марксизм идея и власть. Ростов н/Д.: Изд-во Ростовского ун-та. - 476 с.. 1992

Еще по теме § 4. Кто был прав, а кто неправ?:

  1. § 1. Кто был более прав?
  2. КТО БЫЛ ДО НАС?
  3. Кто же был устроителем Римской Церкви?
  4. Кто был второй воюющей стороной
  5. Часть первая. География этносферы первого тысячелетия н. э. Кто есть кто
  6. Глава 3 Экологический мониторинг: кто есть кто
  7. Кто помимо прокурора правомочен обратиться в суд в защиту прав, свобод и законных интересов других лиц?
  8. Продолжение ответа на возражения, выдвигаемые против заблуждающейся совести. Разбор утверждения, что когда еретики применяют репрессии к тем, кто их преследует, то они не правы. Доказательства того, что совесть заблуждающегося может оправдать того, кто ей следует
  9. Кто ощущает?
  10. Кто Вы есть? Кто Вы есть? Кто Вы есть?
  11. КТО ТЫ НА САМОМ ДЕЛЕ
  12. Кто мы и откуда?
  13. КТО ВЫ, ВАРЯГИ?
  14. Кто ищет что?
  15. КТО НИКОГДА НЕ СДАЕТСЯ?
  16. Кто настоящий учитель?
  17. КТО ВИНОВАТ?