<<
>>

ГЛАВА 1 Холодная война и третий мир: добрые старые времена?

Начнем ли мы очень скоро тосковать по недавнему прошлому? Боюсь, что придется. Мы вышли из эпохи господства Соединенных Штатов в миросистеме (1945-1990 гг.) и вступили в постгегемонистскую эру.
Как бы ни было сложно положение стран третьего мира в ту эпоху, мне кажется, что в будущем их ждут гораздо более тяжелые времена. Время, недавно отошедшее в прошлое, было временем надежд, и хоть эти надежды, по правде говоря, часто бывали обманутыми, тогда они еще были. А обозримое будущее чревато тревогами и сражениями, которые разразятся не от веры, а скорее от отчаяния. Используя старые образы западной цивилизации, которые в данном случае, видимо, не вполне уместны, можно сказать, что грядет время чистилища, исход из которого пока неясен. Мне хотелось бы изложить свою точку зрения, выделив в ней две части: краткий очерк той эпохи, из которой мы выходим, и соображения о том, как мне видится время, идущее ей на смену, и те исторические возможности, которые нас в нем ожидают. I Мне представляется, что основные черты периода 1945-1990 гг. можно суммировать в следующих четырех тезисах. 1. Соединенные Штаты были господствующей державой в однополярной миросистеме. Их могущество, основанное в 1945 г. на необычайно мощном производственном потенциале и на союзе с Западной Европой и Японией, достигло апогея приблизительно в 1967-1973 гг. 2. Соединенные Штаты и СССР были вовлечены в четко определенный, тщательно сдерживаемый формальный (но не сущностный) конфликт, условия которого неукоснительно соблюдались, причем СССР выступал в нем в качестве субимпериалистического агента Соединенных Штатов. 3. Третий мир привлекал к себе неблагосклонное внимание Соединенных Штатов, СССР и Западной Европы, требуя расширения своих прав в более сжатые сроки, чем предполагали или на то рассчитывали страны Севера. Как их политическая сила, так и крайняя слабость, заключались в оптимистической вере в то, что они одновременно смогут решить двойную задачу: достичь самоопределения и продвинуться по пути национального развития.
4. 1970-1980 гг. были периодом глобального экономического застоя, сопротивления Соединенных Штатов надвигавшемуся упадку и разочарования в странах третьего мира избранной стратегией. Теперь мне бы хотелось остановиться на каждом из этих тезисов более подробно. 1. Огромное экономическое преимущество Соединенных Штатов в 1945 г. — в производстве и производительности — явилось следствием совокупности трех факторов: постоянной концентрации национальной энергии Соединенных Штатов с 1863 г. на расширении производства и введении технических новшеств; отсутствии серьезных расходов на военные нужды, по крайней мере, до 1941 г., действенной мобилизации сил на нужды войны с 1941 по 1945 гг., и того обстоятельства, что экономическая инфраструктура страны не была разрушена в военные годы; колоссальных разрушении инфраструктуры и потерь огромного числа человеческих жизней во всей Евразии в период с 1939 по 1945 гг. Соединенные Штаты сумели очень быстро придать этому преимуществу институциональную форму, иными словами, создать такую систему собственного господства, которая позволила им контролировать или играть определяющую роль в процессе принятия практически всех значительных решений в области политического и экономического развития всего мира на протяжении примерно четверти века. Их господство распространялось также на сферы идеологии и культуры. Двумя ключевыми факторами, лежавшими в основе этого господства, были система союзов с ведущими уже прошедшими цуть индустриализации державами мира, с одной стороны, и национальная интеграция государства благосостояния в области внутренней политики, с другой. И тот, и другой факторы носили прежде всего экономический и идеологический характер, роль политики в них сводилась к чисто номинальной. Экономическая привлекательность такого курса для стран Западной Европы и Японии состояла в экономическом восстановлении, сопровождавшемся в Соединенных Штатах существенным увеличением реальных доходов среднего класса и квалифицированной части рабочих.
Такое положение обеспечивало как их удовлетворенность политическим курсом, так и существенное расширение рынка для производственных предприятий Соединенных Штатов. Идеологической основой этого курса являлось обязательство впервые полностью воплотить в жизнь политические обещания либерализма двухсотлетней давности: обеспечения всеобщего избирательного права и создания функциональной системы представительной демократии. Это было достигнуто в ходе борьбы с коммунистическим «тоталитаризмом», и потому defacto означало лишение коммунистов политических прав. Формально странам Западной Европы и Японии, с одной стороны, и рабочему классу этих стран как самостоятельной страте — с другой, был обещан допуск к процессу принятия коллективных политических решений. На самом деле на протяжении приблизительно четверти века все основные политические решения в рамках миросистемы принимались лишь небольшой группой элиты Соединенных Штатов. Это называлось лидерством Соединенных Штатов. Западная Европа и Япония играли в этом процессе второстепенную роль, как, впрочем, в большинстве случаев и движения рабочего класса. 2. Точно так же, отношения между Соединенными Штатами и СССР внешне выглядели совсем не тем, чем являлись по сути. Внешне Соединенные Штаты и СССР оставались идеологическими противниками, ведущими между собой холодную войну, причем на самом деле не с 1945, а с 1917 г. Они отстаивали разные концепции социального блага, исходящие из различных представлений об исторической реальности. Социально-политические структуры двух стран были совершенно различны, а в некоторых отношениях — диаметрально противоположны. Более того, оба эти государства во весь голос заявляли о глубине этих существующих между ними противоречий и призывали все другие народы и страны четко определять свои позиции и присоединяться либо к той, либо к другой стороне. Достаточно вспомнить знаменитое изречение Джона Фостера Даллеса: «Нейтралитет аморален». Аналогичные заявления делались и советскими руководителями. Тем не менее, в действительности дело обстояло иначе.
Европа была разделена примерно по той линии, на которой советские и американские войска встретились в конце Второй мировой войны. К востоку от нее располагалась зона советского политического господства. Соглашение, достигнутое Соединенными Штатами и СССР широко известно и совсем несложно. СССР мог делать все, что ему заблагорассудится в восточноевропейской зоне (то есть, насаждать там зависимые от себя режимы). Но при этом существовали два рабочих условия. Во-первых, обе зоны должны были неукоснительно соблюдать мир между государствами в Европе и воздерживаться от каких бы то ни было попыток изменять или свергать правительства в другой зоне. Во-вторых, СССР не должен был ни получить помощь от Соединенных Штатов на свое экономическое восстановление, ни рассчитывать на такую помощь в будущем. СССР мог брать, что сочтет нужным в Восточной Европе, а правительство США сосредотачивало свои финансовые ресурсы (весьма значительные, но, тем не менее, ограниченные) на поддержке Западной Европы и Японии. Это соглашение, как мы знаем, работало прекрасно. Мир в Европе был нерушимым. В Западной Европе никогда не возникала угроза коммунистического восстания (за исключением Греции, где СССР посеял смуту среди коммунистов, а потом бросил их на произвол судьбы). Со своей стороны, Соединенные Штаты никогда не поддерживали многочисленные попытки восточноевропейских государств ослабить советский контроль или положить ему конец (1953, 1956, 1968, 1980-81)'). План Маршалла был рассчитан только на Западную Европу, а СССР создал нечто подобное в виде СЭВа. СССР можно рассматривать в качестве субимпериалистической державы по отношению к Соединенным Штатам постольку, поскольку он поддерживал порядок и стабильность в своей зоне влияния, что на самом леле увеличивало способность Соединенных Штатов к поддержанию собственного мирового господства. Сама напряженность той идеологической борьбы, которая, в конечном итоге, не имела большого значения, играла на руку Соединенным Штатам и была для них серьезным политическим подспорьем (как, несомненно, и для руководства СССР). Кроме того, как мы увидим далее, СССР служил Соединенным Штатам своего рода идеологическим прикрытием в странах третьего мира. 3. Третий мир никогда не спрашивали — ни в 1945 г., ни позднее, — нравится ли ему и согласен ли он с тем миропорядком, который был установлен Соединенными Штатами, выступавшими в тайном сговоре с СССР. Им, естественно, в этом миропорядке была отведена не самая желанная роль. В 1945 г. странам третьего мира было предложено совсем немного в сфере политики, и еще меньше — в сфере экономики. Со временем они смогли получить чуть больше, но уступки им всегда предоставлялись крайне неохотно, и лишь за счет их боевитости и непокорности. В 1945 г. никто всерьез не воспринимал третий мир как политическую силу на мировой арене — ни Соединенные Штаты, ни СССР, ни старые колониальные державы Западной Европы. К любым жалобам относились с удивлением, а тем, от кого они исходили, советовали хранить терпение, приводя доводы теории «получения благ сверху» в ее всемирном варианте. Чтобы в этом вопросе не оставалось сомнений, следует отметить, что Соединенные Штаты имели собственную программу для стран третьего мира. Она была провозглашена Вудро Вильсоном в 1917 г. под названием самоопределения наций. Со временем каждый народ должен был получить коллективные политические права на суверенитет, точно так же, как каждый гражданин получал индивидуальное политическое право участия в выборах. Эти политические права позднее предоставили бы ” В 19S3 г. массовые протесты привели к политическому кризису в Восточной Германии. Коммунистическое руководство ГДР удержалось при вмешательстве советских войск. В 19S6 г. советские войска подавили народное восстание в Венгрии. В 1968 г. военная интервенция против Чехословакии, в которой основную роль играл Советский Союз, положила коней периоду реформ в этой стране, известному как «пражская весна». В 1980-81 г. коммунистический режим в Польше пережил политический кризис, связанный с деятельностью профсоюза «Солидарность». Под давлением СССР режим ввел военное положение и запретил «Солидарность». — Прим. перев. стр.щ;|\| третьего мира возможность для самосовершенствования, чего- то, чти мосле 1945 г. стали называть национальным развитием. Ленинизм в идеологическом плане принято считать прямой противоположностью вильсон ианству. Однако на самом деле он во многом явился воплощением в жизнь концепции Вильсона, программа которого для стран третьего мира была попросту переведена Лениным на марксистский жаргон — ее стали называть антиимпериализмом и построением социализма. Такое положение наглядно отражало реальные различия в подходе к вопросу о том, кто будет контролировать политические процессы на периферии миросистемы, но в действительности программы были идентичны по форме: сначала должны были произойти политические изменения с целью достижения суверенитета (в колониях впервые, и действительно впервые в тех странах третьего мира, которые уже были независимыми); затем должны были следовать экономические изменения, подразумевающие создание эффективной государственной бюрократии, улучшение процесса производства («индустриализация») и создание социальной инфраструктуры (в частности, в области образования и здравоохранения). Результат, который обещали как сторонники Вильсона, так и приверженцы Ленина, состоял в том, чтобы «догнать» более развитые государства, сократив разрыв между богатыми и бедными странами. Страны третьего мира пошли по тому пути, который предложили ему вильсонианцы ленинисты. Но, очевидно, ему не терпелось пройти этот путь как можно быстрее. Поскольку схема состояла из двух частей, естественно, страны третьего мира начали с первой из них. Эта часть пути должна была быть пройдена в антиколониальной борьбе в колониях и аналогичных политических революциях в тех государствах, которые некогда были метко названы полуколониями. После 1945 г. ритм развития третьего мира повсеместно ускорился. Китайские коммунисты маршировали в Шанхае. Народы Индокитая и Индонезии отказались смириться с возвращением их колониальных господ. Индийский субконтинент требовал немедленного предоставления независимости. Египтяне свергли монархию и национализировали Суэцкий канал. Алжирцы отказывались мириться с мыслью о том, что их страна составляла часть Франции. Начиная с 50-х гг. по всему африканскому континенту прокатывались волны освободительных движений. Политические революции потрясали страны Латинской Америки, особое влияние на которые оказала победа «Движения 26 июля» 3> на Кубе. И, конечно, Бандунгская конференция в 1955 г.4> Главное, что мне хотелось бы подчеркнуть во всех этих политических событиях, состояло в том, что все они с самого начала были по природе своей проявлениями местных стремлений, направленных против Севера. Колониальные державы резко выступали против этого ускорения политических процессов, делая все от них зависящее, чтобы остановить их или замедлить. Они, конечно, применяли для этого разную тактику, причем англичане в этом плане были значительно более гибкими, чем остальные, а португальцы оставались наиболее консервативными. Несмотря на теоретический антиколониализм вильсонианства, Соединенные Штаты стремились по мере возможности поддерживать европейскую тенденцию к замедлению процесса, но в итоге лишь ограничивались призывами к «умеренным» руководителям продвигаться по пути деколонизации не так быстро. Отношение к происходившим событиям со стороны СССР мало от этого отличалось. Ленинизм, очевидно, представлял собой более энергичную и воинственную форму антиколониальной борьбы, чем вильсонианство. И, конечно, СССР оказывал материальную и политическую поддержку многим антиимпериалистическим движениям. Но в очень многих критических обстоятельствах он тоже пытался ограничить или снизить темп происходивших изменений. Особенно в этом плане показательны его роль в Греции и совет, данный Мао Цзэдуну. Но тем, кто внимательно следил за развитием событий во всем мире, хорошо известно, что с предоставлением советской помощи никогда особенно не торопились, и нередко получить ее было крайне сложно; часто Советский Союз вообще отказывался ее предоставлять. Тем не менее, нам, конечно, хорошо известно, что основные политические битвы были выиграны странами третьего мира. К концу 60-х гг. процесс деколонизации (или аналогичные процессы в тех государствах, которые уже стали независимыми) был практически повсеместно завершен. Наступила очередь второго этапа — национального развития. Но именно тогда, когда пришло это время, миросистема вступила в период фазы «Б» экономического цикла по Кондратьеву5'. В большинстве государств задачи второго этапа так и не были решены. 4. К 70-м гг. Соединенные Штаты достигли апогея и пределов своего могущества. Сократившийся золотой запас страны вынудил их отказаться от золотого паритета доллара. Экономическое развитие Западной Европы и Японии проходило столь стремительно, что к этому времени они уже догнали Соединенные Штаты, и даже начали опережать их в области производительности, причем именно тогда, когда мир вступил в фазу «Б» кондратьевского цикла. Точнее говоря, именно всемирное развитие проилюдства и явилось главной причиной такого поворота событий. Вьежам показал не только то, что Соединенные Штаты должны были следовать в соответствии с провозглашенным Вильсоном курсом, даже несмотря на протесты многочисленных групп собственных граждан; он свидетельствовал еще и о том, что если они будут действовать по-другому, позиции правительства США внутри страны смогут существенно пошатнуться. А всемирная революция 1968 г. подорвала фундамент всего идеологического консенсуса, возведенного Соединенными Штатами, включая его козырного туза — прикрытие советским щитом. На протяжении последующих двадцати лет Соединенные Штаты только тем и занимались, что латали прорехи. Каждая заплата замедляла расползание по швам, но сама основа в конце концов изнашивалась все больше и больше. Никсон полетел в Китай и блестяще наложил очередную заплату, заставив китайцев вернуться в лоно установленного мирового порядка. Он уменьшил потери США, признав поражение во Вьетнаме. Другая очень удачно наложенная заплата состояла в том, что Соединенные Штаты помогли организовать (а, может быть, даже организовали) резкий подъем цен на нефть странами ОПЕК. Выставив свою инициативу напоказ как символ воинствующего духа стран третьего мира, ОПЕК в результате добилась того, что значительная часть мирового прибавочного продукта (включая, естественно, и тот, который был произведен в странах третьего мира) перекочевала в западные (главным образом, американские) банки через страны-производители нефти (которые, несомненно, не преминули урвать свою долю). Деньги эти вернулись в страны третьего мира (и государства советского блока) в форме государственных займов, которые дали им возможность незамедлительно сбалансировать бюджеты и продолжать импортировать западные товары. Время платить по этим счетам настанет в 80-е г. А на протяжении 70-х Соединенные Штаты стремились в основном к тому, чтобы все было спокойно. Они предложили Западной Европе и Японии создать систему трехсторонних отношений, как бы давая им аванс на более активное участие в процессе принятия решений в области мировой политики. Советскому Союзу они предложили курс на разрядку — то есть, снижение уровня идеологической полемики, что для брежневской бюрократии было как бальзам на сердце на гребне шоковой волны 1968 г. Простым американцам они также предложили снижение напряженности времен холодной войны, своего рода повышение потребительского спроса на культуру, включавшем расширение либеральных ценностей и позитивных действий. А третьему миру они предложили поствьетнамский синдром, нашедший свое выражение в таких акциях, как доклад комитета Черча о ЦРУ, поправка Кларка по Анголе 6> и прекращение поддержки Сомосы и шаха. Мне представляется, что администрации Никсона, Форда и Картера можно рассматривать как проводившие единый политический курс, который может быть назван «приниженной позицией», о чем президент Картер заявил в известном обращении к американскому народу, соглашаясь на ограничение могущества США. Такая политика, казалось, была вполне успешной, пока третий мир вновь не стал играть с огнем. «Приниженная позиция» наткнулась на неожиданное препятствие в лице аятоллы Хомейни. Его оказалось трудно провести. В приниженной позиции или нет, Соединенные Штаты продолжали оставаться сатаной номер один (а СССР — номер два). Стратегия Хомейни была достаточно простой. Он отказался принять правила игры — как правила того мирового порядка, которые США навязали после 1945 г., так и правила системы межгосударственных отношений, существовавшей уже на протяжении пяти столетий. Непосредственный результат его стратегии был столь же прост. Соединенные Штаты были глубоко оскорблены, Картер вышел в отставку, а Рейган пришел к власти под лозунгом отрицания «приниженной позиции» во всех возможных ее толкованиях. Стратегия Рейгана—Буша была направлена на то, чтобы кардинально ее изменить на более жесткий курс — жесткий с союзниками, жесткий с Советским Союзом, жесткий во внутренней политике и, конечно, жесткий в отношениях со странами третьего мира. В экономическом плане теперь настало время, когда мир оказался перед необходимостью платить по счетам за те заплаты, которые были поставлены в 70-х гг. — вплотную надвинулся долговой кризис, впервые наглядно проявившийся в Польше в 1980 г., и официально признанный в Мексике в 1982 г. В результате, страны третьего мира и советского блока вошли в штопор экономической спирали, швырнувший их вниз. Он не тронул лишь новые промышленные государства Восточной Азии, которым > далось перенести промышленное производство из центра на полу- периферию системы за счет более низкой нормы прибыли. Теперь, когда возможности ОПЕК по откачке средств из ослабленной мироэкономики существенно снизились, Рейган полагался на военное кейнсианство 7> США, беря огромные займы у своих бывших союзников, ставших ныне экономическими соперниками, — Японии и Западной Европы. К середине десятилетия стало очевидно, что скоро по этим счетам надо будет платить, как третий мир должен был расплачиваться за займы 70-х гг. Можно ли было в этих обстоятельствах еще что-то залатать? Видимо, господин Горбачев первым понял, что скорее всего таких возможностей больше не осталось. СССР был сверхдержавой прежде всего в силу своих особых отношений с Соединенными Штатами, вошедших в историю под названием холодной войны. Если Соединенные Штаты не могли больше играть роль господствующей державы, холодная война теряла смысл, и теперь СССР рисковал оказаться в положении, когда его начнут рассматривать как еще одно полупериферийное государство мировой капиталистической экономической системы. Горбачев стремился сохранить за Россией/СССР возможность остаться мировой державой (или, по крайней мере, сильным полупериферийным государством) за счет триединой программы: одностороннего прекращения холодной войны (в высшей степени успешного); освобождения СССР от ставшей теперь ненужной и чрезвычайно обременительной квазиимперии в Восточной Европе (в высшей степени успешного); и перестройки Советского государства с таким расчетом, чтобы оно могло эффективно функционировать в постгегемонистскую эпоху (завершившейся провалом). Поначалу Соединенные Штаты пришли в замешательство от такого маневра, но вскоре решили попытаться представить это сознательное низложение установленного ими мирового порядка в качестве громкой победы. Эта последняя попытка пустить в глаза пыль рекламной шумихи могла бы помочь Соединенным Штатам протянуть еще лет пять, если бы третий мир вновь не нанес им удар, на этот раз в лице Саддама Хуссейна. Саддам Хуссейн видел слабость Соединенных Штатов, особенно явственно проявившуюся в развале коммунистических режимов советского блока, и их неспособность навязать Израилю процесс регионального урегулирования (как и в Индокитае, Южной Африке, Центральной Америке и на Ближнем Востоке), которые были составной частью прекращения холодной войны. Саддам Хуссейн решил, что настало время решительных действий. Он вторгся в Кувейт и, вполне вероятно, готовился двигаться дальше на юг. Мне представляется, что он строил свои расчеты на четырех переменных факторах. Одним из них был всемирный*кризис задолженности; Саддам Хуссейн понимал, что страны третьего мира не получат серьезных льгот при выплате долгов. Наконец, он нашел решение этой проблемы для себя — завладеть накопленной кувейтцами рентой. Второй составляющей его расчетов было прекращение мирных переговоров Израиля с ООП. Если бы переговоры продолжались, вторжение нанесло бы удар делу освобождения Палестины, которое все еще составляет основное содержание национальных чувств арабов. Но как только переговоры бы прекратились, Хуссейн вполне мог полагать, что станет последней надеждой палестинцев, играя на национальных чувствах арабов, на что он и рассчитывал. Но эти два соображения, в конечном счете, играли второстепенную роль. Гораздо большее значение имел крах коммунистических режимов. С позиций третьего мира его значение рассматривалось двояко. Во-первых, Саддам Хуссейн знал, что СССР его не поддержит, и это освобождало его от автоматических ограничений урегулирования Соединенными Штатами и Советским Союзом всех противоречий, чреватых ядерной эскалацией. И, во-вторых, крах коммунистических режимов одновременно явился окончательным крахом идеологии национального развития. Если даже СССР оказался не в состоянии воплотить ее в жизнь, имея в своем распоряжении ленинскую модель развития во всей ее полноте, то, конечно, ни Ирак, ни какое бы то ни было другое государство третьего мира, не смогут догнать развитые страны на основе программы коллективной взаимопомощи в рамках существующей миросистемы. Вильсонианцы лишились, наконец, ленинистского щита, направлявшего нетерпение третьего мира в русло такой стратегии, которая, с точки зрения господствующих на международной арене сил, в минимальной степени угрожала той системе, против которой выступал третий мир. Освободившись от иллюзий всех альтернатив, уверенный в слабости Соединенных Штатов, Саддам Хуссейн принял в расчет четвертый фактор. В случае нападения у него была половина шансов на успех. Но у Соединенных Штатов была стопроцентная вероятность потерпеть поражение. Соединенные Штаты вполне могли оказаться в безвыходной ситуации. Если бы они смирились с вторжением, то превратились бы в бумажного тигра. А если бы выступили против, политические последствия кровавой бойни неизбежно должны были бы привести к отрицательным для позиции США последствиям — на Ближнем Востоке, в Европе, в самих Соединенных Штатах, и, в конечном счете — повсюду. II Куда же мы направляемся теперь? Поскольку я считаю, что международная система движется в направлении даже большей, чем раньше, поляризации между Севером и Югом, сначала я остановлюсь на том, каким образом будет реструктурирован Север, и к каким последствиям для Юга, как мне кажется, приведут эти изменения; потом я изложу свои соображения относительно возможностей политического выбора, кото рый предстоит сделать странам Юга. И в заключение я попытаюсь связать это с будущим мировой капиталистической экономики как таковой. В настоящее время мы находимся в конце фазы «Б» очередного кондратьевского цикла, которая проходит с 1967-73 гг. Мы вступаем в ее завершающий и, возможно, наиболее драматичный виток. Он аналогичен ситуации, которая имела место на протяжении фазы «Б» кондратьевского цикла в 1893-96 гг., продолжавшегося с 1873 по 1896 гг. На разные регионы Севера влияние этой ситуации будет неодинаковым, но для разных областей Юга оно, возможно, окажется очень сильным. Тем не менее, пройдя через все потрясения, мироэкономика оправится, и мы вступим в начало продолжительной фазы цикла «А». Сначала, как уже неоднократно отмечалось, ее развитие будет питаться новым производственным циклом новых ведущих отраслей промышленности (микропроцессоры, биогенетика и т.п.); тремя ведущими центрами производства этой продукции станут Япония, ЕЭС и Соединенные Штаты. Они вступят в острую конкурентную борьбу за достижение квази-монополистического контроля мирового рынка их специфического варианта этих продуктов, но достичь своей цели полностью не смогут. Сейчас ходит много разговоров о распаде мирового рынка на три части. Я в это не верю, поскольку при такой острой конкурентной борьбе трехчленное дробление уступает место двухчленному. Ставки слишком высоки, и слабейший из трех конкурентов будет стремиться к союзу с одним из двух других из страха вообще быть вытесненным с рынка. И сегодня, и уж конечно, через десять лет слабейшим из трех, с точки зрения эффективности производства и национальной финансовой стабильности, есть и будут оставаться Соединенные Штаты. Их естественным союзником является Япония. Достижение компромисса между ними очевидно. Япония сейчас занимает сильные позиции в сфере производственных процессов, и у нее богатые инвестиционные возможности. Соединенные Штаты сильны в сфере исследовательских разработок, научного потенциала, они обладают мощным сектором услуг в целом, военным могуществом и достаточными накопленными средствами для дальнейшего развития емкого внутреннего рынка. Вновь объединенная Корея могла бы присоединиться к союзу Японии и Соединенных Штатов, что, скорее всего, сделала бы и Канада. Япония и Соединенные Штаты вовлекут в сферу своих интересов Латинскую Америку и Юго-Восточную Азию. Кроме того, они предпримут максимальные усилия для того, чтобы найти в новой структуре отношений надлежащее место для Китая. Европа уже давно готовится к наступлению такой ситуации. Вот почему соглашения 1992 г. не только не расстроились, но, наоборот, продолжают и далее успешно развиваться после воссоединения Германии и ухода Тэтчер в отставку. Европе предстоит а деталях отработать свою стратегию; либо частичное развитие ЕС, либо широкомасштабная конфедерация. Ключевой проблемой здесь является Россия, которая должна быть включена в сферу этих отношений, чтобы Европа обрела достаточную силу перед лицом союза Японии и Соединенных Штатов. Европа будет напряженно работать над тем, чтобы противостоять распаду СССР, и поскольку Япония, Китай и Соединенные Штаты в силу других причин также опасаются этого процесса, есть вероятность, что СССР как-то сможет выдержать шторм. Второй стадией для каждого из этих объединений Севера станет создание их собственных основных полупериферийных зон (Китай — для одного, Россия — для другого), чтобы получить дополнительные возможности для развития производства, более емкий рынок и поставщиков дешевой рабочей силы. В настоящее время центры системы напуганы перспективой нашествия из России и Китая. Но в 2005 г., когда экономика там будет на подъеме, а демографические показатели будут продолжать снижаться, возможно, приток гастарбайтеров станет весьма желательным в том случае, если он будет проходить «упорядоченно». А что же случится с остальной частью третьего мира? Там хорошего будет мало. Конечно, возникнут многие анклавы, связанные с одной из двух зон Севера, но в целом доля Юга в мировом производстве и мировом богатстве будет снижаться, причем я думаю, что мы станем свидетелями изменения там нынешних тенденций развития социальных показателей (таких, как образование и здравоохранение), то есть тех тенденций, которые в период 1945-1990 гг. развивались там относительно благополучно. Более того, Юг будет лишен основного политического инструмента 1945-1990 гг. — национально-освободительных движений. АНК в ЮжноАфриканской Республике станет последним крупным движением, пришедшим к власти. Все эти движения были направлены на достижение одной исторической цели — обретения самоопределения, — но ни одному из них не удалось достичь другой исторической цели — национального развития. Нынешняя изживающая себя иллюзия, что «рынок» даст им то, чего не смогла дать проводимая государством индустриализация, не продержится долго в условиях резкого ухудшения положения в ближайшие пять лет. Падение Мазовецкого8* — предвестник того, что стоящие там у власти силы будут испытывать все большую беспомощность. Какие возможности выбора существуют в этой ситуации? На самом деле, их совсем немного, причем ни одна из них не укладывается в рамки мировоззрения, господствовавшего в мире в вильсонианско-ленинист- скую эпоху. Начнем с той возможности, которая представляет собой кошмар для Севера именно потому, что в странах третьего мира могут решить, что положение безвыходное. Это — возможность типа Хомей- ни. Ее обычно называют угрозой исламского фундаментализма, но такое название делает акцент совсем не на том, что здесь важно по существу. Эта возможность не обязательно связана с исламом. И не обязательно она связана с фундаментализмом, если это понятие означает возврат к религиозной практике былых времен. Возможность типа Хомейни представляет собой, прежде всего, наивысшую степень гнева и ужаса, вызванных современной миросистемой, и гнев этот направлен против тех, кому она несет наибольшие выгоды и кто ее прежде всего отстаивает — против Западного центра капиталистической мироэкономики. Она обличает Запад, включая и особенно заостряя внимание на ценностях эпохи Просвещения, представляемых в качестве воплощения зла. Если бы такой подход носил лишь тактический характер, являясь одним из способов мобилизации масс, его можно было бы каким-то образом использовать. Но поскольку он представляет собой подлинный выбор, путей для переговоров или решения проблемы здесь не существует. Сколько времени может продлиться такой взрыв гнева? Как далеко он может зайти? Трудно сказать. Похоже, что накал страстей в хо- мейнистском Иране идет на спад, в направлении возвращения страны в культурную орбиту миросистемы. Если, тем не менее, завтра возникнут другие движения в других странах Юга, причем их будет несколько, и многие из них вспыхнут одновременно в условиях менее стабильной миросистемы, смогут они продлиться дольше и зайти дальше? Смогут ли они оказать значительное влияние на развитие процесса развала существующей миросистемы, результатом которого они явятся сами? Вторая возможность — возможность типа Саддама Хуссейна. Здесь тоже надо разобраться в том, что она собой представляет. Это не тотальное отрицание ценностей современной миросистемы. Партия Арабского социалистического возрождения (БААС) была типичным движением за национальное освобождение, причем движением сугубо светского характера. Мне представляется, что возможность типа Саддама Хуссейна есть не что иное, как возможность типа Бисмарка. В том смысле, что экономическое неравенство является результатом политического rapports deforces®, и потому экономические изменения требуют применения военной силы. Конфликт между Ираком и Соединенными Штатами представляет собой первую подлинную войну Севера и Юга. Все войны за национальное освобождение (скажем, во Вьетнаме) имели ограниченную и вполне определенную цель: самоопределение. С точки зрения Юга, все эти войны развязывал Север, и завершиться они могли бы тогда, когда Север оставит Юг в покое. В случае кризиса в Персидском заливе война была начата Югом не с целью достижения самоопределения, а для изменения мирового rapport deforces. А это, на самом деле, совсем не одно и то же. Саддам Хуссейн вполне может проиграть сражение, его могут разбить, но он показывает путь новой возможности — создания более крупных государств, вооруженных не как попало, а по последнему слову техники, которые готовы к риску настоящей войны. Если это — та возможность, время которой настало, то каковы будут ее последствия? Нет сомнения в том, что это будет страшная бойня, очевидно, с применением ядерного оружия (и, вполне вероятно, химического и биологического). С точки зрения, как Севера, так и Юга, возможность типа Саддама Хуссейна гораздо страшнее, чем возможность типа Хомейни. Может быть, вам интересно, почему эта ситуация так отличается от предшествующих войн между Севером и Югом, целиком принадлежавших эпохе расширения границ современной миросистемы? Ответ заключается в том, что с моральной точки зрения, это явления одного порядка, но с политической и военной позиций, они существенно отличаются. Старые колониальные войны носили односторонний военный характер, и ответственность за них лежала на совести агрессоров Севера. Новые войны будут иметь двусторонний военный характер, причем ответственность за них теперь не будет нести Север. Может статься, что о периоде 1945-1990 гг. будут вспоминать как о времени относительного спокойствия в отношениях Севера и Юга (несмотря на Вьетнам, Алжир и многие другие антиколониальные войны) между серией войн, вызванных европейской экспансией, и войнами Севера и Юга в XXI столетии. Третью возможность я называю возможностью индивидуального сопротивления через физическое переселение. Как можно будет политическими методами пресечь поток массовой незаконной миграции с Юга на Север в мире усиливающейся поляризации между Севером и Югом в ситуации демографического спада Севера и бурного демографического роста Юга? Мне представляется, что сделать это будет невозможно, и такая миграция с Юга на Север превысит законную и незаконную миграцию из России и Китая. Конечно, подобное уже случалось. И, тем не менее, мне кажется, что эскалация этого процесса существенно возрастет, и в силу этого преобразует структуру общественной жизни на Севере. Здесь достаточно остановиться на двух моментах. К 2025 г. переселенцы с Юга в страны Севера вполне смогут составить от 30 до 50% населения. В такой ситуации есть высокая вероятность, что Север предпримет попытку не предоставлять выходцам с Юга избирательных прав, а это означало бы, что спустя двести лет после начала процесса интеграции рабочего класса на Севере, мы вернулись обратно к тому положению, которое существовало в начале XIX столетия, когда большая часть низшей страты трудящихся была лишена основных политических прав. Такой подход бесспорно не является лучшим рецептом для сохранения социального мира. Эти три возможности выбора, имеющиеся ныне в распоряжении Юга, очевидно, создают политические проблемы для правящей элиты миросистемы, которая будет их решать так, как сочтет нужным. Но эти возможности также ставят перед чрезвычайно важным выбором левых всего мира, представляющих собой антисистемные силы, как на Севере, так и на Юге. Мы уже стали свидетелями смятения в движениях левых сил Севера. Они не знали, как реагировать на Хомейни. Они не знают, как реаги- решать на Саддама Хуссейна. У них никогда не было четкой позиции в вопросе о незаконной миграции. В каждом случае они не хотели предложить свою полную поддержку, но также, безусловно, не хотели поддержать и репрессивные меры Севера. Вследствие этого левые силы Севера оказались безгласными, и с ними перестали считаться. Выражая солидарность с национально-освободительными движениями, они чувствовали себя вполне уверенно. В 1968 г. они пели: «Хо-хо-хо, Хо Ши Мин». Но тогда это происходило потому, что Вьетминь9) и НФЛ действовали в русле вильсонианско-ленинистских концепций. Однако теперь, когда обе доктрины — Вильсона и Ленина — умерли, когда оказалось, что национальное развитие — это иллюзия (причем иллюзия вредная), когда мы уже не придерживаемся исходной стратегии преобразований, к воплощению которой в жизнь стремились на протяжении последних 150 лет, что еще остается левым движениям Севера, кроме латания заплат? Но разве сейчас приходится легче левым движениям Юга? Разве они готовы записаться в ряды сторонников Хомейни или Саддама Хуссейна, или ратовать за возможность миграции? Мне это представляется сомнительным. Их сейчас одолевают те же сомнения, что и левые силы Севера. Им тоже хочется потрясать основы миросистемы и признавать, что все эти три возможности, действительно, эти основы потрясут. Но также их гложут сомнения в том, что такие возможности ведут к миру равенства и демократии, за которые выступают как левые силы Юга, так и левые силы Севера. Серьезным пока не имеющим ответа вопросом, который встанет перед нами в первой половине XXI в. (когда мировая капиталистическая экономика будет переживать глубокий и острый кризис), является вопрос о том, возникнут ли новые стремящиеся к преобразованию общества движения с новой стратегией и новой программой. Это вполне возможно, но совсем не обязательно, по той причине, что пока еще никто не выдвинул ни новых стратегий, ни новых программ, способных заменить усопшие стратегии Вильсона и Ленина для третьего мира, которые, в сущности, сами являлись не чем иным, как простым продолжением стратегии XIX в., направленной на достижение государственной власти и применявшейся как социалистическими, так и националистическими движениями. Однако этот вопрос представляет собой для левых сил во всем мире большую проблему. Если они не смогут ее решить достаточно быстро и основательно, крах мировой капиталистической экономики в ближайшие пятьдесят лет просто приведет к ее замене чем-нибудь столь же плохим. В любом случае, в обозримом будущем в центре политической борьбы в мире будет конфронтация Севера и Юга. Поэтому она должна быть в центре внимания как историков и социологов, так и политических деятелей.
<< | >>
Источник: Иммануэль Валлерстаин. ПОСЛЕ ЛИБЕРАЛИЗМА. 2003

Еще по теме ГЛАВА 1 Холодная война и третий мир: добрые старые времена?:

  1. К НАМ ВЕРНУЛИСЬ СТАРЫЕ ДОБРЫЕ ВОСЕМЬ ЧАСОВ В ДЕНЬ
  2. 7. Новые времена и старые мысли
  3. Глава V. «ХОЛОДНАЯ ВОЙНА»: ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ
  4. МИР ВО ВРЕМЕНА АШОКИ
  5. «Холодная война»
  6. Глава седьмая МИР И ВОЙНА
  7. 4.2. РОССия — ЭАПАД: НОВАя «хОЛОдНАя ВОйНА»?
  8. Поляризация послевоенного мира и «холодная война»
  9. Поляризация послевоенного мира и «холодная война»
  10. § 31. «ХОЛОДНАЯ ВОЙНА»: ОТ БЕРЛИНСКОГО ДО КАРИБСКОГО КРИЗИСА
  11. ГЛАВА V Коринфская война и Анталкидов мир
  12. 5.1. Мир после «холодной войны»: однополюсный или многополюсный?
  13. 6.3. СССР и Запад: международные отношения. «Холодная война»
  14. Глаша 21 ТРЕТИЙ МИР
  15. Раздел 3. Моя история РОССИИ. ХОЛОДНАЯ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА В СОБЫТИЯХ И ПЕРСОНАЖАХ
  16. Третий мир Колониализм и распространение болезней
  17. Третий этап. Династическая война второй четверти XV в.