<<
>>

Специальный экскурс: история Хазарии

Общепризнанно, что на рубеже VIII–IX веков государственной религией Хазарского каганата стал иудаизм, хотя процесс его утверждения, конечно же, начался раньше. В одной из самых ранних русских работ о хазарах, принадлежащих одному из основоположников отечественного востоковедения В. В. Григорьеву (1816–1881), говорится следующее: «Евреи, притесняемые в Греции (то есть в Византийской империи. – В.К.
), удалились к хазарам и, видя простоту этого народа, предложили ему свою веру – и хазары, находя ее лучше собственной, приняли охотно».246 К сожалению, это представление, по своей «простоте» близкое декларированной в нем «простоте» хазар, в той или иной форме, но достаточно широко распространено еще и сегодня. Между тем в позднейших исследованиях было со всей убедительностью показано, что в этом рассуждении неверны буквально все его стороны. Вопервых, евреи, определившие резкое изменение самой сути Каганата, пришли не из Византии, а с арабского Востока (хотя позднее появились и эмигранты из Византии); далее, хазары в своем абсолютном большинстве вовсе не принимали иудаизм; наконец, утверждение иудаизма в качестве господствующей религии отнюдь не было «охотным», добровольным, а также и быстро осуществившимся. Многое здесь вполне доказательно выяснено уже в трактате М. И. Артамонова «История хазар» (1962). Но следует знать, что эта книга испытала очень трудную судьбу. Она была, в своей основе, создана еще в конце 1930х годов. Однако, как свидетельствует автор позднейшей монографии о хазарах, вышедшей в 1990 году, «фундаментальную работу Артамонова и в 60е годы опубликовать стало возможным только в Ленинграде, где Артамонов в то время занимал пост директора Эрмитажа, в издательстве которого монография и увидела свет».247 Между тем по своему профилю «История хазар» никак не «вписывалась» в программу этого музейного издательства. И едва ли случайно М. И. Артамонов через год после выхода его «Истории» был освобожден от должности директора Эрмитажа и в дальнейшем стал заниматься, в основном, не «опасной» историей древних скифов… Нельзя не сказать здесь и о судьбе другой книги, также во многом посвященной хазарской проблеме, – трактате ученика М. И. Артамонова (правда, позднее пересмотревшего многие стороны концепции последнего) – Л. Н. Гумилева. Трактат был, в общем и целом, написан еще в 1970х годах, но смог выйти в свет только в 1989м.248 Расскажу об известной мне, как говорится, из первых уст попытке издать часть этой книги в 1980 году. Замечательный русский публицист и гражданин Ю. И. Селезнев (1939–1984) обратился тогда к Л. Н. Гумилеву с предложением опубликовать любую его работу о Хазарском каганате. Л. Н. Гумилев прислал ему рукопись, к которой приложил высокоположительный отзыв одного очень чтимого и влиятельного филологаакадемика. Руководящий сотрудник, от которого зависело окончательное решение судьбы рукописи (издавать или не издавать), предложил Ю. И. Селезневу испросить у этого филолога разрешение опубликовать его отзыв в качестве предисловия или послесловия к работе Л. Н. Гумилева; в этом случае работа тут же была бы напечатана.
И Ю. И. Селезнев немедля поехал к сему филологу и долго – несколько часов, – но безуспешно уговаривал его согласиться на публикацию его отзыва. В конце концов филолог, так сказать, не выдержал и напомнил Ю. И. Селезневу, что не так давно некий человек напал на него в подъезде его дома и нанес ему тяжкий удар в область сердца, – напомнил и нервно воскликнул: «Вы, что ли, не понимаете различия между письменным и печатным отзывом?! Если мой отзыв будет опубликован, меня попросту убьют!..» и работа Л. Н. Гумилева так и не была тогда опубликована.249 Со многим из того, что высказано в книге Л. Н. Гумилева «Древняя Русь и Великая степь», я безусловно согласен. Но в то же время я исхожу в своем представлении о Хазарском каганате из существенно иных методологических и источниковедческих оснований. Так, в Гумилевской концепции «пассионарности» я вижу яркий, но, скорее, эстетический, или художественный, нежели научный смысл. Или другая сторона дела: Л. Н. Гумилев, на мой взгляд, недостаточно опирается на новейшие археологические открытия. Однако я не имею в виду намерения полемизировать с Л. Н. Гумилевым; его трактат имеет свою внутреннюю логику и своего рода самооправдание. Поэтому, ссылаясь в дальнейшем на некоторые положения этого трактата, я вместе с тем усматриваю свою главную задачу в том, чтобы выдвинуть представляющиеся мне основательными фактические сведения и выводы общего характера; читатели же имеют возможность сопоставить их с содержанием трактата Л. Н. Гумилева и ясно увидеть, в чем я присоединяюсь к этому трактату и в чем с ним расхожусь. Что же касается артамоновского труда о хазарах, в нем есть немало различных противоречий и недоговоренностей. Ученый писал во «Введении» к трактату: «Не менее 25 лет (то есть с конца 1930х годов – В.К. ) этот труд лежал на моем рабочем столе. Время от времени я возвращался к нему, исправлял, дополнял, перестраивал. Все это не могло не отразиться на характере изложения. Мне, вероятно, лучше, чем комулибо другому, известны недостатки моей работы…» (указ. соч., с. 39). Да, в работе М. И. Артамонова много взаимоисключающих суждений. Но в то же время в ней четко сказано, что утверждение господства иудаизма вовсе не было добровольным, «охотным», а, напротив, вызвало, по определению М. И. Артамонова, «беспощадную» гражданскую войну в Каганате (глава 17 «Истории хазар» так и названа – «Гражданская война в Хазарии»). С другой стороны, М. И. Артамонов писал: «Иудаизм – национальная религия; дух и буква иудейского закона не допускают прозелитизма (то есть принятия в свое лоно «инородцев». – В.К. ), хотя в древности наблюдались факты обращения иноплеменников, но это противоречило принципу «избранного народа». В средние века обращение в иудаизм могло совершиться лишь в том случае, если неофит имел предка еврея; не исключалась возможность того, что предок был вымышленным» (с. 264). И иудаистская религия «стала религией хазарского правительства и части хазарской знати, но она никогда не превращалась в религию хазарского народа, точнее, тех племен, которые входили в состав Хазарии. Иудейская религия не вытеснила ни старого язычества, ни христианства, ни мусульманства» (с. 266). Итак М. И. Артамонов опровергает два положения из процитированной выше давней работы В. В. Григорьева: народы Каганата вовсе не подчинились иудаизму «охотно», и, вовторых, иудаизм приняло лишь крайне незначительное количество хазар. Правда, М. И. Артамонов как бы присоединяется к третьему положению В. В. Григорьева, утверждая, что евреи, установившие господство иудаизма, пришли в Хазарию, в основном, из Византии и ее провинций. Но прежде чем говорить об этом, необходимо рассмотреть другие весьма популярные «мифы» о хазарском иудаизме, – мифы, возникшие давно, но в последнее время оживившиеся. Первый из них основан на совершенно бездоказательном мнении о массовом или даже всеобщем принятии иудаизма населением Хазарского каганата, котороеде после разгрома этого государства Святославом переместилось на запад, особенно в польские земли, и стало затем основным компонентом всего иудейства Европы; из этого следует, что подавляющее большинство современных людей, считающихся евреями, на самом деле – потомки не древнего семитского народа, но тюрковхазар, принявших иудаизм. Едва ли ни первым эту «концепцию» выдвинул популярнейший тогда французский историксемитолог, публицист и писатель Ж. Э. Ренан в своем сочинении «Иудаизм как раса и как религия» (1883). Те же взгляды выразились в записке польского автора М. Гумпловича «Начало еврейской веры в Польше» (1903); в более развернутом виде изложена эта точка зрения в вышедшем в 1909 году в Вене сочинении фон Кучеры «Хазары. Исторический этюд». «Концепция» вновь ожила после второй мировой войны, когда в США вышла книга Б. X. Фридмана «Правда о хазарах» (1954). И особенно большую роль сыграло изданное в 1978 году в Лондоне сочинение широко известного автора – А. Кестлера (выходца из АвстроВенгрии, проделавшего весьма типичную эволюцию: коммунист – антикоммунист – сионист) «Тринадцатое колено (в смысле «племя». – В.К. ). Хазарская империя и ее наследие». Книга имела всемирный резонанс, и многие уверовали в то, что основная масса современных евреев – потомки хазар. Однако эта «концепция» совершенно не выдерживает сопоставления с реальностью и, в сущности, абсурдна. Дело уже хотя бы в том, что в многочисленных исторических источниках (главным образом арабских), содержащих сведения о Хазарском каганате, его население характеризуется не по национальной, племенной, а по религиозной принадлежности , и все эти источники согласно свидетельствуют, что приверженцы иудаизма составляли весьма незначительное меньшинство населения Каганата (и даже самой его столицы).250 И в действительности еврейское население Европы переселилось туда не из Хазарии, а из Ирана через какоето время после завоевания его арабами (в VII веке). В Иране к VII веку была огромная по тогдашним масштабам еврейская община – более 600 тыс. человек251 и, как свидетельствует средневековая иудейская хроника «Emek haBaka», «спаслись бегством многочисленные евреи из страны Парас (Персия), как от меча, и двигались они от племени к племени, от государства к другому…».252 Второй, всплывающий подчас и сегодня (ранее он господствовал) миф – утверждение некой уникальной веротерпимости в Хазарском каганате, где, мол, самым мирным образом сосуществовали иудаизм, христианство, мусульманство и идолопоклонничество. М. И. Артамонов недвусмысленно заметил: «Прославленная веротерпимость хазар была вынужденной добродетелью, подчинением силе вещей, справиться с которой Хазарское государство было не в состоянии».253 Поскольку иудаизм – принципиально племенная, национальная религия, которая никак не могла принять в себя разноплеменное население Каганата, и поскольку тысячу лет назад немыслимо было заставить людей вообще отказаться от религии («прогресс» дорос до этого на территории России лишь в XX веке…), правители Каганата «мирились» с существованием иных религий. Но мирились только до того момента, когда другая религия могла представлять для них прямую опасность. Так, совершенно точно известно, что в 932 году власти Каганата силой заставили алан отречься от христианства (к которому аланы – будущие осетины – вернулись позднее, после разгрома Каганата Святославом). Впрочем, подчас правителям Каганата приходилось все же волейневолей умерять свою борьбу с иной религией. Арабский посланец в Волжскую Булгарию (в 922 году) ИбнФадлан рассказал, что в это самое время «дошла весть до царя хазар… что мусульмане разрушили синагогу, бывшую в усадьбе альБабунадж (Б. Н. Заходер полагал, что речь идет, вероятнее всего, о местности в Хорезме,254 к востоку от Каспия. – В.К. )… он приказал, чтобы минарет (соборной мечети Итиля. – В.К. ) был разрушен, казнил муэдзинов и сказал: «Если бы, право же, я не боялся, что в странах ислама не останется ни одной синагоги, которая не была бы разрушена, обязательно я разрушил бы мечеть».255 Кстати сказать, арабский историк и географ Масуди писал через двадцать лет после ИбнФадлана, в 943 году, что в Итиле «есть соборная мечеть с минаретом, который возвышается над царским замком256 – то есть минарет уже был восстановлен, чтобы не раздражать мусульман, и, возможно, в порядке «компенсации» сделан очень высоким. Но обратимся непосредственно к вопросу о том, каким образом иудаизм обрел господство в Каганате. М. Н. Артамонов, к сожалению, ответил на этот вопрос в духе самых ранних работ о хазарах. Он исходил из того, что «евреи издавна (то есть еще до прихода хазар из Средней Азии – В.К. ) жили в некоторых областях, вошедших в состав Хазарского каганата»; имеются в виду и Кавказ, и Таманский полуостров, и Крым. Кроме того, М. И. Артамонов придавал большое значение евреямэмигрантам из Византии, пришедшим в Хазарский каганат в VIII–IX веках. Между тем один из наиболее осведомленных арабских авторов первой половины Х века, Масуди, писал о принявшем на рубеже VIII–IX веков иудаизм хазарском царе: «Ряд евреев примкнул к нему из… мусульманских стран и из Византийской империи. Причина (последнего – В.К. ) в том, что император, правящий ныне, т. е. в 943, и носящий имя Арманус (Роман), обращал евреев своей страны в христианство силой и не любил их, и большое число евреев бежало из Рума (Византии. – В.К. ) в страну хазар».257 Император Роман правил с 919 года и, следовательно, именно к этому позднему времени, когда иудаистский Хазарский каганат существовал уже более столетия , относится крупная эмиграция евреев из Византии. Между тем М. И. Артамонов придавал наибольшее значение именно евреям, эмигрировавшим из Византии, и заключал свое рассуждение следующим тезисом: «…таким образом, евреи (имеются в виду прежде всего и главным образом византийские евреи. – В.К. ) с давних пор могли проникнуть в Хазарию и в качестве грамотных и бывалых людей занять важные места при дворах кагана и хазарских князей. Они, несомненно, играли большую роль в торговле Хазарии и составляли существенную часть населения хазарских городов» (цит. соч., с. 264–265). Все сказанное в принципе вполне верно, однако ведь совершенно то же самое можно сказать почти о любом государстве и народе Европы и западной части Азии того времени – VIIIХ веков, – начиная с империи Каролингов, Византии, Арабского халифата; везде иудеи играли ту самую роль, о которой говорит М. И. Артамонов. Между тем ни в этих, ни в какихлибо иных странах иудаизм не только не обрел официального господства, но даже и не выказал реального стремления к этому. И приходится сделать вывод, что в Хазарском каганате создалась некая совершенно особенная ситуация, которая обеспечила победу иудаизма, – несмотря даже на предшествующее этому широкое распространение христианства в Каганате (выше говорилось, что, по всей вероятности, даже сам верховный правитель, каган, был накануне победы иудаизма христианином; это не столь уж странно, если вспомнить, что в 730х годах две дочери тогдашнего кагана были или же стали христианками, ибо одна из них обвенчалась с византийским императором Константином V, а другая – с эриставом Абхазии Константином II). Особенно существенно, что иудаизм в Каганате поначалу пришел к господству (в конце VIII века) не насильственным, а, повидимому, вполне мирным путем (ибо никаких сведений о насилиях не имеется), и лишь позднее, уже в IX веке, началась жестокая война между новым – иудаистским – правительством и «коренными» предводителями Каганата. Между тем хорошо известно, что в те времена иудаизм был непримиримо враждебен к христианству. Это основательно доказано наиболее выдающимся из русских историков средневекового Ближнего Востока Н. В. Пигулевской (1894–1970), чьи работы получили высшее всемирное признание. Нельзя не сказать хотя бы кратко о ее судьбе, ибо эта судьба – также неотъемлемая часть отечественной истории. Прямую причастность исторического знания, историографии к самой истории необходимо понять и оценить. Нет сомнения, например, что русские летописи XI–XVII веков играли в свое время очень существенную «практическую» роль, определяя направление деятельности князей и, затем, царей, а также воевод, бояр, церковных иерархов и наиболее видных купцов и промышленников. Если учесть, что даже до нашего времени дошло более 1500 летописных текстов (их было, без сомнения, намного больше, но они гибли во время войн, восстаний, пожаров), станет ясно громадное значение историографии в жизни Руси. Но, конечно же, историческая наука являлась и является чрезвычайно важной составной частью самой истории и в позднейшие времена. Можно бы убедительно показать, что правительство России и в XVIII, и в XIX, и в начале XX века уделяло очень большое внимание развитию историографии. И, пожалуй, еще более активно отнеслись к исторической науке те, кто пришел к власти в России в 1917 году. Это ясно видно по судьбе русских историков и, в частности, Н. В. Пигулевской. Н. В. Пигулевская была лучшей ученицей крупнейшего русского гебраиста П. К. Коковцова (1861–1942; умер в блокадном Ленинграде). В 1920х годах вышли в свет ее первые работы. Но в конце 1920х годов она была арестована (между прочим, в одной «подследственной» группе с М. М. Бахтиным) и отправлена в Соловецкий лагерь. Это было одним из проявлений тогдашней тотальной программы уничтожения основ русской культуры; выше уже упоминалось о широкомасштабных репрессиях 1929–1930 годов, обрушившихся на многих виднейших представителей исторической науки во главе с академиком С. Ф. Платоновым. Сейчас начинают появляться первые «расследования» этой злодейской акции. В июне 1929 года атаку на русских историков в Академии наук предприняла специальная «Правительственная комиссия» под руководством члена Президиума ЦКК (Центральной контрольной комиссии) ВКП(б) Я. И. Фигатнера; в октябре по настоянию Фигатнера – сообщается в нынешнем «расследовании» этой атаки, – «срочно прибыли председатель Центральной комиссии по чистке Я. X. Петерс и член президиума той же комиссии Я. С. Агранов (то есть уже из верховных кадров ОПГУ – В.К. )… В настоящее время нам известны имена почти полутора сотен человек, арестованных в период с октября 1929 по декабрь 1930. Наверняка учтены не все… Две трети арестованных – историки и близкие к ним музееведы, краеведы, архивисты, этнографы».258 Главным «обвиняемым» комиссия Фигатнера сделала выдающегося историка С. Ф. Платонова (1860–1933) – ученика К. Н. БестужеваРюмина (1829–1897) и В. О. Ключевского (1841–1911). И напомню хотя бы несколько имен его арестованных тогда «подельников»: С. В. Бахрушин, С. Б. Веселовский, Ю. В. Готье, Б. Д. Греков, М. Д. Приселков, Б. А. Романов, Е. В. Тарле, Л. В. Черепнин. Эти люди, как и целый ряд других подвергшихся в то время аресту – цвет русской исторической науки. Если бы они исчезли, развитие этой науки попросту прекратилось бы (оно и в самом деле почти полностью остановилось тогда на несколько лет); новым поколениям историков не у кого было бы учиться. Большая роль в «разоблачении» крупнейших русских историков принадлежала «новым» псевдоисторикам, этим, – как сказано в современном «расследовании» сего дела, – «… «неистовым ревнителям типа Цвибака, Зайделя, Томсинского, Фридлянда, Ковалева».259 Так, Цвибак заявил в своем «докладе» во время следствия, что С. Ф. Платонов объединяет «всех мелко – и крупнобуржуазных и помещичьих историков… Кулацкокрестьянская контрреволюция изнутри, иностранная интервенция извне и восстановление монархии – вот программа политических чаяний платоновской школы».260 Историков обвиняли, естественно, и в пропаганде русского «национализма», «шовинизма», даже «фашизма». Атмосферу следствия хорошо передает рассказ о допросах С. Ф. Платонова, которые вел начальник одного из отделов ленинградского ГПУ Мосевич: «Когда Мосевич спросил: как мог Платонов пригласить заведовать отделением Пушкинского Дома (С. Ф. Платонов был его директором с 1925 по 1929 год. – В.К. ) еврея Коплана, то получил ответ: «Какой он еврей: женат на дочери покойного академика Шахматова и великим постом в церкви в стихаре читает на клиросе». После этого Коплан получил пять лет концлагеря!».261 Из этого ясно, что удар был направлен не против неких «шовинистов», а против деятелей русской культуры независимо от их национальной принадлежности (арестованный Е. В. Тарле, например, также был русским историком еврейского происхождения). И, казалось, дело шло к тому, что одна из основ русской культуры – историческая наука – уже перешла грань полной погибели. Однако в какойто последний момент в ход дела вмешалась пока до конца еще не ясная сила: «Как ни старались, однако, опорочить Платонова и его коллег, чтото застопорилось, надломилось в, казалось бы, хорошо отлаженной машине следствия…».262 И исчезнувшие историки постепенно начали возвращаться; к 1937–1938 гг., когда, в свою очередь, были репрессированы Фигатнеры и Аграновы, Зайдели и Фридлянды, почти все арестованные в 1929–1930 годах уже работали; почти все , ибо несколько историков старшего возраста – в том числе и С. Ф. Платонов – скончались до «реабилитации»… Кстати сказать, иные продолжали работать и в ссылках, и даже в тюрьмах; С. Ф. Платонов 9 июля 1931 года сообщил дочерям (которые также были вслед за ним арестованы) из камеры: «…разобрал коечто из моих бумаг… Выяснены некоторые родословные…».263 Вернувшиеся создавали и публиковали новые труды, работали с многочисленными учениками, готовили к изданию сочинения своих учителей и скончавшихся соратников; так, в 1937–1939 годах вышли в свет важнейшие работы В. О. Ключевского, С. Ф. Платонова, А. Е. Преснякова, П. Г. Любомирова (которые еще недавно оценивались как «контрреволюционные»). Многие возвратившиеся из небытия стали членамикорреспондентами и академиками, лауреатами и орденоносцами… И без этого «поворота» не было бы, без сомнения, тех достижений русской исторической науки 1960–1980х годов, которые осуществили ученики «реабилитированных» к 1937 году ученых. В этом повороте выразилось то историческое движение, о котором в присущем ему заостренном стиле говорит в своем удивительном сочинении «Бесконечный тупик» (1989) наиболее яркий и глубокий мыслитель нынешнего молодого поколения России Дмитрий Галковский (родился в 1960 году). Он как бы подводит итог с точки зрения своего поколения: «Какой год был самым счастливым за последние сто лет русской истории? Страшно вымолвить, но 1937… 37й это год перелома кривой русской истории. Началось „выкарабкивание“… 1937 – это год смерти революционного поколения. Свиньи упали в пропасть. Конечно, прогресс после 1937 можно назвать прогрессом лишь в соотнесении с предыдущей глубиной падения. Но все же…» (с. 668–669). Среди историков, вернувшихся после ареста и осуждения (в 1929 году) в науку, была и Нина Викторовна Пигулевская. Сначала она смогла (в 1934 году) поступить на работу только в далекий от ее интересов Институт истории науки и техники, но в 1937 году стала научным сотрудником Института востоковедения. В 1938 вчерашней заключенной была присуждена (даже без защиты) степень кандидата наук, а уже в 1939 – доктора и после войны, в 1943 году – звание профессора; в 1946м она была избрана членомкорреспондентом Академии наук. Во время ленинградской блокады Н. В. Пигулевская была заместителем директора Института востоковедения и исполняла свои обязанности с истинной самоотверженностью. С 1952 года она стала заместителем председателя (фактически руководителем) существовавшего с 1882 года Российского Палестинского общества и ответственным редактором одного из самых высококультурных ежегодников – «Палестинского сборника». Сей экскурс в драматическую и даже трагедийную историю русской исторической науки в 1920–1930х годах имеет, быть может, не вполне очевидную, но глубокую связь с той столь давней эпохой, о которой идет речь в моем сочинении. Ктонибудь может усомниться в том, что подобная «связь» существует, так сказать, реально, а не в чисто «теоретическом» смысле. Здесь уместно напомнить одно творение Чехова. Известно, что он из всего им созданного более всего ценил (и я полностью с ним согласен) свой рассказ «Студент» (1894), герой которого, студент Духовной академии, приехав на Пасху в затерянную в российском просторе родную деревню, проникается – в студеный вечер Страстной пятницы – острым сознанием нераздельной связи времен: «И теперь, пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре…». Он начинает говорить двум встреченным им крестьянкам, Василисе и ее дочери Лукерье, как «Иуда в ту же ночь поцеловал Иисуса и предал его мучителям. Его связанного вели к первосвященнику (Каиафе – В.К. ) и били… Василиса вдруг всхлипнула, слезы, крупные, изобильные, потекли у нее по щекам, а Лукерья, глядя неподвижно на студента, покраснела, и выражение у нее стало тяжелым, напряженным, как у человека, который сдерживает сильную боль…» И студент сознает, «что, если Василиса заплакала, а ее дочь смутилась, то, очевидно, то, о чем он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям… И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прошлое, – думал он, – связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого… он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой». Поэтому нет ничего искусственного в соотнесении событий русской истории Х и XX веков… Возвратимся к VIII веку, когда готовилось установление господства иудаизма в Хазарском каганате. Этому предшествовало совершившееся в VI веке утверждение власти иудеев в южноаравийском (на территории нынешнего Йемена) царстве химьяритов и непримиримая борьба иудаизма с христианской Византией. И эта своего рода предыстория иудаистского Хазарского каганата была раскрыта именно в трудах Н. В. Пигулевской и ее последователей. В центре внимания Н. В. Пигулевской уже в 1930х годах было ценнейшее, но почти не изученное у нас наследие высокой культуры раннесредневековой Сирии, которой она посвятила целый ряд своих трудов. В одной из переведенных и опубликованных ею сирийских хроник содержится сообщение (которое, кстати сказать, находит подтверждение и в византийских, и в иудейских источниках), раскрывающее крайнюю, даже, можно сказать, неправдоподобную непримиримость раннесредневекового иудейства по отношению к христианству. Речь идет здесь о событиях 614 года, то есть о времени накануне образования Хазарского каганата (тогда еще отнюдь не иудаистского); в это время разразилась очередная война между Византией и Ираном, и иудеи всеми возможными средствами поддерживали Иран (между тем хазары в этот период – не позднее, чем с 622 года – выступали, напротив, в качестве союзников Византии). И вот это ни с чем, пожалуй, не сравнимое сообщение сирийской хроники о 614 годе: «…осадил Шахрбараз (иранский полководец. – В.К. ) Иерусалим город (принадлежавший тогда Византии – В.К. ) и покорил его мечом… Иудеи же, изза своей вражды, покупали их (христиан. – В.К. ) по дешевой цене, и они убивали их».264 Покупать у иранских воинов пленных христиан не для того, чтобы использовать их в качестве рабов, но для того, чтобы испытать наслаждение, убивая их, – это, в самом деле, нечто беспримерное даже в истории крайних проявлений религиозной вражды… Важно добавить, что сведения об этих событиях содержатся также и в византийских хрониках, созданных Феофаном Исповедником и Георгием Амартолом, и в еврейской хронике Григория БарГебрея (то есть еврея), который писал о византийскоиранской войне 614 года: «Евреи покупали христианских узников… и со злостью убивали их» (Еврейская энциклопедия. – СПб, 1908–1913, т. 5, стлб. 548). Но правдивость этих источников подвергалась сомнению как равно тенденциозных: византийцы стремились, мол, опорочить евреев, а БарГебрей, напротив, похвастать их упоенной жестокой местью византийцам. Сирийская хроника ценна как беспристрастный «сторонний» источник, подтверждающий, в частности, истинность византийских и еврейских хроник (впрочем, есть еще и другой «независимый» свидетель – египетский хронист начала IX века Евтихий, но его «Анналы» почти не введены у нас в научный оборот; см. о нем в том же месте «Еврейской энциклопедии»). Итак, борьба иудеев с христианством могла доходить до невероятных крайностей. Однако при установлении господства иудаизма в Хазарском каганате подобных эксцессов, по всей вероятности, не было, ибо никаких сведений этого рода не имеется. Правда, как доказывает в своей новейшей работе о судьбе Зихской христианской епархии А. В. Гадло, эта северокавказская православная кафедра, «как и другие кафедры… VIII в., созданные с целью проповеди христианства среди населения глубинных районов Хазарии, была ликвидирована после принятия хазарами иудаизма в качестве государственной религии в начале IX в.».265 Но ни в одном источнике нет известий о сопровождавших этот акт насилиях и жестокостях. Между прочим, в трактате М. И. Артамонова утверждается, что «обращение хазар в иудейство (ниже ученый уточнил, что речь идет только о немногих представителях высшей хазарской знати, а вовсе не о народе, – В.К. ) – бесспорный, хотя и исключительный исторический факт» (цит. соч., с. 265 – В.К. ). В действительности же он не был «исключительным», ибо имел место по меньшей мере еще один такой факт – установление господства иудаизма в Химьяритском царстве, существовавшем со II века до нашей эры и до VI века нашей эры (когда оно было присоединено к Ирану) в ЮгоЗападной Аравии. М. И. Артамонов не знал об этом прецеденте, ибо отечественная историография Химьяритского царства стала развиваться сравнительно недавно, и занялись ею как раз Н. В. Пигулевская и ее ученики. Основные материалы по истории иудаизма в Химьяритском царстве были подготовлены Н. В. Пигулевской еще в 1940х годах и должны были войти в ее изданную в 1951 году книгу «Византия на путях в Индию. Из истории торговли Византии с Востоком в IV–VI вв.». Но Н. В. Пигулевская смогла опубликовать указанные материалы только в переводе этой своей книги на немецкий язык, изданном в 1969 году в Амстердаме; на русском же языке эта часть ее труда была издана уже после ее кончины, в 1976 году. В IV–V веках Химьяритское царство в Йемене стало христианским. Один из современных продолжателей трудов Н. В. Пигулевской сообщает: «В 40–50х годах IV века… в Южной Аравии проповедовал Феофил Индус, посланный туда императором (византийским. – В.К. ) Констанцием (337–361)… Феофил обратил в христианство аравийского этнарха (правителя. – В.К. ), и построил церкви… Однако значительное влияние… эта религия получила лишь в V в., после чего важнейшие политические события Южной Аравии были связаны с борьбой между иудаизмом и христианством».266 Необходимо пояснить, что Химьяритское царство было самым цивилизованным государством всего арабского региона: «…наиболее развитой земледельческой областью Аравии, с весьма продолжительной традицией оседлой жизни, был Йемен. Еще в I тысячелетии до н. э. …Южная Аравия была процветавшей цивилизованной страной. В этой стране наряду с земледелием (высокий уровень которого обеспечивала сложная система ирригации) получило развитие ремесленное производство и торговля… Население древнего Йемена… создало свою оригинальную культуру, в том числе самобытную буквенную письменность… о былой высокой культуре древнего Йемена свидетельствуют развалины великолепных дворцов и храмов и остатки грандиозных оросительных сооружений».267 Более того, «йеменские царства участвовали в мировой политике столетиями, – доказывает известнейший американский арабист. – Они представляли собой естественный центр как сухопутной, так и морской торговли, которая осуществлялась с помощью судов, курсировавших между Красным морем и Индийским океаном. К ним вели караванные пути из Сирии и Египта»268 и т. д. Словом, у иудаизма были веские основания стремиться подчинить себе эту страну. И в 517 году Йусуф Зу Нувас (Масрук) – сын принадлежащего к высшей знати химьярита и еврейки – захватил власть и объявил себя царем.269 В работе Н. В. Пигулевской приводится его послание о победе над химьяритами – послание, оправленное союзнику Зу Нуваса – царю государства на границе с Ираном – Хиры (Хирты): «…я воцарился над всей землей химьяритов… Я убил 280 священников, которых нашел… и я сделал их церковь нашей синагогой. Затем… я отправился в Негран, город в их государстве. Я осаждал его в течение нескольких дней и не взял. Тогда я дал им клятвенное обещание, считая, что не следует быть верным христианам, моим врагам. Я схватил их, с тем чтобы они принесли мне свое золото, серебро и имущество. И они доставили это мне, и я взял это. Я спросил относительно их епископа Павла; они сказали мне, что он умер, но я им не поверил, пока мне не показали его гроб. Смердели его останки, и я сжег их, а также церковь, священников и всех, кого нашел укрывающимися в ней. А прочих я принуждал, чтобы они отреклись от Христа и от креста (речь идет, как ясно из контекста, о химьяритской знати. – В.К. ), но они не захотели, ибо они исповедовали, что он Бог и Сын Благословенного, и они избрали для себя смерть ради Него… и я приказал убить всех их знатных. Привели к нам их жен, и мы сказали им, чтобы они отреклись, видя смерть своих мужей за Христа, пожалели бы своих сыновей и дочерей, но они не захотели. Дочери Завета (монахини) стремились, чтобы сначала убили их, но жены знатных разгневались на них и сказали: нам следует умереть после наших мужей. И все они были убиты по нашему приказу, кроме Румы, жены того, кто собирался быть там царем. Мы… убеждали ее, чтобы она отреклась от Христа и осталась жить, жалея своих дочерей, и что она сохранит все, что имеет, если станет иудейкой… я всячески хитростями убеждал ее отречься от Христа, чтобы она только сказала, что Он человек (а не Бог. – В.К. ), но она не захотела. Одна же из дочерей выбранила нас за то, что мы это говорили… Я же приказал для устрашения прочих христиан, чтобы распростерли их на земле, и ее дочери были избиты так, что кровь у них пошла изо рта. После этого была отсечена у нее голова». Свидетель этих событий химьяритский христианин сообщил, что в Негране «были убиты 340 знатных»,270 отказавшихся перейти в иудаизм. Но Йусуф Зу Нувас смог удержаться у власти всего несколько лет. Его беспощадная акция против христиан вызвала широкое возмущение, особенно в соседствующем с Химьяритским царством сильном христианском государстве кушитов, расположенном на нынешней территории Эфиопии. В уже цитированной хронике сообщается: «После того как царь кушитов… узнал о гибели христиан и тирании иудеев, он распалился гневом, взял свои войска и выступил против тирана. Он захватил его, убил его, уничтожил его войска и всех иудеев в земле химьяритов. Он также поставил там царем ревностного христианина по имени Авраам» (цит. соч., с. 128). Это произошло в 525 году, и нет сомнения, что в огромной тогда общине иудеев близкого к Химьяритскому царству Ирана (она была в то время более многочисленной, чем гделибо еще) хорошо знали о событиях в этом царстве. А в конечном счете именно из Ирана (о чем пойдет речь далее) пришли те иудеи, которые сумели подчинить себе Хазарский каганат. И, быть может, именно исходя из знания истории Зу Нуваса, они избрали путь медленного и мирного – по крайней мере, внешне – овладения ключевыми позициями в Каганате. М. И. Артамонов, чьи слова уже цитировались, утверждал, что жившие в различных местах на территории Каганата иудеи «в качестве грамотных и бывалых людей» смогли «занять важные места», а в конце концов както само собой стали верховными правителями. Но, повторяю, иудеи жили и занимали «важные места» во множестве стран. В том же Йемене, то есть Химьяритском царстве, сообщает в уже цитированном труде М. Б. Пиотровский, «иудеи жили… по крайней мере со II в. н. э.». Есть «сообщения о частых переездах в Йемен иудейских священников из Тивериады». Наконец, «в Южной Аравии… издавна существовали иудейские торговые колонии, зафиксированные источниками, в частности, во II и IV вв. н. э.» (с. 43–44). Итак, казалось бы, в Химьяритском царстве были вполне благоприятные условия для перехода к иудаизму. Тем не менее попытка такого перехода, как мы видели, обернулась жестокой кровавой драмой и быстрым крахом. Почему же в Хазарском каганате дело пошло иначе? На этот вопрос наиболее убедительно отвечает концепция талантливейшего археолога и историка С. П. Толстова (1907–1976), который еще в 1929 году приступил к изучению одного из самых древних и наиболее высокоразвитых государств Средней Азии – Хорезма, – и совершил целый ряд замечательных открытий, получивших мировое признание. Конечно, у С. П. Толстова были выдающиеся предшественники и учителя – прежде всего В. В. Бартольд (1869–1930), К. А. Иностранцев (1876–1941; погиб в блокадном Ленинграде), А. Ю. Якубовский (1886–1953), но все же подлинное открытие Хорезма принадлежит ему. Государственность и культура Хорезма (на нижнем течении Амударьи, вблизи Аральского моря) складываются не позднее VII века до Рождества Христова.271 Уже в ранний период истории Хорезма создаются величественные памятники архитектуры, вобравшие в себя изваяния и фрески, и технически совершенные системы орошения, возникает оригинальная письменность (не позднее IV века до Р. X.) и чеканка собственной монеты (II в. до Р. X.). Обладал Хорезм и военным могуществом; вполне вероятна достоверность предания о том, что сам Александр Македонский, который в 329 году до Р. X. вторгся в Среднюю Азию, не завоевал Хорезм, а заключил с ним союз. На протяжении 1500 лет, до VIII века по Р. Х., Хорезм оставался суверенным государством, хотя и бывали периоды, когда он, сохраняя определенную автономию, входил в состав той или иной крупной державы, в частности, Ирана; кстати сказать, Хорезм населяли тогда восточноиранские племена. О военной мощи Хорезма ясно свидетельствует тот факт, что хотя «арабские завоевания… шли с неслыханной для всего окружающего мира быстротой», и, вторгшись через Евфрат в Иран в 633 году, уже в 651 году «арабы заняли Хорасан, дойдя до р. Амударьи»272 (то есть преодолев более 2000 км), все же захватить Хорезм арабы смогли только через шестьдесят лет, в 712 году, и то в силу очень «благоприятных» обстоятельств. Первый поход на Хорезм арабы предприняли уже в 651 году,273 известны по меньшей мере два их похода в 670–680х годах, но попытки эти оказались безрезультатными; «падение независимости державы хорезмшахов (таков был титул верховного правителя Хорезма, – В.К. ), устоявшей на протяжении полных политическими бурями предшествующих столетий, падает на 712 г.».274 Что же произошло тогда в Хорезме? Впрочем, прежде чем ответить на этот вопрос, целесообразно будет обратиться к читателям со следующим пояснением. Многим, вероятно, могло показаться, что мой рассказ слишком далеко ушел от истории Руси – ушел в страны и события, вроде бы не имеющие прямого отношения к этой истории. Но в действительности события в Хорезме и даже в дальнем Иране имеют глубинную связь с событиями на Руси; выше доказывалось, что в начальный период своей истории (IXХ века) Русь существует непосредственно на тогдашней мировой арене, как бы вбирая в себя ее атмосферу и энергию (что, в частности, ясно выразилось в судьбе и содержании русского эпоса). И, не поняв хода вещей на Востоке и особенно в Хорезме накануне становления Руси, мы не сможем скольконибудь глубоко осмыслить само это становление. Дабы проблема стала яснее, сообщу или, может быть, напомню читателям, что само пространство, в котором существовала и действовала Древняя Русь к XI веку, было намного более обширным, нежели позднее – в XII и последующих веках, – вплоть до XVIII века, до времени после Петра I! Так, уже в первой половине Х века Русь, по существу, владела низовьем Днепра и какойто частью Крыма. Авторитетный исследователь средневековой истории Крыма (Таврики) доказывает, что к середине Х века «определенная территория… в Таврике или в непосредственном соседстве с ней… фактически принадлежала Руси»275 и русские корабли господствовали в северной части Черного моря, которое еще в 943 году арабский географ Масуди определял как «море русов, по которому не плавают другие племена, и они обосновались на одном из его берегов»276 (между тем лет за шестьдесят до Масуди, как свидетельствует арабский географ Ибн Хордадбех, Черное море называлось «море алХазар»277). Название это удержалось до начала XII века, ибо в «Повести временных лет» сказано, что «Днепр втечет в… море жерелом (устьем), еже море словет Руское». Далее, после похода Святослава на хазар Руси стали принадлежать Таманский полуостров (где с конца Х до начала XII века находилось Тмутороканское княжество Руси) и – правда, на краткий срок – низовья Волги (арабский географ Ибн Хаукаль около 977 года называет Волгу «Нахр аррус», то есть Русская река.278 Позднее, начиная с XII века, сосредоточившаяся на внутренних делах Русь оставляет эти территории, – притом явно без особых «сожалений» (в частности, до XV–XVI веков не известны серьезные попытки вернуть себе утраченное). И только в период с конца XVI до конца XVIII века страна постепенно возвращается к своим древним рубежам.279 Но это значит, что, стремясь понять «героическую эпоху» русской истории (то есть IX – начало XI века), необходимо исследовать взаимоотношения с граничившими тогда с Русью странами – и Византией (вернее, ее крымскими владениями), и кавказскими народами (в частности, абхазами), и тесно связанным с Ираном Хорезмом (чьи пределы простирались подчас до низовьев Волги). Уместно здесь, забегая вперед, сказать хотя бы совсем коротко об очень существенном значении «иранского компонента» в истории Руси (культура Ирана была воспринята русскими главным образом через посредство Хорезма и, конечно, Хазарского каганата). Так, из шести главных богов языческого пантеона Руси (они названы в летописи в следующем порядке: Перун, Хорс, Дажьбог, Стрибог, Симаргл, Мокошь) по меньшей мере два – Хорс и Симаргл – заведомо иранского «происхождения», притом Хорс, бог Солнца, был центральным объектом поклонения в домусульманском (то есть до середины VIII века) Хорезме. Вместе с тем Хорс предстает на Руси даже в созданном много позднее, в конце XII века, «Слове о полку Игореве» («Всеслав князь… великому Хосрови волком путь прерыскаше»). С Хорсом связано такое существеннейшее русское слово, как «хороший»; влиятельный филолог В. Н. Топоров утверждает, что «эта связь представляется несомненной».280 Иранские «влияния» шли на Русь в разные времена и различными дорогами, но, очевидно, наиболее существен тот факт, что в начале IX века часть хорезмийцев, находившихся до этого времени в Хазарском каганате, переселилась, вернее, эмигрировала на Русь (о чем еще будет речь), и поскольку эти переселенцы были носителями очень высокой культуры (и духовной, и материальной) Хорезма, они смогли оказать весьма значительное воздействие на жизнь Руси,281 – в определенных отношениях более значительное , чем, скажем, норманнываряги, культура и цивилизованность которых (кроме навыков военноторгового мореплавания) отнюдь не превосходили русскую; характерно, что Русь, в частности, не восприняла скандинавских богов, а как раз напротив – варяги стали поклоняться восточнославянским божествам, в том числе и «пришедшим» из Хорезма. И без осознания существенной роли хорезмийцев в ранней истории Руси мы многого не сможем понять. Именно поэтому поистине необходимо пристально вглядываться в давнюю историю столь, казалось бы, далекого от Руси Хорезма… С. П. Толстов замечательно сказал о существеннейшем изъяне историографии Руси: «…к сожалению, условная граница Европы и Азии, не имеющая ни географического, ни исторического, ни этнографического значения, както довлеет (правильнее будет выразиться «тяготеет», ибо «довлеть» – значит «удовлетворять». – В.К. ) над нашими умами. Нижнее Поволжье кажется нам лишь какимто глубоким Hinterland'ом (нем. «тыл». – В.К. ) Причерноморья и Европы, за которым лежит таинственная и дикая… степная Азия. Мы забываем, что в нескольких сотнях километров от устьев Волги лежат страны древней среднеазиатской цивилизации… что Каспийское море и степи Устюрта (плато между Каспием и Аралом. – В.К. ) с древнейших времен были оживленными путями экономических и политических связей, игравших огромную роль в историческом прошлом народов… Восточной Европы. В нашей литературе, за редкими исключениями (к которым надо отнести замечательные работы В. В. Бартольда и его продолжателя А. Ю. Якубовского), Средняя Азия и Восточная Европа как бы повернуты друг к другу – гдето на Волге – спинами: одна глядит лицом на юг, в арабскоиранский мир, другая – на югозапад, в мир византийский. Историки византиноведы и русисты, с одной стороны, и ориенталисты – с другой, еще не составляют понастоящему сомкнутого фронта…».282 Эта «программа» понимания истории вливается в евразийскую концепцию развития Руси и, в дальнейшем, России – концепцию, составляющую наиболее глубокую и плодотворную основу русской историософии. Без понимания изначального единства истории западной и восточной, азиатской частей Евразии невозможно понимание самой судьбы России… И С. П. Толстов в целом ряде отношений осуществил выдвинутую им программу преодоления несостоятельного «разрыва» двух регионов, которые в реальной истории пребывают в достаточно тесной взаимосвязи. К VIII веку Хорезм представлял собой государство с исключительно высокой цивилизацией и культурой. Военное дело и торговля, строительство и разнообразнейшие ремесла, достижения ирригации, которая, помимо прочего, мощно стимулировала развитие естественных наук и многогранное собственно культурное творчество – все это находилось на высшем для тогдашнего мира уровне. Вполне закономерно, например, что родившийся около 783 года в Хорезме, а около 820 года переехавший в столицу Арабского халифата, Багдад, ученыйэнциклопедист Мухаммад алХорезми был крупнейшим деятелем тогдашней мировой науки. Правитель Хорезма являлся единственным в регионе носителем высшего титула «шах» («хорезмшах»). Востоковед П. Г. Булгаков не так давно подвел определенный итог изучения международных связей Хорезма: «Развитию экономики, культуры и науки Хорезма в значительной мере способствовало положение его крупнейших городов на торговом пути, связывавшем Поволжье и другие земли Европы с Хорасаном, Ираном, центральными и южными областями халифата… …По берегу Амударьи и по самой реке осуществлялась связь Хорезма с Термезом и другими городами юга Средней Азии, которые, в свою очередь, были связаны с Индией и Китаем. Археологические находки свидетельствуют о наличии торговых связей древнего Хорезма с такими дальними землями как Египет и эллинистическое Причерноморье».283 Словом, Хорезм был одним из узловых пунктов раннесредневековой Евразии. Хорошо известно, что в ту пору «Европу с Востоком связывала торговля, почти всецело находившаяся в руках еврейских купцов»284 и, как доказывает виднейший швейцарский востоковед Адам Мец, до Х века евреи господствовали в торговле Запада и Востока, хотя после этого времени они «уже больше не упоминаются. Подъем мусульманского торгового судоходства вытеснил чужеземных комиссионеров». В труде А. Меца собрано множество фактов о предшествующем господстве евреев в евроазиатской торговле: «…„город евреев“ (Иахудийа) в Исфагане был деловым кварталом этой персидской столицы… Один еврей контролировал всю ловлю жемчуга в Персидском заливе… На Востоке их специальностью были также денежные дела… Мы располагаем сведениями о двух евреяхбанкирах… Йусуфе ибн Пинхасе и Харуне ибн Имране, у которых в начале Х в. визир (то есть второе, после халифа, лицо в арабском государстве. – В.К. ) сделал заем в сумме 10 тыс. динаров. Оба они, по всей вероятности, основали фирму, ибо также смещенный в 918 г. визир Ибн алФурат заявил, что он имеет на счету у обоих этих евреев 700 тыс. динаров». Наконец, «основной товар, поставляемый Европой, – рабы – являлся монополией еврейской торговли».285 Исходя из всего этого, едва ли возможно оспаривать существенную роль евреев и в ранней торговле Хорезма. Один из виднейших русских востоковедов, К. А. Иностранцев, писал:286 «Название Хорезм применялось в древности как ко всей области по нижнему течению Амударьи, так и к главному городу, называвшемуся – по древним арабским географиям – также Кят. В среднеперсидском списке городов Ирана сообщается предание, по которому город Хорезм был основан „Нарсе, сыном еврейки…“ Более того, „парсийские ученые Миночихердж и Моди передают это имя: „глава еврейской общины“…“ Это «подтверждается сообщением о Хорезме… восходящем, вероятно, к истории Хорезма Бируни (крупнейший ученыйхорезмиец конца X–XI в. – В.К. )… В этом сообщении говорится, что согласно персидским официальным хроникам сасанидского времени (то есть III–VII вв. – В.К. ) этой областью… овладел один из родственников сасанидского царя БахрамГура (правил Ираном в 421–439 гг. – В.К. ), главный начальник персидского войска… Этот персидский военачальник, родственник БахрамГура, не может быть никто иной, как только Нарсе, брат этого сасанидского царя, сына Иедеджирда (иначе, Йездегерд; правил в 399–421 гг. – В.К. ) и дочери «эксиларха», то есть главы еврейской общины в Персии, и его (БахрамГура. – В.К. ) наместник в восточных провинциях Ирана». Перед нами, заключает К. А. Иностранцев, «указание на существование в Хорезме еврейской общины. Добавим, что это мнение допустимо и a priori в виду соседства и тесных связей Хорезма с Хазарией, влиятельное положение в которой еврейской общины является известным историческим фактом».287 Стоит заметить, что Нарсе, имея еврейское происхождение по материнской линии, считался «полноценным» евреем и действительно мог быть главой еврейской общины в основанном им городе ХорезмеКяте (в особенности потому, что его тесть являлся главой еврейской общины всего Ирана).288 К VIII веку эта община, естественно, должна была играть немалую роль в Хорезме. В самом начале VIII века в Хорезме совершается государственный переворот. Известнейший современный узбекский историк Я. Г. Гулямов говорит о нем следующее: «…в Хорезме, повидимому, образовалась большая и сильная социальная группировка, возглавляемая Хуразадом (иначе – Хурзад, родственник Чагана – тогдашнего правителяхорезмшаха. – В.К. ) и пользовавшаяся всей полнотой власти, в то время как власть хорезмшаха носила номинальный характер… Вероятно, смысл борьбы хорезмшаха и… Хуразада, опиравшегося на низшие слои дехкан (феодалов. – В.К. ) и военнослужилое сословие, заключался в борьбе за власть, которая происходила между отживающим старым дехканством и новой системой». А к этому моменту Арабский халифат уже подчинил себе южную часть Средней Азии и не раз пытался – хотя и тщетно – захватить Хорезм. Крупнейший тогда арабский полководец Кутейба ибн Муслим в 709 г. овладел Бухарой и готовился к походу на Хорезм. Но в это время, оказавшись в безвыходном положении, «хорезмшах Чаган обратился к Кутейбе с жалобой на своего… родственника Хуразада… Кутейба с тысячью конников неожиданно явился к Чагану… Собрав войско, Хуразад принял сражение с Кутейбой, но попал в плен. Убив Хуразада, хорезмшах Чаган обратился к Кутейбе… с просьбой помочь ему расправиться с людьми Хуразада».289 В результате Хорезм оказался, наконец, в подчинении у Арабского халифата и, в частности, вынужден был позднее принять мусульманство, – хотя Кутейба поставил у власти (под арабским протекторатом) шаха из хорезмской династии. Обратимся теперь к концепции С. П. Толстова. Он прежде всего обратил внимание на сообщение великого ученогохорезмийца Бируни (973–1048), который писал о подавлении переворота в Хорезме, совершенного под руководством Хуразада: «И всеми способами рассеял и уничтожил Кутейба всех… ученых, что были среди них»; эти ученые, отметил С. П. Толстов, «фигурируют под именем хабр (множ. ахбар) , а это имя и в древнем, и в современном арабском имеет только одно значение – еврейский ученый, ученый раввин».290 Ясно, что эти самые «хабры» играли очень существенную роль в перевороте, совершившемся в Хорезме. В другой работе С. П. Толстов говорит: «Расправа Кутейбы с учеными Хорезма, беспрецедентная для этого этапа истории завоевания Средней Азии и особенно странная в связи с союзом завоевателя с местной, остающейся немусульманской династией, позволяет предполагать наличие союза между мятежными общинами и какимто слоем местной интеллигенции, являвшейся идеологом движения». А поскольку этой «интеллигенцией» были «хабры», то есть еврейские ученые, именно иудаизм (возможно, по мысли С. П. Толстова, «не вполне „ортодоксальный“, приближенный к зороастрийским верованиям самих хорезмийцев») стал «идеологией мощного социального движения, возглавленного Хурзадом… и жестоко подавленного призванными хорезмшахом арабами… и не могло ли арабское завоевание привести к массовой эмиграции хорезмийских иудаистов в Хазарию?.. Хазарскоеврейское предание Кембриджского документа,291 говорящего о воинственных иудеяхизгнанниках, делящих с хазарами боевые труды и, в конце концов, выдвигающих из своей среды царяреформатора (утверждающего господство иудаизма в Хазарии. – В.К. ), гораздо более вяжется с нашей гипотезой о потерпевших поражение в борьбе с арабами иудаизированных хорезмийцахповстанцах, чем с гипотезой о еврейских купцахмиссионерах из Причерноморья или Закавказья». И далее об этих «повстанцах»эмигрантах: «Изгнанные из Хорезма, они, опираясь на хазар, создали „новый Хорезм“ на Волге в виде Итиля, может быть, на месте какойнибудь очень старой хорезмийской колонии или фактории, на месте пересечения трех путей (двух сухопутных и одного морского) из хорезмийских владений в Восточную Европу: на волжский водный путь и на Северный Кавказ, Дон и Черноморье».292 Нельзя не сказать еще и о том, что, по убеждению С. П. Толстова, переворот Хурзада в Хорезме был связан с идеологическим наследием знаменитого иранского движения конца V–VI века, вошедшего в историю под названием маздакизма (от имени его вождя – Маздака).293 Это было «социалистическое» или «коммунистическое» по своей направленности движение, преследующее цель установления экономического равенства и общности имущества – вплоть до обращения в «коллективную собственность» женщин (поскольку богатая знать владела большими гаремами); в качестве одного из образцов «хилиастического социализма» движение маздакитов характеризуется в известном труде И. Р. Шафаревича.294 В глазах С. П. Толстова существенное доказательство связи переворота Хурзада с маздакитской «традицией» состояло в том, что, согласно сообщению арабского историка Табари, Хурзад «расправился с хорезмийской знатью, отнимая у нее имущество, скот, девушек, дочерей, сестер и красивых жен» 295 (именно эта последняя «мера» вызывала особенное возмущение у противников маздакитов). С. П. Толстов усматривает определенное единство в целом ряде восстаний и движений «маздакитского» типа VIII–IX веков в данном регионе: помимо хорезмийских событий 712 года, речь идет о движениях Абу Муслима в Мерве 747 г.) и СумбадМига в восточном Иране (с 775 г.), восстании «краснознаменных» в Горгане (с 778 г.; это едва ли ни первое в истории «обретение» красного знамени!), мятежах Муканны (с 770 гг.) в Бухаре и Бабека (с 816 г.) в Азербайджане и так далее. Хорошо известно, что в «первоначальном» движении самого Маздака большую и очень активную роль сыграла значительная часть иранских иудеев во главе с эксилархом (главой общины) МарЗутрой (этот сюжет освещен в ряде исторических исследований).296 После разгрома движения маздакитов многие из них, в том числе и иудеи, бежали в Среднюю Азию и отчасти также на Кавказ; именно в потомках этих эмигрантов видят идеологов перечисленных выше движений VIII века – Абу Муслима, Муканны, «краснознаменных» и других; притом, помимо позднейшего (IX век) восстания Бабека в Азербайджане, дело идет о движениях именно в Средней Азии. И поэтому едва ли прав Л. Н. Гумилев, безоговорочно утверждая, что «уцелевшие маздакиты бежали на Кавказ… Связанные с маздакитским движением евреи тоже удрали на Кавказ… и очутились они на широкой равнине между Тереком и Сулаком»297 – то есть именно там, где через столетие с лишним сложился иудаистский Хазарский каганат. Можно, конечно, предположить, что в числе иудеев, которые, в конце концов, возглавили Хазарский каганат, были и потомки участников маздакитского движения, оказавшихся на Кавказе; однако гораздо достовернее версия об их приходе к хазарам из Средней Азии, где последователи маздакизма проявили себя и раньше, и гораздо активнее, нежели в Кавказском регионе. При этом необходимо отметить, что, встав во главе Каганата, иудеи отнюдь не стремились насаждать маздакитский «коммунизм», который был нужен лишь тогда, когда задача состояла в сокрушении наличной государственной власти – как в Иране начала VI века или, позднее, в Хорезме начала VIII века. Так, у хазарского кагана, полностью подвластного иудейскому царюкаганбеку, был обширный гарем, и на него никто не покушался… Но вернемся к трудам С. П. Толстова. Очевидно, что его мысль о «хорезмийском» происхождении хазарских иудеев в целом ряде отношений гораздо более основательна, нежели та, которая поддержана в трактате М. И. Артамонова (о ней говорилось выше), предполагавшего, что иудеи, жившие на территории Хазарского каганата, както само собой, «попросту», оказались у власти. Еще важнее другое. Правомерность и, в конце концов, истинность какойлибо гипотезы уясняется в том случае, если она, гипотеза, находит подтверждение в целом ряде фактов, в особенности в «новых» фактах, которые в момент создания гипотезы были вообще неизвестны. И именно такие факты обнаружились за те полвека, которые миновали со времени появления первых работ С. П. Толстова. Но прежде чем говорить об этих фактах, следует сообщить или же напомнить, что гипотеза С. П. Толстова была отвергнута в трактате М. И. Артамонова, вышедшем в 1962 году. Авторитет виднейшего историка хазар побудил как бы начисто забыть об идеях С. П. Толстова. Правда, М. И. Артамонов, без сомнения, небезосновательно критиковал те или иные отдельные элементы концепции С. П. Толстова. Но главные его нападки едва ли скольконибудь убедительны. Так, например, он утверждает, что словом «хабр» «обозначались не только еврейские, но и христианские и зороастрийские священники».298 Между тем термин «хабр» имел долгую и вполне однозначную традицию. В сказаниях об утверждении иудаизма в Химьяритском царстве (во многом похожем на Хорезм), о чем уже подробно говорилось, нередко упоминаются хабры. Так, об одном из химьяритских царей сообщается, что он внял «увещаниям двух иудейских священниковхабров…» и «устроил… суд между жрецамиязычниками и хабрами»; или: «прибыв вместе с хабрами в Йемен, Асад решил сделать иудаизм официальной религией страны. Это вызвало недовольство химьяритов; …они убили его».299 Тем не менее, повторю, авторитет Артамонова как хазароведа заставил не считаться с работами Толстова. Только в самое последнее время А. П. Новосельцев несколько «смягчил» отношение к этим работам, заметив об Артамонове, что тот «в принципе правильно полемизируя с теорией… относительно роли Хорезма в этом событии (принятии иудаизма в Хазарии – В.К. ), занял позицию практического отрицания роли хазарохорезмийских связей».300 Между тем связи эти давно известны и чрезвычайно внушительны. Как сказано в обобщающем труде, «по свидетельству источников, хорезмийцы… играли важную роль в политической и экономической жизни государства хазар… Хорезмийцы сосредоточивали в своих руках командование войсками хазар, 12тысячная гвардия Хазарии состояла в основном из хорезмийцев. В столице хазар Итиле проживало более 20 тысяч хорезмийцев. Среди них были люди различных профессий – ремесленники, торговцы, чиновники, военнослужащие, представители культуры и искусства».301 Наиболее существенно, что данные письменных источников об огромной роли хорезмийцев в Хазарском каганате в самое последнее время были прочно подтверждены археологическими исследованиям. Так, тщательное изучение остатков хазарских «городищ» на Северном Кавказе привело известного дагестанского археолога М. Г. Магомедова к следующим выводам. Крепости создавались хазарами в этих местах главным образом в VI–VIII веках (позднее основная деятельность Каганата была перенесена на более северные территории между Волгой и Днепром). М. Г. Магомедов разграничивает три этапа строительных работ хазар на Северном Кавказе в VI–VIII веках, причем «на втором этапе здесь не наблюдается существенных конструктивных изменений в технике строительства… Третий, заключительный строительный период, в отличие от предыдущих, выделяется полной реконструкцией оборонительных сооружений… с применением совершенно новых строительных приемов… Подобная техника кладки стен является чужой для местных строительных тенденций». Так, например, «башни, отделенные от крепостных стен, находят широкое применение в крепостном строительстве Средней Азии, особенно в фортификации Хорезма… не только в общих приемах, но и в отдельных деталях строительства фортификация древней Хазарии тяготеет к среднеазиатским традициям».302 Таким образом, «отвергнутая» хазароведением концепция С. П. Толстова, основанная на факте массовой эмиграции из Хорезма в Хазарский каганат в начале VIII века, неожиданно находит очень существенное подтверждение. Особенно важно отметить, что М. Г. Магомедов отнюдь не ставил перед собой задачу «подкрепить» идеи С. П. Толстова; напротив, он утверждает, что «проводниками этих (хорезмийских, или, шире, среднеазиатских. – В.К. ) строительных традиций были, очевидно, сами хазары, тесно связанные со среднеазиатским культурным миром еще со времен Западнотюркского каганата» (с. 143). Здесь имеется в виду, что до прихода на Кавказ, то есть до VI века, хазары находились в Средней Азии, поблизости от Хорезма (об этом говорилось выше), и, мол, принесли с собой оттуда тамошние «строительные традиции». Однако это объяснение не выдерживает критики. Так, ведь сам М. Г. Магомедов показал, что хорезмийскосреднеазиатские «приемы» появляются только на «третьем этапе» строительства хазарских оборонительных сооружений; выходит, следовательно, что хазары лет двести не пользовались этими приемами, а затем вдруг решили их «вспомнить» (что совершенно неправдоподобно). Не менее сомнительна и другая сторона проблемы: находясь в Средней Азии, хазары были еще чисто кочевым племенем, и им незачем было овладевать хорезмийскими строительными приемами (они ничего не строили, кроме разборных юрт). Словом, объяснить тот факт, что в VIII веке хазары вдруг начинают строить «похорезмийски», можно именно и только в русле концепции С. П. Толстова о массовой эмиграции из Хорезма в Хазарию после низвержения арабами Хурзада и его сподвижников. Очень характерно, что А. П. Новосельцев в своем труде о хазарах без какихлибо аргументов заявляет: «Сомнителен вывод Магомедова относительно „тяготения строительного дела“ в Хазарии к среднеазиатским образцам».303 Это нежелание принять вывод археолога обусловлено прежде всего тем, что сей вывод подтверждает «отвергнутые» идеи С. П. Толстова. И в самом деле: давняя гипотеза неожиданно оказывается способной объяснить новые (то есть ранее неведомые) факты. Это своего рода торжество гипотезы, становящейся тем самым основательной концепцией. И А. П. Новосельцев совершенно напрасно говорит о «сомнительности» вывода М. Г. Магомедова. Дело в том, что почти одновременно с последним, но совершенно независимо от него пришел к точно такому же выводу видный археолог Г. Е. Афанасьев, работавший за тысячу километров от М. Г. Магомедова к северу, вблизи Воронежа, на раскопках хазарской крепости IX века около Дона – так называемом Маяцком городище на реке Тихая Сосна. Отмечая, что, хотя стены крепости были воздвигнуты без фундамента, это «не является признаком слабых строительных знаний», Г. Е. Афанасьев писал: «По наблюдению архитектора В. А. Нильсена в Средней Азии «стены монументальных зданий обычно были такими толстыми, что не было необходимости устраивать фундаменты…». Толщина стен (Маяцкой крепости. – В.К. ) была около 6 м … расстояние от угловых башен до ворот… 35–45 м. Это как раз то расстояние, которое отделяло одну от другой куртины в Хорезме».304 Словом, можно без всяких колебаний полагать, что хазарские крепости (по крайней мере – некоторые) строили в VIII–IX веках хорезмийцы. И в этом – ключ к тайне могущества и высокой цивилизованности Хазарского каганата. То, что нам известно о перевороте, совершившемся в начале VIII века под руководством родственника хорезмшаха Хурзада, ясно говорит: этот переворот поддержали значительные и очень активные силы Хорезма. Их непримиримость и к отстраненному от власти хорезмшаху, и, тем более, к ворвавшимся в страну по предательскому зову последнего арабским войскам побудила тех, кто не погиб в схватке, эмигрировать в хазарский каганат. Связи Хорезма и Каганата, несомненно, существовали и ранее (вспомним, что хазары – по сведениям алХорезми – первоначально кочевали вблизи Хорезма, у Сырдарьи), а кроме того Каганат в начале VIII века вел уже давнюю и достаточно решительную борьбу с теми же самыми арабами, завоевавшими Закавказье. Поэтому хорезмийцы, вопервых, были, конечно же, приняты в Каганате как союзники – враги арабов, а с другой стороны, принесли с собой опыт очень высокой цивилизации – в военном деле, в строительстве (воздвигнутые ими крепости сами говорят за себя), ремеслах, культуре в целом. Вместе с тем как бы на плечах хорезмийцев в Каганат пришли и иудеи (в том числе те «хабры», которых, по сообщению алБируни, «рассеял» Кутейба); характерно, что вначале они не выделялись из общей массы эмигрантов и даже будто бы отказались от иудаизма: лишь позднее иудеи открыто выдвинули на первый план свою религию и затем встали во главе Каганата. Окончательный захват арабами Хорезма совершился в 712 году; повидимому, в том же или в следующем году эмигранты добрались до тогдашнего центра Каганата, то есть до прикаспийской части Северного Кавказа. А решающий шаг к утверждению иудаизма в Каганате был сделан, согласно мнению ряда историков, или уже вскоре после 731 года или же – что гораздо достовернее – после 764 года. В так называемом Кембриджском послании некоего хазарского иудея, написанном через два столетия, в 940–950х годах, история эмигрантов из Хорезма освещена, несмотря на дефекты рукописи, достаточно ясно. Правда, начало послания, повествующее о неких врагах, захвативших страну, где жили прежде, до переселения в Каганат, эмигранты, не сохранилось. Далее же сообщается следующее: «И бежали от них (врагов. – В.К. ) наши предки… потому что не могли выносить ига идолопоклонников (в устах иудеев это вполне могли быть арабымусульмане. – В.К. ). И приняли их к себе… казарские… И они породнились с жителями той страны и… научились делам их. И они всегда выходили вместе с ними на войну и стали одним с ними народом. Только завета обрезания они держались, и некоторые из них соблюдали субботу… И оставались они в таком положении долгое время».305 Далее сообщается, что во время очередной войны с арабами «один еврей выказал в тот день необычайную силу мечом и обратил в бегство врагов, напавших на казар. И поставили его люди казарские, согласно исконному своему обычаю, над собою военачальником»(с.114). Позднее он и начал утверждать в Каганате иудаизм. Еврейские источники свидетельствуют, что до определенного времени пришедшие в Каганат иудеи исповедовали свою религию втайне: «…они молились в пещере и… учили своих детей молиться в пещере вечером и утром» (с.67). Крупнейший иудейский философ конца XI–XII века Иегуда Галеви писал в своей «Хазарской книге», основываясь, как он сам отметил, на бывшей в его распоряжении «хазарской летописи», что «царь и визирь пошли… на пустынные горы у моря (очевидно, Каспийского. – В.К. )… нашли ночью ту пещеру, в которой некоторый из иудеев праздновали каждую субботу… совершили над собой в этой пещере обрезание», а затем вернулись к хазарам, «настойчиво держась иудейской веры, но скрывая в тайне свое верование». Уже впоследствии «они обнаружили свои сокровенные мысли, осилили остальных хазар и заставили тех принять иудейскую веру» (речь идет, конечно, не о хазарском племени вообще, а о высшей знати). Затем они «победили своих врагов и завоевали разные страны» и «многочисленно стало их войско, дойдя до сотен тысяч» (с. 133). В одном из еврейскохазарских посланий принявший иудаизм военачальник, сумевший стать вторым лицом в Каганате, назван по имени – Булан, что означает потюркски «олень» (воюя вместе с хазарами, он, естественно, получил понятное им имя). По преданию, к Булану явился ангел, призвавший его утвердить иудейскую веру. Булан попросил ангела – «Явись… главному князю их (хазар. – В.К. ), и он поможет мне в этом деле» (с. 76). Речь идет, очевидно, о верховном хазарском правителе – кагане; Булан же, после своей блистательной победы, был возведен в сан царя или, иначе (титулы, варьируются), шада, бека (каганбека). Сообщается также, что византийский император и арабский халиф, узнав об утверждении иудаизма в Каганате, отправили туда послов с тем, чтобы побудить хазар отказаться от этой религии; однако Булан сумел противостоять их уговорам. И еще одна характерная деталь: отец жены Булана, «человек праведный в том поколении, наставил его к пути жизни» (с. 114). Это, конечно, был один из хабров , которые упоминаются и в сообщениях об утверждении иудаизма в V–VI веках в Химьяритском царстве, и в сведениях о свержении арабами Хурзада в Хорезме. В. В. Бартольд писал в 1922 году, что арабское «хабр» – это «еврейское хабер… – «товарищ»… оно стало употребляться подобно тому, как теперь… употребляют немецкое «Genosse» и русское «товарищ» в смысле «социалист».306 Это «хабертоварищ» словно протягивает прямую нить из VIII в ХХй век… Но вернемся к Булану и утверждению иудаизма в Каганате. Широко распространена точка зрения, согласно которой Булан стал «царем» и открыто обратился к иудаизму еще в 730–731 годах. Но этот вывод исходит из очень шаткого основания. В еврейскохазарской переписке сообщается, что Булан захватил город Ардвил и забрал оттуда золото и серебро для строительства иудейского храма в Каганате. Вместе с тем из других источников известно, что в 730–731 годах хазары захватили город Ардебиль в Закавказье, в так называемой Кавказской Албании. Из сопоставления этих двух фактов делается вывод, что действия Булана относятся именно к этому времени. Между тем в то время Хазарский каганат еще оставался верным союзником Византии (так, в 732 году сын императора взял в жены дочь кагана), и едва ли это было бы возможно, если бы Каганат уже стал иудаистским. Гораздо более достоверно, что первое открытое обращение к иудаизму в Каганате произошло после 763–764 годов, когда хазары, согласно сведениям ряда арабских и армянских источников, еще раз вторгались в Кавказскую Албанию под руководством хорезмийца Астархана (или, иначе, РастарханаРажтархана),307 в ряде источников называемого также «царем». «Тархан» означает «благородный, знатный», а также «правитель»; приставка «ас», «рас», «раш» находит разные толкования. Но, во всяком случае, «Ас(рас)тархан» – это скорее обозначение титула, нежели имя. И, конечно, очень существенно, что речь идет о хорезмийце. В последнее время хорезмийское происхождение Астархана было подвергнуто сомнению,308 но один из лучших современных арабистов, Т. М. Калинина, убедительно отвела эту произвольную версию.309 Она же, говоря о бесспорных тесных связях Хазарского каганата с Хорезмом в IX веке и позже, отметила, что связи эти восходят «к гораздо более раннему времени»,310 – очевидно, еще к V–VI векам, когда хазары обитали вблизи Хорезма. Что же касается «хорезмийца Астархана», есть все основания полагать, что он и Булан – одно и то же лицо; просто в одном случае употребляется тюркское имя, которым его называли, возможно, за воинские достоинства (скажем, быстр в атаке, как олень) хазары, а в другом – его начальнический титул, под которым он стал известен арабам и армянам и был запечатлен в их хрониках. Кстати сказать, можно поразному понимать происхождение БуланаАстархана: он мог быть и хорезмийским евреем, и собственно хорезмийцем, принявшим, в конце концов, иудаизм и ставшим первым хазарским царем (беком) – иудеем. Вспомним, что принявший иудаизм химьяритский царь был сыном знатного химьярита и еврейки. Что же касается первого иудейского царя Каганата, о нем сказано в Кембриджском послании, что «его склонила на это (принятие иудаизма. – В.К. ) жена его по имени Серах (еврейское имя. – В.К. ), и она научила его» – с помощью ее отцахабра.311 В сочинении Иегуды Галеви, как уже упоминалось, сообщается даже, что только после своего воцарения этот – в будущем иудейский – царь принял иудаизм, а затем «царь и его визирь… тонко, малопомалу… открыли тайну некоторым из своих приближенных людей» (там же, с. 133). Так приоткрывается загадка постепенного «мирного» перехода Каганата к господству иудаизма. Как уже сказано, тот, кого звали Буланом и Астарханом, возможно, был не евреем, а хорезмийцем, женатым на еврейке Серах и, в конце концов, принявшим иудаизм. В связи с этим становятся ясными и причины высокой цивилизованности Каганата: многие руководящие военные, государственные, деловые должности занимали в нем эмигрантыхорезмийцы – «воспитанники» одной из наиболее высокоразвитых в то время цивилизаций – и их потомки, которым они передали свой опыт. Окончательная победа иудаизма в Хазарском каганате совершилась при внуке БуланаАстархана – царе Обадии, у которого, повидимому, еврейкой была не только бабушка (жена Булана Серах), но и мать (жена сына Булана). Он правил в самом конце VIII – начале IX века. Царь (похазарски каганбек) Обадий (или Обадия) утвердил иудаизм в полном объеме; «Он обновил царство и укрепил веру согласно закону и правилу. Он выстроил дома собрания (то есть синагоги) и дома учения (хедеры) и собрал множество мудрецов израильских».312 Произошло это, скорее всего, в самом начале IX века. Но окончательное утверждение иудаизма в качестве государственной религии означало вместе с тем и сосредоточение всей полноты власти в руках Обадия. Из целого ряда источников известно, что и верховный правитель Каганата – тюркский каган – к этому времени принял иудаистскую религию. Но все же при Обадии ему была оставлена только символическая верховная власть, а реальные бразды правления находились с этих пор у «второго лица» в государстве, который именовался «каганбек» или «шад» («ишад»), а поеврейски – «мэлэх» («царь»). Наиболее объективный и подробный анализ взаимоотношений кагана, каганбека и т. д. дан в главе «Государственный строй» уже не раз упомянутого труда А. П. Новосельцева «Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа» (М., 1990, с. 134–144). Кагану оказывались самые высокие формальные почести (в том числе и каганбеком), но фактически он был превращен, по точному определению А. П. Новосельцева, «в подобие… священного жертвенного животного» (с. 137), и реальная власть целиком перешла к каганбекам – Обадию и его преемникам. Но после того, как это ясно обнаружилось, в Каганате началось решительное и достаточно резкое сопротивление новому порядку, приведшее к жестокой гражданской войне. С. А. Плетнева доказывает, что те, кто «не принял иудейской религии, объединились против правительства. Вот что написал… спустя 100 лет Константин Порфирородный: «Когда у них произошло отделение от их власти и возгорелась междоусобная война, первая власть одержала верх, и одни из восставших были перебиты, другие убежали и поселились с турками (венграми – С П.) в нынешней печенежской земле, заключили взаимную дружбу и получили название «кабаров» («повстанцев». – В.К. ). Борьба шла беспощадная, в ней гибли… и виднейшие представители иудейской знати. В числе последних были, очевидно, сам Обадия и два его сына: Езекия и Манассия. Только этим можно объяснить тот факт, что после Манассии за неимением прямых наследников власть взял в руки Ханукка – брат Обадии».313 С. А. Плетнева исходит из генеалогии иудейских царей Каганата, представленной в «еврейскохазарской» переписке. Правда, в «пространной» редакции того послания, на котором она основывается, Манассия назван сыном не Обадия, а Езекии; а это означает, что время правления каждого из них было еще более кратким (после смерти Обадия правит его сын Езекия, затем – его внук Манассия, но оба, очевидно, гибнут молодыми, так как после них царем становится еще живущий брат Обадия, Ханукка;314 Манассия явно «не успел» родить сына, и править пришлось – вопреки порядку престолонаследия в Каганате – брату, а не сыну царя; в дальнейшем же порядок строго соблюдался). М. И. Артамонов в ходе своих археологических работ обнаружил следы жесточайшей гражданской войны в Каганате. Речь идет о так называемом Правобережном Цимлянском городище – мощной крепости на Дону, полностью разгромленной правителями Каганата. Найденные в ней монеты, относящиеся ко времени не позже 813 года, позволяют датировать эту войну 810–820ми годами: «В жилищах и вне их на дворе Правобережной крепости, – сообщает М. И. Артамонов, – обнаружены скелеты, главным образом женщин и детей, перебитых врагами, ворвавшимися в крепость, разграбившими и сжегшими находившиеся внутри нее постройки. В некоторых жилищах наблюдались скопления скелетов, возможно, представляющих целые семьи, вырезанные беспощадными победителями».315 Выдающийся историк и мыслитель Л. Н. Гумилев говорит о смысле событий: «Эта война была беспощадной, так как, согласно вавилонскому Талмуду, «неиудей, делающий зло иудею, причиняет его самому Господу и… заслуживает смерть»… Для раннего средневековья тотальная война была непривычным новшеством. Полагалось, сломив сопротивление противника, обложить побежденных налогом и повинностями… Но поголовное истребление всех людей, находившихся по ту сторону фронта, было отголоском глубокой древности. Например, при завоевании Ханаана Иисусом Навином (библейский вождь XIII века до Р.Х., поселивший евреев в Ханаане, то есть Палестине, для чего было полностью уничтожено коренное население. – В.К. ) запрещалось брать в плен женщин и детей и оставлять им тем самым жизнь. Даже предписывалось убивать домашних животных, принадлежащих противнику. Обадия возродил забытую древность».316 Особенное значение имеет сообщение византийского императора Константина Багрянородного о том, что сумевшие остаться в живых повстанцы – «кабары» – убежали на запад к венграм, которые, по всей вероятности, обитали тогда в причерноморской степи, в районе нижнего течения Днепра (потом – уже в самом конце IX века – под давлением пришедших с Востока печенегов они перешли на территорию современной Венгрии). С. П. Толстов в своих, уже цитированных, работах доказывает, что среди этих «беглецов» были и потомки хорезмийцев , которые сто лет назад эмигрировали вместе с евреями в Каганат, однако после его полной «иудаизации» оказались в остром конфликте с новыми властителями и ушли на запад, к также ушедшим из Каганата венграм (ранее венгры, по сообщению Константина Багрянородного, воевали «в качестве союзников хазар во всех их войнах»). С. П. Толстов исходил, в частности, из сообщения византийского хрониста XII века Иоанна Киннама о том, что среди венгров даже и в это позднейшее время пребывала некая общность людей «одного вероисповедания с персами»,317 что и присуще было хорезмийцам (до их обращения в течение VIII века в мусульманство), – и как иранскому народу, и как восприемникам культуры Ирана. Но повстанцыкабары, повидимому, ушли из Каганата не только в низовья Днепра, к венграм, но и в более северные земли – то есть на Русь. И это имеет свое весьма существенное значение для истории Руси. В последнее время появился ряд работ, где исследуется «присутствие» хорезмийцев в Киеве IXХ веков. Нет ничего удивительного в том, что эти носители высшей по тогдашним временам цивилизации нашли свое место в жизни и культуре Руси. Но к этому мы еще вернемся. Уход из Каганата венгров и хорезмийцев (или, по крайней мере, какойто части последних) сам по себе уже свидетельствует об остроте той гражданской войны, которая разразилась здесь в начале IX века. Но сопротивление было все же подавлено новой властью. И Каганат попрежнему включал в себя очень значительные массы населения – и самих хазар, и алан, и болгар, и ряд других племен. Но уход хорезмийцев, которые, в частности, являлись первоклассными по тем временам воинами и, до утверждения окончательного господства иудаизма, верными гражданами, был слишком большой потерей для Каганата. И через какоето время новая власть, опираясь, конечно, на давние связи с Хорезмом, сумела привлечь оттуда в Каганат целое воинство, ставшее основой ее безопасности. Это была наемная гвардия, состоявшая, согласно разновременным источникам, из 7–12 тысяч отборных кавалеристов, которые жили в Итиле вместе с семьями. Важно знать, что это были уже иные хорезмийцы – мусульмане , ибо к середине VIII века Хорезм, завоеванный в 712 году арабами, принял ислам (так, хорезмшах, правивший во второй половине VIII века, имел уже мусульманское имя Абдаллах,318 начальник наемной гвардии Каганата в первой трети Х века звался Ахмад319). Знаменитый арабский географ и историк Масуди писал в 943 году о наемных воинах Каганата: «…они являются переселенцами из окрестностей Хорезма. В давние времена: (повидимому, за столетие до создания сочинения Масуди. – В.К. )… они переселились к хазарскому царю. Они доблестны и храбры и служат опорой царя в его войнах. Они остались в его владениях на определенных условиях, одним из которых было то, что они будут открыто исповедовать свою веру (ислам. – В.К. )… также, что должность царского визира будет сохраняться за ними… также то, что когда у царя будет война с мусульманами, они… не будут сражаться, но что они будут сражаться вместе с царем против других врагов…». Они «садятся на коня вместе с царем, вооруженные луками, облаченные в панцири, шлемы и кольчуги. Среди них имеются и копейщики… Среди восточных царей этих стран только хазарский царь имеет войска, получающие жалованье».320 Плата наемной гвардии (в то время, как сказано, уникальной на Востоке) обеспечивалась, в частности, высокими пошлинами на провозимые через Итиль товары. Гвардия, что ясно из рассказа Масуди, имела немалые права, но в то же время к ней предъявлялись самые что ни на есть жесткие требования. Об этом рассказал арабский путешественник ИбнФадлан, побывавший в соседней Булгарии (Волжской) в тот же период – в 922 году. Он писал, что если царь «отправит в поход отряд, то отряд не убегает вспять никоим образом, а если он обратится в бегство, то предается смерти всякий, кто из этого отряда возвратится к царю».321 Таким образом, высокое жалованье давалось, в сущности, за самую жизнь воина… С. А. Плетнева утверждает, что эту наемную гвардию из хорезмийских мусульман правители Каганата «использовали для борьбы с возвышающейся с каждым годом на западе Русью и христианизирующейся Аланией» (цит. соч., с. 67). Здесь необходимо только уточнить, что гвардию едва ли отправляли непосредственно на Русь, в столь далекие от Итиля земли (до Киева – более 1300 км). Гвардия должна была прежде всего охранять правительство, и она вступала в борьбу с русским воинством только тогда, когда оно приближалось к Итилю (ряд достоверных фактов этого рода зафиксирован в арабских источниках). Военные операции против Руси осуществляло, очевидно, то аланоболгарское воинство, которое располагалось в подробно охарактеризованном выше огромном военнохозяйственном лагере в междуречье Дона, Северского Донца и Днепра, – то есть на пограничье Каганата и Руси. Узловыми точками этих военных поселений были описанные выше мощные крепости (их открыто к настоящему времени более десятка); вокруг крепостей, как показали археологические исследования, размещались сотни и тысячи юрт, полуземлянок и наземных домов для воинов и их семей. Характерно, что внутри каждой из этих крепостей сохранились следы всего нескольких жилищ. Исследуя одну из таких крепостей, С. А. Плетнева отмечает, что, помимо нее, была «еще одна линия обороны – земляная (с ровиком). Причем на этой значительно слабее укрепленной площадке люди селились и строились. Какой в этом был смысл? Почему они не ставили свои жилища в каменной крепости?.. хватило бы места для всех. Очевидно, для того чтобы жить в каменной крепости, нужно было иметь на это особое право. А этого права у людей, живших вокруг, не было».322 Как выяснено в другой работе С. А. Плетневой, дело здесь не только в «праве». Характеризуя рисунки и знаки, прочерченные тысячу сто лет назад на камнях одной из хазарских крепостей охранявшими ее воинами, С. А. Плетнева пишет, что «подавляющее большинство знаков нанесено на внешнем панцире стены… именно вдоль стены с внешней стороны и у ворот постоянно несли караул воины, которые, сидя (на высоте второготретьего ряда) или стоя (шестогоседьмого ряда), чертили и рисовали на стене».323 Стража обычно располагается главным образом внутри крепости; здесь же выясняется, что ее не впускают в крепость… С. А. Плетнева, в сущности, объяснила причину этого, заметив, что «согласно догмам иудаизма – узкой, сугубо национальной религии, – иноплеменники не могут быть истинными иудеями… Следовательно, новая религия не объединила, а наоборот разъединила»324… И крепости строились для защиты иудейских начальников не только от «внешних», но и вероятных «внутренних» врагов, – то есть собственных воинов… Казалось бы, при таком положении дел власть в Каганате должна была быть слишком ненадежной и слабой. Но все обстояло сложнее. Вопервых, прочной опорой иудейской власти была наемная хорезмийская гвардия. С другой стороны, правители Каганата чрезвычайно умело использовали тот или иной из подвластных им народов в борьбе с другими. Это очевидно уже хотя бы из еврейскохазарской переписки, где сообщается, например, что в конце IX или начале Х века против правителей Каганата начали войну гузы, «черные болгары» и печенеги, но тогдашний хазарский царь призвал на защиту могучее войско алан, разгромившее этих врагов. Однако тут же сообщается, что всего через дватри десятилетия, напротив, как раз «царь аланский» начал войну против правителей Каганата, и тогда царь «Аарон нанял против него (царя аланского. – В.К. ) царя турок»,325 – как убедительно доказывает А. П. Новосельцев, речь идет о печенегах.326 Вообщето эта тактика использования того или иного народа для борьбы с враждебным в данный момент другим народом характерна для государственной политики той эпохи; именно так поступали тогда и византийские императоры. «Своеобразие» Хазарского каганата заключается в данном аспекте в том, что здесь дело шло о борьбе не столько с внешними , сколько с внутренними врагами, ибо, например, аланы, болгары, гузы и печенеги так или иначе входили в зону власти Каганата. То есть, говоря попросту, правители Каганата, сталкиваясь с неповиновением какоголибо из подвластных им народов, «натравливали» на него другой «свой» же народ – и это было основой государственной политики. Так, в борьбе с Русью Каганат использовал поселенных у ее границ алан, болгар, а также венгров (которые в IX веке обитали в Причерноморье между Днепром и Доном), печенегов и, по всей вероятности, даже и восточнославянские племена древлян и уличей. А. П. Новосельцев показывает, что предводитель венгров Алмуш, который «жил, по данным Константина (Багрянородного. – В.К. ) во второй половине IX в., …воевал с русами и осаждал Киев»; при этом венгры исполняли повеление «их сюзерена – Хазарии» (цит. соч., с. 209). Далее, в Новгородской летописи, отмечает историк, «упомянуты войны Аскольда с древлянами и уличами. Если вспомнить, что древляне прежде „обижали“ полян, а уличи в эту пору должны были находиться в зависимости от венгров, т. е. и от хазар, то события эти легко объясняются теми же притязаниями Каганата на Полянскую (то есть Киевскую. – В.К. ) землю. Еще более любопытны сведения поздних летописей об избиении Аскольдом и Диром печенегов… и гибели сына Аскольда в войне с болгарами. Печенегов в эту пору в Поднепровье не было, и, скорее всего, под ними подразумеваются хазары и венгры. Болгары же – это явно те самые черные булгары, что обитали и в низовьях Днепра, и к востоку от него на Дону и по его притокам. А они в то время зависели от хазар. Эти факты, – подводит итог историк, – дают ключ к выяснению сложного процесса объединения восточных славян, прежде всего вдоль пути «из варяг в греки», в раннее Древнерусское государство, для которого на первом этапе его существования главным был не византийский, а хазарский вопрос» (с. 210). А. П. Новосельцев четко и плодотворно разграничивает также варяжский и хазарский «вопросы» в истории Руси: «Конечно, – пишет он, – и варяги были пришельцами для славян, которые, по летописи, их то призывали, то изгоняли. Но в отличие от хазар, просто захватывавших славянские земли, варяги появлялись не как завоеватели, а, скорее, как союзники местной знати в борьбе «племен» друг с другом и теми же хазарами. В этом коренное отличие роли скандинавовварягов от хазар. В борьбе с последними (а хазары из земель радимичей и вятичей угрожали и северным землям славян и финнов) скандинавские дружины и их предводители утверждались в славянских землях. Можно предположить, что их успехи в этом отношении… привели к тому, что хазары (точнее – иудейские властители Каганата. – В.К. ) направили на Полянскую землю венгров… ПВЛ («Повесть временных лет». – В.К. ) об этом молчит. Но арабские источники середины второй половины IX в. пишут о постоянных набегах венгров на славян» (цит. соч., с. 208–209).327 Войско Каганата, по всей вероятности, захватило Киев в 820–830х годах. В середине IX века в Киев пришел с севера (как говорилось выше, посланный, повидимому, Рюриком по просьбе киевлян) Аскольд, который начал войну с хазарами. Но поскольку явившийся впоследствии в Киев и свергнувший Аскольда Олег снова должен был воевать с хазарами, естественно сделать вывод, что Аскольд в своих войнах потерпел поражение и стал вассалом и данником Каганата. Это ясно выразилось в том, что в 860 году Аскольд, в отличие от своего предшественника Кия, пришел в Константинополь во главе не дружелюбного посольства, а агрессивного войска.328 Помимо русской летописи, нападение Руси на Константинополь, свершившееся 18 июня 860 года, отражено в целом ряде современных этому событию документов – византийских и западноевропейских (даже вполне точная дата события известна!). Особенное значение имеет гораздо более позднее сочинение, принадлежащее одному из наиболее выдающихся деятелей Византии, константинопольскому патриарху (1353–1376 гг., с перерывом) Филофею Кокину. Повидимому, в 1360 году, то есть к 500летней годовщине нападения Руси на Константинополь, он сочинил «Молитву по акафисте и каноне к Пресвятой Богородице», где сказано об Ее помощи (как и в русской летописи): «…спасла еси царствующий град от скифского воеводы, свирепого вепря онаго прегордаго кагана».329 Возможно сомнение, что столь отдаленный во времени отклик (через 500 лет!) может быть достоверным. Однако сам текст убеждает, что патриарх Филофей основывался на неизвестном нам источнике, относящемся ко времени самого этого столь давнего события. Ведь в XIV веке никто уже не помнил о «кагане» и не мог называть русских «скифами», а их предводителя – «воеводой» этого самого «каган» . Молитва Филофея Коккина дошла до нас только в древнерусском переводе, но важно знать, что славянское слово «воевода» было заимствовано греческим языком не позднее Х века330 и, надо думать, перешло в молитву Филофея из того древнего текста, на котором он основывал. Словом, сами «реалии» Филофеевой молитвы ясно говорят о том, что ее сведения восходят к источнику пятисотлетней давности. Не исключено читательское сомнение в том, что событие 860 года столь отчетливо помнили через пятьсот лет. Но факты неопровержимо свидетельствуют именно о такой длительной памяти об этой первой атаке Руси на Константинополь. Автор обобщающего труда о «внешней политике» Руси А. Н. Сахаров, обрисовав целый ряд византийских сообщений о 860 годе, относящихся к IX–XI векам, пишет далее: «В XII в. версию о чудесном спасении Константинополя от врагов при Михаиле III повторил в письме к византийскому патриарху Иоанну император Алексей II Комнин. В XIII в. о фактах нападения руссов на столицу империи в 860 г. упоминал император Феодор Ласкарис… Таким образом, нападение Руси на Константинополь в 860 г. на протяжении почти пяти веков неизменно становилось сюжетом греческих хроник, переписки, религиозных песнопений, благодарственных слов, проповедей, официальных циркуляров, речей… поход 860 г. не был для Византии ординарным пограничным конфликтом с одним из „варварских“ племен, а… стал из ряда вон выходящим событием… прогремевшим на весь тогдашний европейский и ближневосточный мир…».331 А. Н. Сахаров завершил перечень византийских сообщений о событии 860 года ссылкой на высказывание императора Феодора Ласкариса, правившего в 1208–1222 годах, то есть через три с половиной столетия после похода Руси. Молитва, сложенная еще через сто сорок – сто пятьдесят лет, в 1360 году, патриархом Филофеем, не попала в поле внимания А. Н. Сахарова, но в самом ее, этой молитвы, появлении нет, как мы видим, ничего неожиданного и удивительного. Первое дерзкое нападение на Империю войска до того неведомых ей «россов» должно было, очевидно, сохраниться столь долгий срок в исторической памяти. Особенно если учитывать, что ответом на это нападение явилась начавшаяся в том же 860 году «хазарская миссия» посланцев патриарха Фотия – святых Кирилла и Мефодия. Л. Н. Гумилев обратил пристальное внимание на самый характер военных действий Руси против византийцев в более позднем походе на Константинополь, состоявшемся в 941 году. Он писал, исходя из летописного рассказа об этом походе: «…начались такие зверства, которые были непривычны… Русы пленных распинали (sic!332), расстреливали из луков, вбивали гвозди в черепа; жгли монастыри и церкви, несмотря на то, что многие русы приняли православие еще в 867 г. (об этом говорилось выше – В.К. ). Все это указывает на войну совсем иного характера, нежели прочие войны Х в. Видимо, русские воины имели опытных и влиятельных инструкторов…»,333 – разумеется, «инструкторов» из Хазарского каганата. Кстати сказать, Л. Н. Гумилев напрасно не обратил внимания на рассказ константинопольского патриарха Фотия – непосредственного свидетеля и участника более ранних трагических событий 860 года – то есть первого нападения Руси на византийцев. Фотий в своих знаменитых беседах «На нашествие россов», произнесенных сразу же после этих событий, говорил, что напавший враг «истребил живущих на этой земле… не щадя ни человека, ни скота, ни снисходя к немощи женщин, не жалея нежности детей, не уважая седину старцев, не смягчаясь ничем, от чего обыкновенно смягчаются люди, даже дошедшие до свойства зверей, но всякий возраст и пол поражая мечом. Можно было видеть, как младенцы, отторгаемые от сосцов, лишаемы были молока и самой жизни и готовым гробом для них были – увы! – те скалы, о которые они были разбиваемы… Эта свирепость простиралась не только на человеческий род, но жестоко умерщвляла и всех бессловесных животных: волов и лошадей, птиц и прочих, какие только попадались…».334 Последнее явно поразило патриарха Фотия, но выше было приведено суждение Л. Н. Гумилева об именно таком «способе» ведения древнейших войн в Палестине – способе, который «возродили» правители Хазарского каганата. Как сказано в Ветхом завете о необходимом поведении иудеев в отношении врага: «…и истреби все, что у него; и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла» (Первая Книга Царств, 15, 3); кстати сказать, даже за не совсем полное следование этому требованию израильский царь Саул был свергнут с престола… Хазарские правители вели войны именно так, что подтверждает их собственная переписка, где сказано, например, о нападении иудейского военачальника Песаха на крымские владения Византии: «…и пошел он в гневе на города Романа (византийского императора. – В.К. ) и избил и мужчин и женщин… и поразил всех оказавшихся из них там и умертвил мечом».335 Ни в каких рассказах о позднейших войнах Руси, уже не руководимых хазарскими «инструкторами», нельзя найти и намека на подобное тотальное смертоубийство. В «Истории» византийца Льва Диакона подробнейшим образом и с негодованием рассказывается о состоявшемся через тридцать лет после похода 941 г. Святославовом походе на Константинополь (уже без хазарского «руководства»), и никакие действия описанного рода не упоминаются… Нельзя не сказать здесь о том, что Л. Н. Гумилев, стремясь раскрыть суть похода Руси на Константинополь в 941 году, опирался почемуто только на рассказ летописи , не учитывая «оригиналы» этого рассказа; ведь русские летописцы широко использовали византийские хроники. И те подробности, которые привел Л. Н. Гумилев из летописного сообщения о поведении русского войска в Византии в 941 году, изложены сильнее и яснее в византийской хронике, созданной вскоре после самого события: «Много злодеяний совершили росы… из пленных одних распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди. Немало они сожгли и святых храмов».336 Все это происходило во время правления императора Романа I, о котором в хазарском документе, известном под названием «Кембриджского», сказано: «…было гонение на иудеев во дни злодея Романа. И когда стало известно это дело моему господину (царюкаганбеку Иосифу. – В.К. ), он ниспроверг множество необрезанных»,337 то есть казнил большое количество христиан. Еврейский историк Ю. Д. Бруцкус писал по этому поводу: «Наш источник говорит о том, что „злодей Романус“ возбудил жестокие преследования против евреев в Византии, что вызвало репрессалии со стороны царя Иосифа… Мы находим упоминание о них („жестоких преследованиях“. – В.К. ) у Масуди, известного арабского писателя Х в.: «…византийский император Арманус принуждал всех евреев своего царства к принятию христианства. Многие евреи удалились вследствие этого из Византийского царства в хазарскую землю…».338 Важно обратить внимание на смысловые «оттенки» сообщений. Ю. Д. Бруцкус определяет политику императора Романа как «жестокие преследования», а действия царя Иосифа – как некие неясные «репрессалии»; между тем дело шло в первом случае о требовании к иудаистам принять христианство или же покинуть пределы Византийской империи, а во втором – о казни хазарскими иудаистами христиан за то, что они христиане. Арабский автор был не только «нейтрален», но даже, без сомнения, враждебен Византии, и тем не менее он сообщает лишь о «принуждении» евреев принять христианство или же «удалиться» из Византии. Во всем этом необходимо разобраться, – иначе мы не сможем понять действия войск Руси в 860–940х годах по отношению к Византии. Уже не раз упоминался один из самых выдающихся деятелей византийского христианства святой Фотий, который был патриархом Константинопольским в 858–886 годах (с перерывом в 867–877), но играл важнейшую роль в церковной политике и ранее, с 840х годов. Он был горячим и волевым распространителем христианства; так, именно его учениками и исполнителями его замысла являлись первоучители славянства святые Кирилл и Мефодий. По инициативе Фотия состоялось крещение Моравии, Болгарии и первое утверждение христианства на Руси в 866–867 годах. Трудно усомниться в том, что именно он настаивал и на обращении в христианство иудаистов, находившихся на территории Византии. Разумеется, «приказ» креститься или же покинуть государство – это чисто средневековое решение проблемы, закономерное в IXХ веках, но неприемлемое для правового и этического сознания в нашу эпоху. Однако можно все же «понять» жившего тысячу с лишним лет назад патриарха. Христианство не только определяло всю жизнь Византии, но и было по доброй воле принято в целом ряде соседних государств; между тем внутри Византии обитали (и играли немалую роль) многие десятки, а может быть и сотни тысяч людей, исповедующих религию, которая по своей сути враждебна христианству. Сообщение о попытке крестить византийских иудаистов во второй половине IX века содержится в жизнеописании императора Василия I (867–886), составленном впоследствии, в середине Х века, его внуком Константином Багрянородным. Давно установлено, что внук стремился приписать все инициативы (например, крещение Болгарии, состоявшееся, как точно известно, до восшествия Василия I на престол, а также и первое крещение Руси в 866–867 годах) своему деду. Гораздо достовернее представление, что религиозноцерковные инициативы того времени принадлежали святому Фотию, фактически возглавившему Константинопольскую патриархию еще в 857 году. И есть все основания заменить в цитируемом тексте слово «царь» словом «патриарх»: «…царь не устранился и не отступился от апостольских дел, но прежде всего уловил в сети Христовы… жестокосердый сам по себе народ иудеев. И вот он приказал им явиться на диспут с доказательствами своей веры и показать, что доводы их прочны и неколебимы, или, уверовав, что Христос – глава Закона и пророков и что Закон – не более как тень, рассеиваемая сиянием солнечного света,339 обратиться к учению Господа и креститься… У многих снял царь пелену с глаз и обратил в веру Христову, хотя немало их, когда он ушел из этой жизни, яко псы вернулись к своей блевотине…» Далее сообщается, что «точно так же обошелся он (царь. – В.К. ) и с болгарским племенем»;340 однако хорошо известно, что Болгария приняла крещение в 864–865 годах, а Василий стал императором только в 867 году. Вполне естественным будет прийти к выводу, что и попытка крестить иудаистов относится к более раннему времени и была предпринята энергичным поборником распространения христианства святым Фотием, а не императором Василием. И, конечно, именно Фотий, а не малообразованный Василий устроил конфессиональный диспут с византийскими иудаистами. Повидимому, именно в ответ на это иудаистский Хазарский каганат организовал нашествие флота Руси летом 860 года на Константинополь, нашествие, в ходе которого, по сообщению тогдашнего папы римского Николая I, «сожгли церкви»,341 а помимо того, в соответствии с древнеиудаистскими заветами, «свирепость – по свидетельству патриарха Фотия, – жестоко умерщвляла и всех бессловесных животных… лежал вол и около него человек, дитя и лошадь получали общую могилу, женщины и птицы обагряли кровью друг друга».342 Как уже говорилось, ничего подобного не было в истории всех других войн Руси, и такую «практику» можно объяснить только распоряжениями руководивших походом на Византию властных лиц Каганата. В Константинополе, без сомнения, стало известно, откуда и кем было направлено войско Руси, ибо уже осенью 860 года патриарх Фотий и тогдашний император Михаил III посылают великих мужей Кирилла и Мефодия для переговоров не в Киев (хотя, возможно, они потом побывали и в Киеве), но к хазарскому кагану , чья резиденция находилась тогда, в 860 году, еще не в волжском Итиле, а на Северном Кавказе, в Семендере. В «Житии Мефодия» сказано: «Настало же время такое, и послал цесарь за Философом (св. Кириллом. – В.К. ), братом его, чтобы пошел к хазарам и чтобы взял его к себе в помощь. Были же там евреи, что сильно хулили христианскую веру».343 А вскоре, в 863 году, Кирилл и Мефодий создали славянскую письменность, с помощью которой Византия, в частности, должна была превратить славян, и в том числе русских, в своих союзников и друзей. Уже в 866 году христианство, как было отмечено выше, пришло в Киев. * * * Говоря о начале христианства в Киеве, никак нельзя не коснуться достаточно широко распространенного представления, согласно которому провозвестниками русского православия были именно великие первоучители славянства святые Кирилл и Мефодий. Правда, это воззрение, отстаиваемое еще в середине XIX века выдающимся историком русской церкви митрополитом Московским Макарием (М. П. Булгаковым),344 многими (в частности, и ныне О. М. Раповым) оспаривалось. Но едва ли есть основания вообще отвергнуть эту вдохновляющую концепцию. Полная уверенность в том, что святые Кирилл и Мефодий первыми проповедали христианство на Руси, выражена в сочинении одного из крупнейших русских славистов В. И. Ламанского (1833–1914).345 Уже в наше время это мнение высказал видный филологславист А. С. Львов.346 Убедительно говорится об этом в труде знаменитого историка русской Церкви и общественного деятеля А. В. Карташева (1875–1960; с 1919 года в эмиграции). Речь идет о том, что святые Кирилл и Мефодий, посланные вслед за нападением Руси на Константинополь в 860 году в Хазарию (откуда и был «направлен» поход Аскольда), побывали затем и у русских. А. В. Карташев исходил, в частности, из свидетельства рукописи XV века, сохранившейся в вологодском СпасоПрилуцком монастыре; здесь сказано о деянии «преподобного отца нашего Мефодия, епископа Моравьска, учителя руськаго… Кирилл же умоли брата своего Мефодь итти с собою, яко умеяше язык словеньск». Тут особенно важно, что, как известно из древнейших источников, именно Мефодий владел с самого начала славянским языком и, значит, посылая его вместе с Кириллом к хазарам, Византия ставила цель воздействовать не только на хазар, но и непосредственно на Русь. А. В. Карташев ссылается и на новгородскую рукопись того же XV века, но восходящую, повидимому, к XI–XII векам: «…древле приходи в Русь философ учити… ему же имя Кирилл».347 Но эти свидетельства – не самый существенный аргумент А. В. Карташева, ибо ведь вполне можно их оспорить, утверждая, что перед нами – возникшая позднее легенда, стремившаяся возвеличить русское христианство, возводя его к великим первоучителям славян. Главное доказательство А. В. Карташев усматривает в самом тексте древнего жития святого КонстантинаКирилла, созданного еще в 870х годах, но позднее не раз переработанного. В содержащемся здесь достаточно пространном рассказе о миссии к хазарам, «как будто две разных миссии… слиты в одну и смешаны до непонятности… (это „смешение“, очевидно, совершилось при позднейших переделках жития – В.К. ). А . именно: как будто все должно происходить во дворце в присутствии самого кагана. Между тем мы вдруг чувствуем, что споры происходят под открытым небом, на лоне природы, в простонародной толпе. И диалог ведется не с учеными книжными начетчиками, не с иудеями и мусульманами, а с неграмотными язычниками и даже врагами ученых и грамотных. Все это не подходит к хазарам» (там же с. 79). И, утверждает А. В. Карташев, «вторая» миссия святого Кирилла совершается на Руси. Опровергнуть этот вывод историка не так уж легко, ибо в «хазарской» части жития Кирилла в самом деле имеются заведомо разные «пласты». Сначала Кирилл спорит с убежденными иудаистами, а в конце рассказа обращается к людям, которые явно не принадлежат ни к иудаизму, ни к мусульманству. И один из этих людей «сказал… приятелям евреев: «С Божьей помощью гость этот (Кирилл. – В.К. ) ниспроверг наземь всю гордыню сарацинов, а вашу отбросил на иной берег, как нечто нечистое». И сказал всем людям: «Как дал Бог власть над всеми народами и совершенную мудрость христианскому (то есть византийскому. – В.К. ) цесарю, так дал ему и самую лучшую Веру из всех, и без нее никто жить не может жизнью вечной». И далее следует своего рода вывод слушателей Кирилла: «…повелеваем, что с этого дня понемногу, кто может, пусть крестится по своей воле, если пожелает. А тот из вас, кто… еврейские молитвы читает, или держится веры сарацинской, скоро смерть от нас примет»… Крестились же из них двести человек, отказавшись от мерзостей языческих…».348 А. В. Карташев говорит об этом эпизоде жития: «…все происшедшее относится не к столице, а к какойто провинции хазарской (как будет показано ниже, Русь именно в это время была подчиненной «провинцией» Хазарского каганата. – В.К. ), где иудейство и ислам были чужими и даже вражескими религиями… речь идет об особом народе, а не о хазарах… Таким образом, хазарская миссия в центр страны, в столицу, к кагану, не исключала для Константина Философа, а включала в себя и его особую «провинциальную» миссию в русскую часть Хазарии, к тем руссам, которые недавно нападали на греков» (цит. соч., с. 82). Целый ряд историков стоит на той точке зрения, что в цитированном тексте имеются в виду все же не русские, а какието хазарыязычники. Однако вопрос – по крайней мере пока – не может быть решен окончательно. И поэтому воззрение, согласно которому первыми провозвестниками Православия на Руси были именно святые Кирилл и Мефодий, обладает правом на существование. Признание истинности сообщений о русской миссии Кирилла и Мефодия не противоречит сведениям о позднейших событиях. В 861 году великие первоучители славян побывали (еще до своей моравской миссии 863 года!) на Руси, а позднее, в 866 или 867 году, на Русь был уже послан из Константинополя епископ. Христианское «посольство» святых Кирилла и Мефодия к хазарскому кагану, а затем к русскому князю целиком и полностью «соответствует» тогдашнему положению вещей и замечательно проясняет всю ситуацию. Вместе с тем не приходится сомневаться, что Каганат впоследствии вновь совершил нападение на Русь и в той или иной мере «подавил» христианство в Киеве (достоверно известно, например, что в 932 году Каганат заставил отказаться от христианства алан). Это привело и к возобновлению атак Руси на христианскую Византию. Давно уже уяснено, скажем, что поход Руси на Константинополь, совершившийся через восемь десятилетий, в 941 году, был «выступлением… направленным хазарами» и даже был непосредственно «организован с ведома и при сочувствии хазар»,349 хотя избранное М. И. Артамоновым слово «сочувствие» слишком «мягкое» определение. Вернее высказался об этом походе другой историк, Ю. Д. Бруцкус, отметив, что он был совершен «по наущению хазарского царя».350 При этом важно иметь в виду, что сей историк всячески «идеализировал» Каганат, без какихлибо доказательств утверждая, что последний создал немало «культурных ценностей» (с. 3) и подготовилде «к государственной жизни те южные области, из которых в Х веке русские дружины сколотили (!) Киевское великое княжество» (с. 19). Ю. Д. Бруцкус только сетует, что «внутренние связи этого пестрого государства (Каганата. – В.К. ), в котором насчитывалось 25 подчиненных народов,351 были очень слабы вследствие немногочисленности основной культурной народности, окруженной варварскими племенами» (с. 15). Тот факт, что в походе 941 года (предпринятом – согласно его собственному слову – «по наущению» этой самой «культурной народности») византийских христиан, как сообщает «Повесть временных лет», «одних распинали, в других же, расстанавливая как мишени, стреляли, хватали, связывали назад руки и вбивали железные гвозди в макушки голов», Ю. Д. Бруцкуса почемуто не смущает… Но решительно не соглашаясь с «оценками», которые дает этот историк Хазарскому каганату, следует признать верность целого ряда рассуждений, содержащихся в его работе. Так, он вполне обоснованно говорит о «долголетней борьбе между хазарами и русскими, тянувшейся в течение целого столетия от взятия Киева Аскольдом около 830 года до разрушения Белой Вежи (Саркела) Святославом в 963 году… эта борьба составляет основной фон (точнее – ход. – В.К. ) всей начальной истории Киевской Руси» (с. 18); даже «в сороковых и пятидесятых годах Х века хазарское царство еще было очень сильно, простиралось от Оки и Волги до Кавказского хребта и Крымского побережья и успешно выдерживало натиск… славяноруссов» (с. 30). И прямым отражением, доказывает Ю. Д. Бруцкус, «упорной борьбы, которая велась с переменным счастьем между варягоруссами и иудеохазарами в южных степях, являются… известные былины о борьбе Ильи Муромца с Жидовиномбогатырем, пришедшим из земли Жидовской в «степи Цецарские» под «горою Сорочинскою»… Рассказ хазарского еврея о расправе детей Израиля над русскими дружинниками в земле Цесарской (византийской) у крепости Шуршунской (то есть Херсонесской. – В.К. ) может объяснить нам и былинные названия «степей Цецарских» и «горы Сорочинской», где Жидовин напал на Добрыню Никитича» (с. 44). Это узкое приурочивание былины к сражениям в Крыму на рубеже 930–940х годов не очень убедительно, ибо эпос «отражает» скорее целую эпоху, нежели отдельные события. Но так или иначе в этой былине открыто и недвусмысленно запечатлена борьба Руси с Хазарским каганатом. До самого последнего времени былины, как правило, изучались не в качестве исторического источника в подлинном смысле этого слова; они представали в работах, затрагивающих проблему «историзма» былин, главным образом или даже только как своего рода поэтический «комментарий» к сведениям летописи, – хотя едва ли не большинство серьезных исследователей русского эпоса пришло к выводу, что былины создавались раньше , чем летопись, и, следовательно, их надо изучать как самостоятельный и, в частности, более древний исторический источник. Нельзя не сослаться здесь на недавнюю работу историкаисточниковеда, в которой сообщается, что «последние годы отмечены особым интересом к новой отрасли знания, условно названной устной историей (oral history)… В 70е годы во многих странах произошла институционализация (проще будет сказать – узаконение. – В.К. ) устной истории в качестве самостоятельной ветви исторической науки… Устная история… и писаная история… – две последовательные стадии развития исторических знаний… Устная история в форме эпоса, сказаний, легенд, генеалогий явилась самой ранней формой исторического сознания… Основной формой устной исторической традиции на Руси, как известно, являлись былины»352 и т. д. Однако, повторю, до сего времени былины изучаются, в сущности, вовсе не как наиболее ранний и потому, в частности, вполне «самостоятельный» исторический источник, а как некое «приложение» к. летописям; в былинах обычно стремятся «отыскать» то, о чем сообщает более поздний источник – «Повесть временных лет». И для таких «находок» оказывается, например, вполне достаточным совпадение имен былинных и летописных персонажей (как будто одно и то же имя не могло носить множество людей, живших в самые разные времена!). Остается надеяться, что былины начнут, наконец, изучать как более ранний, нежели летописи, и совершенно самостоятельный источник. И именно с этой точки зрения обратимся к былине об Илье Муромце и Жидовине. Очень характерно, что Ю. Д. Бруцкус, упоминая об изображенном в былине поражении Добрыни, умалчивает о последующей, воспетой в этой самой былине победе Ильи Муромца над Жидовином. Но прежде чем говорить о былине как таковой, нельзя не отметить, что это поистине гениальное произведение, записанное еще в 1840х годах в Архангельской губернии, подверглось после 1917 года своего рода изгнанию: несмотря на то, что различные сборники былин издавались в 1930–1950х годах десятки раз, впервые в послереволюционное время это творение появилось в печати только в 1958 году, в составленной А. М. Астаховой научной антологии «Илья Муромец» (здесь было бы просто неприлично «опустить» эту былину), изданной малым, десятитысячным тиражом. Прямотаки замечательно, что видный исследователь народного творчества Н. П. Андреев (1892–1942), издавая в 1938 году антологию «Русский фольклор», не мог вообще отказаться от публикации этой прекраснейшей былины, но, не имея возможности напечатать ее целиком, представил читателю такие ее фрагменты, где нет речи о Жидовине.353 И только в совсем недавнее время В. И. Калугин сумел опубликовать это драгоценное звено русского эпоса пристойным тиражом 300 тыс. экземпляров в составленной им антологии.354 В былине речь идет о том, как Под славным городом под Киевом, На тех на степях на Цицарских Стояла застава богатырская… Один из «братцев» этой заставы, Добрыня Никитич езди ко синю морю… В чистом поле увидел ископоть355 великую, Ископоть велика – полпечи… …Из этой земли из Жидовския Проехал Жидовин могуч богатырь… И Добрыне поручают настичь и победить Жидовина (который, понятно, воплощает в себе всю мощь Хазарского каганата). Но когда этот «могуч богатырь» начал битву с Добрыней, Сыра матьземля всколебалася, Из озер вода выливалыся, Под Добрыней конь на коленцы пал. Добрыня Никитич млад Господу Богу возмолится И Мати Пресвятой Богородице: – Унеси, Господи, от ахвальщика, – Под Добрыней конь посправился, Уехал на заставу богатырскую… И теперь уже Говорит Илья Муромец: – Больше некем аменитися, Видно ехать атаману самому. Начинается тяжкое сражение; русский эпос нисколько не преуменьшает силу и опасность врага: Бились, дрались день до вечера, С вечера бьются до полуночи, Со полуночи бьются до бела света. Махнет Илейко ручкой правою, – Поскользит у Илейка ножка левая, Пал Илья на сыру землю: Сел нахвальщина на белы груди, Вынимал чинжалище булатное, Хочет вспороть груди белыя, Хочет закрыть очи ясныя, По плеч отсечь буйну голову… Лежит Илья под богатырем, Говорит Илья таково слово: – Да не ладно у святых отцев написано, Не ладно у апостолов удумано, Написано было у святых отцев, Удумано было у апостолов: «Не бывать Илье в чистом поле убитому», А теперь Илья под богатырем! – Лежучи у Ильи втрое силы прибыло: Махнет нахвальщину в белы груди, Вышибал выше дерева жарового, 356 Пал нахвальщина на сыру землю, В сыру землю ушел допояс. Вскочил Илья на резвы ноги Сел нахвальщине на белы груди… По плеч отсек буйну голову… Здесь невольно вспоминается древнегреческий миф об Антее, который обретал неисчерпаемую силу, соприкасаясь со своей матерью Геей – то есть землей. Но образсимвол русского эпоса не только сложился, конечно же, независимо от древнегреческого, но и имеет совершенно иной смысл. Ведь связь Антея с землей предстает, в сущности, как своего рода «слабость»; достаточно оторвать его от земли, и он побежден. Между тем в русской былине так или иначе воплощено осознание нераздельной связи Ильи с родной «сырой землей» – связи, которая противопоставлена «беспочвенности» его врага… Еще в 1852 году Алексей Хомяков писал, что эта былина (он, согласно тогдашнему словоупотреблению, называл ее «сказкой») «носит на себе признаки глубокой древности в создании, в языке и в характере… Ни разу нет упоминания об татарах, но зато ясная память о козарах, и богатырь из земли Козарской, названной справедливо землею Жидовскою, является соперником русских богатырей; это признак древности неоспоримой… Спокойное величие древнего эпоса дышит во всем рассказе, и лицо Ильи Муромца выражается, может быть, полнее, чем во всех других, уже известных сказках. Сила непобедимая, всегда покорная разуму и долгу, сила благодетельная, полная Веры в помощь Божию, чуждая страстей и – неразрывными узами связанная с тою землею, из которой возникла».357 В середине XIX века, когда А. С. Хомяков написал свое цитируемое сочинение, русский богатырский эпос в сущности только начинали действительно изучать. И, как мы видим, Алексей Степанович был склонен связывать с противостоянием хазарам только одну – несущую в себе, по его словам, «признаки глубокой древности» – былину (менее «древние» казались порожденными «монгольской эпохой»). В наше же время, например, известный исследователь богатырского эпоса В. П. Аникин (его труд цитировался выше) связывает с борьбой против Хазарии этот эпос в целом. Но естественно ставить вопрос о конкретных подтверждениях такого вывода. Как уже отмечалось, в одной из самых архаических, то есть также несущей в себе «признаки глубокой древности», былин, «Вольх Всеславьевич», речь идет о взятии вражеской «белокаменной крепости», – что не может быть отнесено к борьбе ни с печенегами, ни с половцами, ни с монголами, которые не строили крепостей. Нельзя не сказать и о том, что мы располагаем очень давней полноценной записью этой былины: она вошла в составленный четверть тысячелетия назад рукописный сборник Кирши Данилова. В былине нет никаких упоминаний о «татарах» (имя которых, о чем уже говорилось, во многих былинах заменило имя более ранних врагов); Киеву угрожает нападением и разорением «Индейский царь» , а «могуч богатырь Вольх Всеславьевич», узнав о смертельной опасности, сам идет (подобно князю Святославу) в поход «со всею дружиною хороброю» в «царство Индейское» и уничтожает врага. Очень близка к тексту сборника Кирши Данилова сделанная через полтора столетия, в самом конце XIX века, запись выдающегося собирателя А. В. Маркова (см. его «Беломорские былины», № 51); речь также идет о войне с «Индейским царством», только герой имеет здесь отчество «Святославьевич». Однако в других поздних записях этой былины вместо «Индейского царства» говорится о «Золотой Орде» или «Турецземле», что невозможно понять иначе, как замену первоначального врага на более позднего – замену, продиктованную, быть может, и простым непониманием сказителей: о каком таком столь опасном для Руси «Индейском царстве» говорится в дошедшей до них былине? Правда, в некоторых русских былинах иного содержания – не собственно героических, богатырских, а, как определил их, например, В. Я. Пропп, «новеллистических» – прежде всего былине «Дюк Степанович» – также фигурирует некая «Индия», хотя и отнюдь не выступающая в качестве враждебной Руси земли. Поскольку реальные связи Руси с Индией возникли сравнительно поздно, – едва ли ранее знаменитого путешествия Афанасия Никитина (при Иване III) – появление «Индии» в былинах нередко пытались объяснить воздействием византийского «Сказания о Индийском царстве», созданного в XII веке и, возможно, уже в XIII веке переведенного на Руси. Однако в исследовании В. Б. Вилинбахова и Н. Б. Энговатова «Где была Индия русских былин?» убедительнейшим образом доказано, что Индия былины «Дюк Степанович» – это древняя западнославянская (впоследствии онемеченная) «ИндияВиндия» на побережье Балтийского моря между реками Одер (Одра) и Эльба (Лаба) – с которой у Киевской Руси были длительные торговые и иные взаимоотношения (см: Славянский фольклор и историческая действительность. М., 1965, с. 99–108). Эта славянская «Индия» вовсе не была враждебным для Руси царством, и указанное исследование, естественно, не касается былины «Вольх Всеславьевич». Если же говорить об «Индейском царстве» в былине «Вольх Всеславьевич (или Святославьевич)», есть существенные основания полагать, что первоначально речь шла об Иудейском царстве, но значительно позднее, когда существовавший в IXХ веках иудейский Хазарский каганат выветрился из исторической памяти, а реальная азиатская страна Индия, напротив, обрела известность на Руси, «Иудейское» было заменено по созвучию «Индейским». В других записях былины о Волхе «Иудейское царство», как уже говорилось, заменилось «Золотой Ордой» и «Турецземлей», – возможно и потому, что некое опаснейшее для Руси «Иудейское царство» представлялось поздним сказителям чемто совершенно неправдоподобным. Эта постановка вопроса, конечно, нуждается в доказательствах, к которым я и обращусь. Начнем с того чрезвычайно существенного факта, что до нас дошли записи древнерусского творения, которое являет собой в сущности разновидность былины , и в ряде его вариантов речь идет о смертельной борьбе именно с Иудейским царством, – «Егорий Храбрый». Это произведение обычно относят не к былинам, а к жанру «духовных стихов», но как обоснованно писал виднейший исследователь обоих жанров, Б. М. Соколов, некоторые «духовные стихи эпического склада (в их число входят „Егорий Храбрый“, „Федор Тырянин“ и др. – В.К. )… не отделяются от былин и идут (у народных сказителей. – В.К. ) под общим названием старин». Сам образ Егория имеет «довольно много общих черт с образом былинного богатыря» (Соколов Б. М., Русские фольклор. Вып. 1., М. 1929, с. 72, 75); Егорий не только совершает духовные подвиги, но и «палицей железной» поражает «иудейского царя». В подоснове древнерусского духовного стихабылины о Егории Храбром лежит, в конечном счете, предание о жившем в древнехристианские времена, в конце III – начале IV вв. римском полководце Георгии, который стал христианином и даже проповедником новой Веры, за что после жестоких мучений был по повелению гонителя Христианства императора Диоклетиана (284–305 гг.) обезглавлен; позднее его причислили к лику святых великомучеников. Следует отметить также, что в Византии был распространен и другой вариант предания, в котором со св. Георгием расправлялся не римский император Диоклетиан, а «персидский царь Дадиан» (вспомним, что языческий Иран в течение долгого времени противостоял христианской Византии). В конечном счете образ св. Георгия стал достоянием Руси (как и многих других принявших Христианство стран). Выше говорилось, что первыми христианскими святыми, обретшими высшее почитание на Руси, были Николай Чудотворец (есть основания полагать, что уже в конце IX века в Киеве был создан храм св. Николая) и Илья (в 940х годах в Киеве имелась соборная церковь св. Ильи). Одноименные герои (о чем также шла речь) «вошли» в русский былинный мир. Возможно, несколько позднее, но все же достаточно рано обрел у нас самое высокое почитание и св. Георгий (церковь его имени существовала уже в первой половине XI века). Едва ли случайно Владимир Святославич окрестил своего родившегося, повидимому, в 989 году (то есть сразу после официального принятия Христианства) сына именем Георгий (правда, он был известен по своему языческому имени – Ярослав Мудрый). Кстати сказать, Б. М. Соколов полагал, что русский духовный стихбылина «Егорий Храбрый» и воспел именно ГеоргияЯрослава, но с этой версией едва ли можно согласиться, ибо в «Егории Храбром» повествуется о тяжкой борьбе за утверждение Христианства; между тем Ярославова эпоха – время очевидного расцвета Христианства на Руси, а не смертельной борьбы за него. И скорей уж сын Владимира Крестителя получил свое имя не без воздействия существовавшего ко времени его рождения духовного стихабылины, а не наоборот. Впрочем, наиболее важно другое. «Егорий Храбрый», как уже говорилось, в конечном счете восходит к ставшему известным на Руси древнейшему сказанию о св. Георгии, но все же перед нами совершенно иное, вполне самостоятельное произведение; так, его герой отнюдь не погибает на плахе, а, напротив, торжествует, убивая (в некоторых записях – обезглавливая) враждебного Христианству царя. Кроме того речь идет не о римском и не о персидском царях. Мы располагаем множеством сделанных в разное время и подчас существенно отличающихся друг от друга записей «Егория Храброго», но в самой ранней из них, сделанной самим Владимиром Далем, сказано: Выходит из той земли, из жидовския, Жидовския, босурманския, 358 Царища Мартемьянища… Святому Егорию глаголует: «Ой ты гой еси, Егорий Харабрый свет! Ты не веруй самому Христу, Самому Христу, Царю Небесному…» После долгих мучений и испытаний Святой Егорий Харабрый свет… Берет он свою палицу железную, Поразил он тута царища Мартемьянища. Потопила Егория кровь жидовская. Кровь жидовская, босурманская: По колена во крови стоит – Святой Егорий глаголует: «Ох ты гой еси, матушка сыра земля! Приими в себя кровь жидовскую, Кровь жидовскую, босурманскую». Расступилася матушка сыра земля На две стороны, на четыре четверти. Пожрала в себя кровь жидовскую, Кровь жидовскую, босурманскую. (см. Народные русские легенды А. Н. Афанасьева. – Новосибирск, 1990, с. 65, 69). Следует напомнить, что слова «жид» и «жидовский» приобрели «бранный» смысл лишь в новейшее время; в древней Руси они являлись, в сущности, равноправными вариантами, синонимами слов «иудей» (июдей) и «иудейский»: так, в древней «Повести временных лет» словосочетания «царь жидовескъ» и «царь июдейскъ» предстают как взаимозаменяемые. Целесообразно в связи с этим сопоставить «былинный» духовный стих «Егорий Храбрый» с однотипным и даже явно родственным ему – «Федор Тырянин». Он восходит к образу современника св. Егория, который также был римским воином в той же Малой Азии, и, ратуя за Христианство, сжег храм высокочтимой в Римской империи языческой богини Кибелы, за что сам был в 306 году сожжен. В русском сказании – повидимому, не без воздействия «Егория Храброго», – с древним преданием о св. Федоре произошла та же самая «метаморфоза»: герой борется не с языческим Римом, а с пришедшим «с восточной стороны „иудейским царем“» и не гибнет, а побеждает. В зачине одной из записей этого былинного духовного стиха, впервые опубликованного Петром Киреевским, сообщается: Со восточныя было стороны, От царя иудейского, От его силы жидовския Прилетела калена стрела… (Голубиная книга. Русские народные духовные стихи XI–XX веков. М. 1991, с. 85). Св. Федор не имел на Руси столь давнего и широкого признания, как св. Георгий; «духовный стихбылина» о нем сложился, вероятно, позднее, чем «Егорий Храбрый» и испытал сильное воздействие последнего: ряд элементов «Федора Тырянина» скорее всего был перенесен из «Егория Храброго», – например, только что цитированное изображение победы героя (привожу запись сподвижника Петра Киреевского – П. И. Якушкина, сделанную в 1840х гг.); Побивал царя Иудейского, Его силу жидовскую, Жидовскую, бусурманскую. Обливала его кровь жидовская, Жидовская, бусурманская… «Уж ты, матушка сыра земля, Расступися на четыре на четверти, На все четыре на стороны! Ты пожри в себя кровь жидовскую, Жидовскую кровь, бусурманскую». По Божию соизволению Расступалася мать сыра земля На четыре на четверти, Пожирала в себя кровь жидовскую, Жидовскую, бусурманскую, Царя Иудейского. (Стихи духовные. М., 1991, с. 88–89): Целесообразно еще раз подчеркнуть, что в этих русских произведениях, восходящих к раннехристианским преданиям о святых Георгии и Федоре, место древнеримского (или персидского) врага Христианства занял «царь Иудейский». Естественно прийти к выводу, что такое «превращение» имело свое реальное историческое основание: первоначальные русские сказители обладали сведениями о долгой и жестокой борьбе с иудейским Хазарским каганатом и сделали высокочтимых святых победоносными героями именно этой борьбы, совершенно преобразив тем самым пришедшие из Византии предания (там ведь речь шла о казненных мучениках Христианства). Вернемся теперь к былине «Вольх Всеславьевич» (или «Волх Святославьевич»). В записи А. В. Маркова (№ 51) Волх Святославьевич Принималсэ за цяжолу свою палицю… Со своейто со силушкой с великою: Как избилито ведь всю силу Индейськую… Он ведь бралто все царя, царя Индейского. Он ведь бралто царя да за жолты кудри, Он киналто ведь царя все и кирпишной мос… А св. Федор (запись П. И. Якушкина) …Поехал далече во чисты поля Супротив царя Иудейского, Супротив силы его жидовские… Вполне уместно предположение, что в первом случае, пройдя через ряд поколений сказителей, определение «иудейский» к XIX веку заменилось на «индейский», а во втором – смогло уцелеть в первоначальном виде. Тот факт, что древнее определение врага долго сохранялось именно в духовных стихах, обусловлено, повидимому, их прямой связью с религией, – связью, побуждавшей сказителей с наибольшей бережностью относиться к тексту. Вместе с тем определение «иудейский» все же претерпевало с течением времени изменения. Так, в одном из поздних вариантов «Егория Храброго» (запись А. В. Маркова, 1903 год) оно превратилось в «удоньский», – возможно, тот или иной сказатель плохо расслышал из уст своего предшественника слово «иудейский»: Выходил тут Егорий в Святую Русь. Он хватил тут собаку удоньскаго царя За егото волосы проклятыя, Тряхнул о землю и отмесьтил ему ретиво серьце. Характерна здесь прямая перекличка с только что цитированной былиной «Волх Святославьевич», записанной тем же А. В. Марковым в том же Беломорье. Столь же показательно и другое – похожее – изменение в охарактеризованной выше былине «Илья Муромец и Жидовин». В записи 1840х годов, впервые опубликованной Петром Киреевским, о враге Ильи сказано, что он явился Из этой земли из Жидовския, а между тем в записи сделанной в конце 1890х годов А. В. Марковым (№ 98), тот приезжает Да из той жо из земьлито из Задоньския. Эту замену можно толковать различным образом – и как простую «ошибку» сказителя (он «услышал» слово «жидовская» или «юдейская» как «задоньския»), и осознанное преобразование: вместо какойто неведомой ему «жидовской» сказитель говорит о «задоньской» – то есть, возможно, о находящейся за Доном (любопытно, что ведь и центр Хазарского каганата находился именно за Доном…). Наконец, еще одна «замена» и, пожалуй, самая показательная. В поздней – конца XIX века – записи «Егория Храброго» (А. В. Марков, № 24) царь иудейский (или жидовский) заменен «тотарьским». Выше цитировались строки из более ранней записи «Егория Храброго» о пролитии обильной «жидовской крови», но здесь Егорий говорит: Я прольюто, прольюто кровь тотарьскую, Отьсеку у тя тотарьскуту твою голову… Итак, целый ряд фактов свидетельствует, что с течением времени в русском эпосе происходили разного рода замены «иудейского» (царя, царства, земли), – по всей вероятности, изза утраты исторической памяти об иудейском каганате и борьбе с ним. Это с особенной убедительностью подтверждает представление о том, что наш богатырский эпос порожден «хазарской» эпохой (а не более поздними временами). * * * Как уже сказано, великолепная былина «Илья Муромец и Жидовин» ни разу не публиковалась (целиком) в течение сорока лет – с 1918 по 1957й год. Что же касается остальных цитированных мною в связи с ней произведений, они не появлялись в печати более семидесяти лет – с 1918 по 1990й год (единственное исключение – «Егорий Храбрый», записанный от великой сказительницы М. Д. Кривополеновой и вошедший в переизданную после революции, в 1922 году, книгу известной фольклористки О. Э. Озаровской «Бабушкины старины»). Ктолибо, возможно, подумает, что былинные духовные стихи о Егории и Федоре не публиковались изза их религиозного содержания, но это не так. Например, в упомянутой хрестоматии Н. П. Андреева «Русский фольклор», изданной в 1936 и 1938 годах массовым тиражом, есть раздел «Духовные стихи», в котором представлены «Голубиная книга», «О Христовом вознесении» и др., но нет ни «Егория Храброго», ни «Федора Тырянина», – хотя они, если угодно, менее «религиозны», чем вошедшие в эту хрестоматию. Произведения, в которых сохранились явные, очевидные отзвуки свершавшейся тысячелетие с лишним назад борьбы с иудейским каганатом, не публиковались, без сомнения, потому, что в них усматривали пресловутый «антисемитизм». И в этом поистине необходимо разобраться, так как вообще многое из того, что сказано в моем сочинении, с привычной легкостью может быть интерпретировано именно как «антисемитизм»,359 «юдофобство» – то есть негативное или даже открыто враждебное отношение к определенному народу, национальности, этносу, которыйде и в целом, и в лице каждой составляющей его личности способен только наносить вред другим народам. Антисемитизм в точном смысле сего слова это заведомо ложное умонастроение (и, тем более, порождаемое им поведение), которое, если всерьез вдуматься, понастоящему вредит как раз его носителям, а вовсе не тем, против которых оно направлено. Вопервых, враждебное отношение к евреям как таковым несовместимо с Христианством, легшим в основу тысячелетнего духовного бытия России, ибо никуда не денешься, например, от того факта, что первыми христианами были именно и только (за немногими исключениями) евреи, – о чем мы еще будем говорить. Далее, негативное отношение к евреям «вообще» не несет в себе ни грана истины потому, что отнюдь не только евреи на протяжении мировой истории приносили вред и ущерб другим народам. Если постоянно говорить обо всех грехах, о тяжкой вине перед другими народами, лежащей, допустим, на англичанах, немцах, и – отрицать это бессмысленно – русских, придется, если быть последовательным, поставить эти народы в один ряд с еврейским. Тут, правда, готово естественное возражение: речь не должна идти о народе в целом и тем более о каждой входящей в него личности; ясно, например, что русский народ не заставлял своих правителей совершать те или иные враждебные другим народам экономические, политические и идеологические акции, а «лучшие» его представители нередко протестовали или даже самоотверженно боролись против таких акций. Но все это полностью относится и к евреям; так, например, сегодня немало евреев самым решительным образом выступает против агрессивной политики и идеологии международного сионизма. Кстати сказать, русские вообще впервые узнали об основах «сионистской политики» из изданной в 1869 году в Вильне евреем Я. А. Брафманом – между прочим, дедом (по материнской линии) одного из выдающихся русских поэтов XX века Владислава Ходасевича (1886–1939) – «Книги Кагала», за которую сионисты присвоили ему титул «ренегата» и которую многократно пытались опровергнуть. Повторю еще раз, что понятие (или, вернее, ярлык) «антисемитизм» имеет в виду враждебность к евреям как к этносу и, значит, к любому и каждому представителю данного этноса. Однако к «антисемитам», как правило, причисляют всех, кто говорит о какихлибо «негативных» фактах и явлениях , связанных с деятельностью тех или иных евреев. И это, без сомнения, заведомая ложь и клевета. Так, скажем, сегодня господствует критическое или даже предельно критическое отношение к Октябрьской революции. И поэтому достаточно только упомянуть о громадной роли, которую играли в этой революции евреи, чтобы тебя зачислили в «антисемиты». Обычно это обвинение сопровождается совершенно ложным заверением, чтоде роль евреев в революции вовсе не была столь уж значительной. Существует, однако, масса свидетельств, принадлежащих заведомо авторитетным наблюдателям, которых, вопервых, никак невозможно причислить к «антисемитам», и которые, вовторых, говорят о гигантской роли евреев в Российской революции как о всецело положительном явлении. Так, например, Герберт Уэллс, посетивший Россию в 1920 году, писал, что во главе революции он увидел молодых людей, отринувших «привычную русскую непрактичность и научившихся доводить дело до конца. У них был одинаковый образ мыслей, одни и те же смелые идеи, их вдохновляло видение революции, которая принесет человечеству справедливость и счастье. Эти молодые люди и составляют движущую силу большевизма. Многие из них – евреи», хотя, оговаривает Уэллс, «некоторые из самых видных большевиков вовсе не евреи, а светловолосые северяне. У Ленина… татарский тип лица, и он, безусловно, не еврей»360 (калмыцкие «гены» в самом деле заслонили в облике Ленина наследие его еврейских предков). Уэллс нисколько не погрешил против правды, сказав, что всего лишь «некоторые из самых видных большевиков» были «северянами», под каковыми надо понимать, очевидно, не только русских, но и занимавших важное место в руководстве прибалтов, поляков, финнов и т. п. Что же касается колоссальной роли евреев, то для ее «обнаружения» достаточно перечислить самыхсамых видных большевиков, представлявших наивысший уровень революционной власти: Ленин (по материнской линии Бланк), Троцкий (Бронштейн), Зиновьев (Радомышельский), Каменев (Розенфельд), Свердлов; в один ряд с ними можно поставить только Сталина (Джугашвили) и Бухарина. Итак, изложены совершенно неоспоримые факты. Но абсолютно ясно, что это изложение будет квалифицировано в определенных кругах как инсинуация «махрового антисемита». И вот с этим нельзя, даже недопустимо соглашаться, ибо в противном случае мы вообще лишаемся возможности понять, да и просто изучать историю России и, более того, мира в целом. Проблема, о которой идет речь, со всей остротой встает уже при обращении к эпохе возникновения христианства. Глубокое осмысление того, что совершилось тогда в еврейском народе, дано в работе уже не раз упомянутой Н. В. Пигулевской, – работе, созданной в 1923 году, но опубликованной только через полстолетия с лишним (!). Главными врагами Христа, добившимися в конце концов его казни, были, как известно, фарисеи (слово происходит от арамейского «отделившиеся») – представители социальнорелигиозного течения, которых было тогда не столь уж много, 6000 человек, – но которые играли решающую роль в Иудее. «Фарисеи, – пишет Н. В. Пигулевская, – являлись партией, связанной с широкими кругами иудейских масс», но все же имелось «резкое расхождение народа и фарисеев в отношении к Иисусу… „Уверовал ли в Него кто из начальников или фарисеев, но только этот народ – невежда в законе – проклят он“, – говорили они»361 (фарисеи). Христос был казнен потому, что фарисеи опасались перехода народа на Его сторону. В Евангелии от Иоанна (12, 42) сказано даже, что «и из начальников многие уверовали в Него но ради фарисеев не исповедывали, чтобы не быть отлученными от синагоги». «Фарисеи же говорили между собою: видите ли, что не успеваете ничего? весь мир идет за Ним» (Иоанн, 12, 19). То есть речь шла об их боязни потерять власть над народом: «С этого дня положили убить Его» (там же, 53).362 «Кто составляет ту толпу, – задается вопросом Н. В. Пигулевская – которая теснится вокруг Иисуса, следует за ним в пустыню… и которую… называют „чернью“ и „грешниками“, за общение с которыми так упрекают Иисуса фарисеи» (цит. изд. с. 94). Сущность этих людей выражает значение употребляемого в Библии «термина amhaares, простирающегося только на еврейскую массу, еврейское простонародье, в противоположность языческим (то есть всем другим, кроме еврейского. – В.К. ) народам, именуемым goyim («гои» – В.К. ) … Буквальное значение слов amhaares есть «народ земли»…» (с. 98, 99). Та часть евреев, которая не относилась к amhаагеs, «составляла товарищества (hеber)», то есть если взять слово в единственном числе – уже упоминавшийся haber, член товарищества (с. 99), хабер (арабское хабр) – «товарищ». А об amhaares один из хаберов равви Елиезер говорит: «Если бы мы не были им нужны для торговых дел, они убили бы нас» (с. 100). В книгах хаберов выражено «общее презрение и пренебрежение к amhaares… Запрещается быть его попутчиком, не следует доверять ему тайны… „Не молись перед едой с amhaares“, что равносильно запрещению совместного вкушения пищи» (с. 103). Из среды фарисеев и, шире, хаберов вышло утверждение: «Ненависть человека amhaares (то есть из «народа земли». – В.К. ) к ученому больше, чем ненависть язычника к Израилю». Поэтому «равви Иоханан сказал, что человека из amhaares позволено порвать как рыбу. Равви Самуил сын Исаака сказал: И со спины его» (с. 107). Итак, фарисеи и – шире – хаберы («товарищи») воспринимали еврейских amhaares, «народ земли», чуть ли не как даже более чуждых и более опасных своих врагов, нежели сыны других народов, «гойи». Именно «народ земли» шел за ненавистным его убийцамфарисеям Иисусом Христом, который так заклеймил фарисеев: «Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего» (Иоанн, 8, 44). Поэтому недопустимо отождествлять «хаберов» (которые, в частности, как мы видим, пришли из Хорезма к хазарам и сумели встать во главе Каганата) с евреями как народом, как этносом. Хаберы – это определенный социальноидейный слой еврейского этноса, который ставит своей задачей экономическое, политическое и идеологическое господство и над еврейским, и над всеми другими «народами земли», – что так ярко выразилось в истории Хазарского каганата. Н. В. Пигулевская раскрыла противостояние иудейских «хаберов»«товарищей» и «народов земли» (в том числе и единокровного этим хаберам еврейского) на пути тщательного и глубокого исследования исторических источников. Но уместно напомнить, что, в сущности, о том же самом почти за полтора столетия до Н. В. Пигулевской сказал гениальный мыслитель Иммануил Кант (1724–1804), исходивший, конечно, не из фактической истории иудейства (она тогда и не была еще скольконибудь серьезно изучена), но из проникновенного понимания самой «идеологии» хаберов. В одном из главных и наиболее зрелых своих трактатов «Религия в пределах только разума» (1793) Кант, в частности, писал: «…без веры в будущую жизнь немыслима никакая религия… Едва ли можно сомневаться, что евреи так же, как и другие, даже самые грубые народы, не могли не иметь веры в будущую жизнь, а стало быть, должны были иметь свое небо и свой ад, ибо эта вера в силу всеобщих задатков человеческой природы сама собой навязывается каждому. Следовательно, наверняка преднамеренно (здесь и далее выделено самим Кантом. – В.К. ) было сделано то, что законодатель этого народа… не хотел иметь ни малейшего отношения к будущей жизни… он хотел основать только политическую, а не этическую общность… И, хотя вряд ли можно сомневаться также и в том, что евреи… создавали определенную религиозную веру, которую они присоединяли к артикулам своей статутарной (то есть сводящейся к чисто «политическим» установлениям. – В.К. ) веры, но все же первая никогда не входила в законодательство иудейства… оно отказало всему роду человеческому в общении, считая себя особым народом – избранником Иеговы, народом, который ненавидел все прочие народы и потому был ненавидим каждым из них».363 Как видим, Кант четко отграничивает то, что он назвал «законодательством иудейства» от евреев как народа. Впрочем, несмотря на это, нашлись «хаберы», которые обвинили одного из величайших и вместе с тем благороднейших творцов общечеловеческой мысли в «обосновании научного антисемитизма». Это выразилось, например, в статье «Кант» шестнадцатитомной «Еврейской энциклопедии», изданной в 1908–1913 годах в Петербурге. Правда, поскольку Кант являл собой давно уже канонизированного корифея мировой философии, об его «пороке» говорится более или менее осторожно, – скорее как о «беде», чем как о «вине» (о Достоевском, который тогда еще только обретал высшее всемирное признание, в этой энциклопедии «попросту» сказано, что онде «один из значительнейших выразителей русского антисемитизма»364): «…предрассудки, среди которых Кант вырос, как и та умственная атмосфера, в которой формулировались его религиознофилософские взгляды, лишили его по отношению к еврейству той объективности и того беспристрастия, которыми этот мыслитель отличался.365 Итак, Кант вообщето «отличался» объективностью и беспристрастием мысли, но ктото настроил его против иудейства… Ложь здесь не только в том, что Кант был более, чем ктолибо независим и свободен от давления «среды» и любых «авторитетов». В цитированном рассуждении заведомо и даже бессовестно искажена реальная ситуация; «бессовестно» потому, что в конце этой же самой энциклопедической статьи о Канте сообщается: «Кант находился в постоянной переписке с целым рядом выдающихся еврейских мыслителей; особенно интересна его переписка с Мендельсоном… Впоследствии, как выше было указано, Кант совершенно иначе относился к еврейству» (стлб. 249), – то есть у Канта как раз не было никаких изначальных «предрассудков» в отношении иудейства. И действительно, Кант (к которому Мозес Мендельсон еще в 1760х годах обратился письменно, а позднее приехал к нему в Кенигсберг) в течение долгого времени относился к Мендельсону и целой группе его коллегхаберов предельно доброжелательно. Однако, глубоко изучив их «программу», он стал воспринимать ее все более критически (ср., например, его замечания об изданном в 1783 году трактате Мендельсона «Иерусалим, или О религиозной власти и иудействе»; весьма многозначительна здесь вынесенная уже в само заглавие трактата «религиозная власть»). Словом, речь должна идти вовсе не о какихто «предрассудках» и неудовлетворительной «умственной атмосфере», но о проникновенном понимании проблемы, достигнутом Иммануилом Кантом, несмотря даже на отсутствие в его время серьезной разработки истории иудейства. И, в конце концов, както даже нелепо, отмечая общепризнанную объективность и беспристрастие мысли Канта, утверждать, что, обратившись к «еврейскому вопросу», его разум вдруг почемуто оказался «лишенным» этих присущих ему более чем какомулибо мыслителю качеств… Как уже было отмечено, «Еврейская энциклопедия» не решилась в прямой и грубой форме «заклеймить» Канта в качестве «антисемита» – то есть ненавистника целого народа. И все же по существу это было сделано, ибо в цитируемой статье «Кант» утверждается, что защитники иудейства стремились «отразить нападки со стороны научного антисемитизма 80х годов, вдохновляемого идеями Шопенгауэра и Гартмана (Эдуард Гартман, 1842–1906; видный немецкий философ – В.К. ), в свою очередь исходивших из критериев, выставленных некогда Кантом» (стлб. 249). Итак, Кант все же представлен как основоположник «научного антисемитизма», хотя, казалось бы, гораздо уместнее было бы постараться вникнуть в суждения, повторюсь, одного из не только наиболее гениальных, но и наиболее благородных мыслителей человечества и, далее, признать правоту – пусть хотя бы даже «относительную» – этих суждений. Но на это нет и намека. «Хаберы», увы, никак не могут этого сделать уже хотя бы потому, что любое покушение на их статус «избранников Иеговы» для них неприемлемо заранее, абсолютно, безоговорочно. Обвинения в «антисемитизме» – это постоянно применяемый и, к сожалению, в глазах множества доверчивых людей «безотказный» метод идеологической борьбы. Ну, в самом деле, как можно одобрять человека, который заведомо враждебно относится ко всем представителям данной национальности, в конечном счете будто бы даже отрицая сам ее право на существование? А именно этот смысл вкладывается в расхожее словечко «антисемитизм». Еще в 1970х годах «нелегальный» русский публицист Г. М. Шиманов просто и вместе с тем совершенно точно определил реальное, истинное значение этого словечка (его размышления о сей проблеме были опубликованы тогда в издающемся в Париже «Вестнике Русского христианского движения», в израильском журнале «Сион» и лишь много позднее в России – в «Нашем современнике», № 5 за 1992 год). Он показал, что определенные еврейские круги объявляют «антисемитскими» любые суждения и волеизъявления, которые по тем или иным причинам этим кругам «не нравятся», «огорчают» их… Необходимо оговорить, что и здесь речь идет отнюдь не о каждом еврее; можно бы, например, сослаться на множество выступлений еврейских авторов, признававших тяжкую вину перед Россией своих соплеменников, возглавлявших большевизм. Более того, Г. М. Шиманов приводит высказывания видного еврейского идеолога (близкого сподвижника одного из самых знаменитых деятелей этого круга – самого Мартина Бубера) – Ш. X. Бергмана, резко обвинявшего многих представителей германского еврейства, которые в 1910 – начале 1930х годов по сути дела «спровоцировали» нацистский переворот. Он писал, в частности, об издававшихся в Германии журналах, «со страниц которых евреи регулярно, словно инъекцию впрыскивают нигилизм и раздражение в кровь немецкого народа». Эта «роль» евреев «неизбежно внушала им ощущение превосходства, высокомерия по отношению к окружающему народу. Между тем ощущение это было совершенно безосновательное – ведь они на самом деле и существовалито благодаря физической и духовной деятельности других народов» (см. указ. изд., с. 170, 171). Но, увы, гораздо громче звучат голоса тех, кто навешивают ярлык «антисемитизма» на любого человека, который высказал нечто их «огорчившее». Так, например, в 1991 году были одновременно обвинены публично в «антисемитизме» два президента – господин Буш и товарищ Ельцин; первый за то, что сопротивлялся щедрому (10 млрд. долларов) финансированию США строительства еврейских поселений на оккупированных Израилем арабских землях, второй – за недостаточно резкую критику пресловутой – чисто мифической – «Памяти» во время его выступления в телемосте «МоскваВашингтон». В основе «мировосприятия», которое определяет такой подход к делу, лежит своего рода неукоснительное требование «хаберов» признать их исключительной, «богоизбранной» частью человечества; любые интересы и стремления остальных людей не имеют с этой точки зрения ровно никакого значения, и, если договаривать все до конца, – «остальные» люди как бы и вообще не являются людьми. И это с полной ясностью выражалось, в частности, в «теории и практике» иудаистского Хазарского каганата. Так, в письме каганбека Иосифа (середина Х века) о входящих в состав Хазарского каганата народах не единожды сказано следующее: «Они многочисленны, как песок, который на берегу моря» (с. 102). Это «сравнение» отнюдь не случайно: все не принадлежащие к хаберам всегда имели и имеют в их глазах не более существенное значение, чем песок или даже пыль – хотя бы речь шла даже и о еврейском населении. Поразительны, например, слова президента Всемирной сионистской организации (впоследствии – первого президента Государства Израиль) Хаима Вейцмана, произнесенные им на XX сионистском конгрессе, состоявшемся в 1937 году, когда стала очевидной вероятность грядущего уничтожения евреев гитлеровцами. Вейцман объявил, что ставит задачу спасти только «нужных» сионизму людей, сказав про остальных так: «Они – пыль, экономическая и моральная пыль в жестоком мире… Только молодая ветвь выживет… Они должны с этим согласиться»366 Эти слова приведены в книге «Жертвы Холокоста обвиняют. Документы и свидетельства о еврейских военных преступниках», составленной евреем (но не «хабером»!) М. Шонфельдом, который пишет о Вейцмане, БенГурионе и подобных деятелях, что с их точки зрения «еврейская кровь – хорошая смазка для колес еврейского национального государства» (там же). Разумеется, тот или иной народ в тех или иных условиях бывает вынужденным принести тяжкие человеческие жертвы. Но здесь речь идет не об этом, а о заранее принятом решении считать большинство еврейского населения Европы «экономической и моральной пылью». Заявление Вейцмана отнюдь не было только «теоретической» постановкой вопроса: оно стало, в сущности, обязательной инструкцией для его единомышленников. Об этом со всей ясностью свидетельствуют, например, опубликованные в 1974 году в Праге высказывания из дневника за 1942–1943 годы, который вел начальник Управления по делам молодежи Еврейского совета старейшин в созданном нацистами гетто в чешском городе Терезине – Эгон (Гонда) Редлих. Он, помимо прочего, участвовал в решении вопроса о том, каких из попавших в Терезин евреев следует передать в руки нацистов для отправки в лагеря уничтожения… 15 марта 1942 года Редлих сетует: «Исключение хаверим (т. е. хаберовтоварищей. – В.К. ) из списков (на отправку в нацистский лагерь. – В.К. ) – трудное и ответственное дело». 25 апреля 1942 года: «Одна хаверим написала, что мы недостаточно стараемся для наших хаверим».367 27 декабря 1942 года: «Ассимилированных чешских иудеохристиан включали в списки на отправку вместе со всеми их родственниками, в том числе с детьми, поскольку те тоже принадлежали к отмершей, ассимилированной ветви („отмершая ветвь“, по определению Вейцмана, – это „пыль“. – В.К. ). Два христианских (то есть из крещеных евреев. – В.К. ) ребенка катались на санках. Одна еврейка сказала, когда увидела этих детей на санках: «Им живется лучше, чем нашим детям». Она права, и я принимаю ее упрек». Но все же: «Вопрос терпимости велик и жгуч. Имеем ли мы право отвергать когонибудь только и только по политическим и религиозныь мотивам? Разве иудеохристианин не способен быть, например, поваром или чиновником (то есть приносить определенную пользу хаберам – В.К. )? Разве он виноват в том, что покинул еврейство (потому что его крестили когдато, когда он был младенцем)?» (с. 79). Но Редлих умел подавить эти свои колебания; в мае 1943 года он записал: «Руководство наше опасается, как бы его не заподозрили в нетерпимости (имеется в виду нетерпимость к тем, кто не принадлежит к «хаверим». – В.К. ). Но руководству нужна сила, а не страх. И страх быть заподозренным в нетерпимости – это только страх, только слабость» (с. 7). И в конечном счете «хаверим» всегда «отправляли вместо себя представителей отмерших ветвей» (с. 73), к которым причислялись, разумеется, не только евреи, принявшие христианство (этих отправляли в самую первую очередь), но и все не принадлежащие к «хаверим». Таким образом, «программа», сформулированная в 1937 году Вейцманом, неукоснительно выполнялась в чешском Терезине, – как, конечно, и во всех других местах, – хотя дело шло о еврейском населении Европы. Но если даже не принадлежащие к сонму хаберов евреи квалифицируются как «пыль», что уж там говорить о других народах… Приведенные документы и свидетельства из новейшей истории должны помочь яснее понять отделенную от нас тысячелетием историческую реальность Хазарского каганата. * * * Одно из существеннейших выражений политики Каганата по отношению к Руси – походы русского войска на Византию, которые совершались, как это становится все более несомненно, под диктатом хазарских властителей. Вся история Руси подтверждает, что ее агрессивные нападения на Византию явно шли вразрез со всеми ее коренными интересами – от экономических до духовных. Об этом убедительно свидетельствует позднейший (после разгрома Каганата Святославом в 960х годах) характер отношений Византии и Руси. Наиболее значительный современный исследователь этих отношений, Г. Г. Литаврин говорит о ситуации, сложившейся к концу X века: «Ни с каким другим независимым государством Европы Византия не была тогда столь связана, как с Русью. Обе правящие династии были связаны тесными родственными узами. С согласия Владимира русский шеститысячный корпус остался на императорской службе и стал постоянной боевой единицей византийского войска. В Византии сложились два центра, к которым тяготели… русские… Одним из них стал русский монастырь на Афоне, основанный, повидимому, на рубеже X–XI в… Гораздо большую роль играл русский центр в столице империи. Здесь создалось своеобразное землячество, объединявшее не только купцов и дипломатов, но и военных, служивших в византийском войске, паломников, путешественников, духовных лиц. Русская колония в столице империи была, по всей вероятности, многочисленной и составляла, с точки зрения византийских государственных деятелей, определенную политическую и военную силу». Русских «приблизил к своей особе родной брат русской княгини Анны (супруги Владимира Святославича – В.К. ) Константин VIII. С ними он решал важнейшие вопросы, возводил их в высокие достоинства и щедро награждал». С другой стороны, и «на Руси, прежде всего в Киеве, в свою очередь, появилось греческое население: штат греческого митрополита, возглавившего русскую православную церковь, византийские архитекторы, живописцы, мозаичисты, стеклоделы, певчие».368 Эти дружественные взаимоотношения, полностью определившиеся в 980х годах, сохранялись в продолжение почти полутысячелетия (!) – до захвата Константинополя турками в 1453 году; впрочем, теснейшая связь русской Церкви с Константинопольской патриархией сохранилась и после этого, – не говоря уже о много значившем браке Ивана III (1472 год) с племянницей последнего византийского императора Константина XI Софией Палеолог. Ктолибо может возразить, что все это было целиком обусловлено официальным принятием Русью христианства «из рук» Византии в 988 году. Но, как уже показано выше, сам этот акт имел более чем вековую – с 860х годов – предысторию. Кроме того, столь же длительны опыты военных, экономических, политических связей, с полной ясностью воплотившиеся в дошедших до нас руссковизантийских договорах. Совершенно очевидна самая настоятельная устремленность к теснейшему союзу с Империей уже в деятельности княгини Ольги – начиная с 946 года (к чему мы еще вернемся). И, наконец, никак нельзя не учитывать того непреложного факта, что в былинном эпосе (да и в русском народном сознании вообще) ЦарьградКонстантинополь предстает именно и только как нераздельно связанное содружеством и даже родством с Русью место на земле… К великому сожалению, во множестве работ историков преобладала тенденция всячески «ухудшать» и «обострять» взаимоотношения Руси и Византии (о причинах этого уже шла речь). Вместе с тем в самое последнее время, слава Богу, появились исследования, выяснившие действительный ход и смысл тех событий X–XII веков, которые необоснованно истолковывались до сих пор как столкновения Киева и Константинополя. Речь идет о походе Святослава в 968 году, об осаде и взятии Владимиром Святославичем византийского Херсонеса (Корсуня) в период официального принятия Русью христианства, о походе сына Ярослава Мудрого Владимира в Константинополь в 1043 году и, наконец, о вторжении в Византию в 1116 году войск, посланных Владимиром Мономахом. Подробно об этих событиях мы еще будем говорить; здесь же достаточно сообщить, что, как выяснено в новейших работах, все эти походы были направлены не против Византни как таковой, а против вполне определенных конкретных сил в Империи, боровшихся с той византийской властью, которую на Руси считали законной. Дело в том, что в истории Византии было множество внутренних конфликтов, жестоких войн за власть между теми или иными «претендентами». И когда (начиная с времен святой Ольги) Русь вошла в теснейший союз с Империей, она не раз достаточно весомо выступала с поддержкой какойлибо из борющихся за власть сторон, – о чем в последние годы со всей основательностью сказали Г. Г. Литаврин, А. Поппэ и другие исследователи руссковизантийских отношений. Но до начала правления святой Ольги русское войско действительно совершило агрессивные походы на Византию. О первом из них, состоявшемся в 860 году, при Аскольде, уже более или менее подробно говорилось. Сам по себе факт немедленно, в том же 860 году отправленного императором Михаилом III и патриархом Фотием посольства Кирилла и Мефодия к хазарскому кагану ясно говорит о том, кто был инициатором и организатором похода Руси. После поражения Аскольда был установлен мир с Византией, и в 866–867 годах определенная часть русских (и, возможно, сам Аскольд) крестилась. Но затем Хазарский каганат, очевидно, снова установил свое господство над южной и срединной Русью и превратил Аскольда в своего вассала, так как пришедший позднее с Севера (согласно летописи – в 882 году) Олег свергает Аскольда, заново освобождает часть русских племен от хазарской дани и непосредственно воюет с хазарами (по свидетельству Архангелогородского летописца). Однако позднее, на рубеже 930–940х годов, Русь снова потерпела поражение от Каганата (о чем еще будет сказано подробно). Один из наиболее выдающихся арабских географов и историков Х века Масуди, который был близко знаком с ситуацией в Хазарском каганате, писал в 943 году: «Русы… служат в войске царя (хазарского. – В.К. ) и являются его слугами».369 Это сообщение иногда истолковывают в том смысле, что речь идет только о «русах», находившихся тогда в столице Каганата, Итиле. Но виднейший исследователь арабских источников А. П. Ковалевский основательно писал, что в сообщении Масуди «имеется в виду вся область, на которую распространяется власть хазарского кагана. А в первой половине Х в. власть эта простиралась до бассейнов рек Днепра (и, в частности, самого Киева. – В.К. ) и Оки… альМасуди… имел в виду вообще восточных славян. Это подтверждается дальнейшим рассказом».370 Между прочим, как бы объясняя необходимость «использования» хазарами военной силы русов, Масуди сообщает: «Хазарский царь не имел морских судов, и его люди не умели обращаться с ними» (там же, с.200). Из подвластных Каганату народов только русские имели настоящий флот, который был способен осаждать Константинополь, а также мусульманские государства на побережье Каспийского моря, с которыми Каганат воевал начиная с 901 года и не раз терпел поражения. Не менее важно было и то обстоятельство, что, заставляя Русь нападать на Византию и государства прикаспийских мусульман, хозяева Каганата сами далеко не всегда вступали в открытый конфликт с этими государствами. Это ясно видно из рассказа Масуди о походе русов на Каспий в 910х годах. Он сообщает, что войско Руси на пятистах судах прибыло по Черному морю к Керченскому проливу, дабы через Азовское море войти в Дон, а затем переволочь суда на Волгу и попасть, наконец, в Каспийское море. У Керченского пролива, писал Масуди, «находятся хорошо снаряженные люди хазарского царя. Их задача – оказывать сопротивление каждому, кто идет с этого (Черного. – В.К. ) моря».371 Однако в данном случае царь почемуто «разрешил им совершить это беззаконие» (не забудем, что Масуди – мусульманин и его возмущает этот поход), и воины Руси «добрались до Хазарской реки (Волги), по которой они спустились до города Атиль и, пройдя мимо него, достигли устья, где река впадает в Хазарское (Каспийское. – В.К. ) море… Суда русов разбрелись по морю и совершили нападения на Гилян, Дейлем, Табаристан, Абаскун» (с. 199; имеются в виду мусульманские государства). Масуди, основываясь, без сомнения, на «официальной» хазарской версии, излагает дело таким образом, что правитель Каганата будто бы вынужден был «уступить» требованию русов и позволил им миновать не только прочную заставу у Керченского пролива, но даже свою мощнейшую в военном отношении столицу Итиль (Атиль). Когда же затем «ларисийцы (наемная хазарская гвардия из хорезмийцев. – В.К. ) и другие мусульмане царства (Хазарского. – В.К. ) узнали о том, что натворили русы… сказали царю: «Предоставь нам расправиться с этими людьми, которые напали на наших мусульманских братьев, пролили их кровь и полонили женщин и детей». Царь не мог им помешать, но послал предупредить русов, что мусульмане решили воевать с ними. Мусульмане собрали войско и спустились (из Итиля – В.К. ) вниз по реке… Битва между ними длилась три дня, и Аллах даровал победу мусульманам. Русы были преданы мечу, убиты и утоплены…».372 Из этого рассказа недвусмысленно явствует, что правители Каганата, мобилизовав все свои силы, имели полную возможность не пропустить войско Руси в Каспийское море, – раз уж одна только мусульманская часть населения Каганата сумела потом уничтожить это войско. Поскольку хазарские правители были кровно заинтересованы в ослаблении прикаспийских мусульманских государств, с которыми они недавно безуспешно воевали и которые вредили им на одном из важнейших торговых путей через Каспий, есть все основания прийти к выводу, что Каганат на деле не просто «разрешил» русскому войску пройти на Каспий мимо своей столицы, но сам призвал Русь это сделать. Как известно, Русь через три десятилетия, в 943 году, совершила еще один поход в Закавказье, на города расположенных там мусульманских государств, – прежде всего город Бердаа (ныне Барда в Азербайджане). Автор ряда содержательных работ о руссковизантийских и русскохазарских отношениях в Х веке, Н. Я. Половой, убедительно доказал, что этот поход Руси был совершен под диктатом Хазарского каганата. «Несомненно, – пишет он, – что разгром Бердаа… был прежде всего выгоден хазарам», которые, «не пролив ни одной капли крови, наносили такие страшные удары мусульманам Каспия, от которых те долго не могли оправиться. Таким образом, анализ русскоарабскохазарских отношений на Каспии показывает, что русские, очередной задачей которых являлось уничтожение Хазарского каганата как государства, сами укрепляли его, нанося тяжкие удары злейшим врагам Хазарии». Полемизируя с некоторыми предшествующими работами, Н. Я. Половой, опираясь на достоверные источники, отмечает, в частности, что «хазары не только не препятствовали походу (Руси. – В.К. ) на Бердаа, но даже участвовали в нем». Исследователь приводит многозначительные слова Масуди о том, что «царь хазарский не имеет судов и его люди непривычны к ним; в противном случае мусульмане были бы в великой опасности с его стороны». На суше путь в Закавказье преграждала неприступная крепость Дербента, но русские, как сообщается в одном из источников, не сумев «пробиться через Дербент, отправились в море на судах и совершили нападение».373 Итак, арабские сведения о походах Руси в мусульманское Закавказье, к границам Ирана дают возможность с должной ясностью понять, что коварным инициатором этих походов был Хазарский каганат. Но то же самое, без сомнения, следует сказать и о походах Руси на христианскую Византию. Как уже было упомянуто, около 825 года Хазарский каганат, где за четверть или треть века до того утвердилось господство иудаизма, сумел захватить Киев и обложить данью полян и другие племена южной и срединной Руси. Дань взималась, в частности, деньгами, поименованными в двух местах «Повести временных лет» различно: «имаху (взимали) по беле» и «дали по щелягу». Но и в том и в другом случаях имеется в виду серебряная («белого» цвета) монета, только названа она сначала порусски, а затем поеврейски (шелаг – белый); это лишний раз свидетельствует о том, кто именно взимал дань.374 В середине IX века призванный из северной Руси Аскольд овладел Киевом, но вскоре, очевидно, потерпел поражение от прекрасно вооруженных и обученных полчищ Каганата и стал в сущности не самостоятельным киевским правителем, а (как сказано в молитве патриарха Филофея) «воеводой кагана». Если какихнибудь полвека назад князь Кий побывал в Константинополе во главе миролюбивого посольства (у нас нет основания усомниться в достоверности этого сообщения «Повести временных лет»), то Аскольд вынужден был совершить неожиданное агрессивное нападение на византийскую столицу, хотя Империя ничем не «провоцировала» Русь. Виднейший современный историквизантолог Г. Г. Литаврин писал, что «трудности контактов между русскими и византийцами, вызываемые удаленностью их государственных границ, в известной мере компенсировались редко учитываемой (это важно осознать! – В.К. ) спецификой политических отношений этих стран. Интерес к византийской культуре в древнерусском обществе никогда не осложнялся угрозой непосредственной агрессии со стороны Византни… атрибуты византийской цивилизации никогда не приобретали на Руси значения символа иноземного угнетения…».375 Этот – вообщето совершенно бесспорный – факт тем не менее действительно крайне редко «учитывается». Поскольку Русь при Аскольде и позже совершала грозные походы на Византию, многие историки – сознательно либо даже бессознательно – стремились както «оправдать» своих далеких предков и прямо говорили или хотя бы намекали на некую будто бы имевшую место тяжкую угрозу Руси со стороны Византии. Этот мотив так или иначе присутствует в огромной массе сочинений о древнерусской истории. На деле же никакой реальной «византийской опасности» не существовало и более того – в сознании людей тогдашней Руси не могла возникнуть мысль о подобной опасности. Об этом, например, ясно свидетельствует мир былинного эпоса, где Царьград предстает всегда как своего рода старший брат Киева, его надежда и опора, а нередко и как город, который богатыри считают честью защитить от врагов. Весьма эрудированный историк И. У. Будовниц справедливо подчеркивал, что «ни в одном русском источнике… нет и намека на то, будто империя (Византийская. – В.К. ) посягала на политическую самостоятельность Руси».376 Попытки историков «опорочить» Византию объясняются, правда, не только их стремлением както оправдать агрессивные походы русских князей, но и другой причиной. Хорошо известно, что в Западной Европе с давних пор господствовало враждебное отношение к Византии и безоговорочно негативная оценка ее истории; здесь, кстати, также имела место попытка «оправдания» крайне жестоких атак на Византию, совершенных западноевропейскими крестоносцами. Но гораздо важнее другое. Западноевропейские идеологи издавна привыкли осознавать Запад как своего рода единственный во всем мире субъект истории, которуюде творят только его народы, а остальные страны выступают лишь как объекты приложения западноевропейской воли и силы. Все это прекрасно раскрыто уже в историософских сочинениях Тютчева. Сей «европоцентризм» определяет, в частности, западные представления об истории и культуре Византии. Резко критическое отношение к Византии рано стало господствующим на Западе и во многом объясняется тем, что в ней видели реального «конкурента» западноевропейского мира (позднее точно так же и по той же причине – Запад стал относиться к России). И, как ни печально (и даже в сущности постыдно!), начиная с XVIII века, когда Россия многое «заимствовала» у Запада, большинство русских идеологов «подчинилось» лишенному всякой объективности западноевропейскому отношению к Византии; в частности, российские историки стали «доказывать», что Византия якобы проявляла различные агрессивные намерения в отношении Руси, хотя это отнюдь не соответствовало действительности, ибо как раз напротив, Русь совершила в 860–940х годах ничем не «спровоцированные» атаки на Константинополь. Большинство историков, увы, одобряло или даже воспевало эти атаки. При этом господствовало мнение, что русская летопись якобы также их восхваляла. А. В. Карташев, понимавший «неоправданность нападений Руси на Византию, писал вместе с тем, что эти походы «раздуваются в казенной летописи как бы в нечто героическое, но получается отталкивающая картина диких разрушений и грабительских погромов».377 Как ни странно, А, В. Карташев не сумел увидеть, что и в летописи, по существу, нет героизации этих походов. Так, о событии 860 года летописец говорит: «много убийство крестьяном створиша» и едва ли не радуется, что в результате погружения в море «скути» (полы) ризы Богородицы «буря воста с ветром, и… безбожных Руси корабля смяте, и к берегу приверже, и изби я». Или о походе Олега: «много зла творяху русь греком». И опятьтаки почти одобрительно повествует летопись о том, как корабли Руси были сожжены «греческим огнем»: «И бысть видети страшно чюдо. Русь же видяще пламень, вметахуся в воду морьскую, хотяще убрести». Словом, в «воспевании» атак на Константинополь повинны позднейшие «антивизантийски» настроенные историки, а не древние летописцы. И А. В. Карташев выступил, в сущности, против интерпретации летописных сообщений в позднейшей историографии. Но наиболее важен, конечно, тот факт, что нападения на Византию явно шли вразрез с историческим настоящим и будущим Руси. И походы в период 860–940х годов были совершены, очевидно, под диктатом Хазарского каганата, движимого непримиримой враждой к христианской империи. Нельзя не сказать еще о том, что многие историки пытались и пытаются истолковать походы Руси на Византию при Аскольде и позже как своего рода «дипломатические» акции: задача этих походов заключалась будто бы в том, чтобы добиться установления весьма ценных и даже необходимых для Руси дипломатических отношений с Константинополем. Достижение этой цели и выражалось, мол, в заключении всем известных руссковизантийских договоров. Однако по меньшей мере странно усматривать стремление к такой цели в тех крайне жестоких, даже зверских действиях войска Руси в Византии, о которых подробно говорилось выше; убийства женщин и детей и даже животных, распятие священников и сожжение храмов и т. п. Во всем этом явно выражалась «инициатива» Хазарского каганата, и поистине абсурдно полагать, что подобные акции вдохновлялись задачей достижения «договорных» отношений с Византией… Едва ли можно сомневаться в том, что договоры с Аскольдом, Олегом и Игорем заключались по воле Византийской империи, за плечами которой был шестисемивековой опыт фундаментальной внешней политики в огромном регионе; отбив атаки Руси, именно Византия в целях предотвращения новых нападений стремилась установить с Русью отношения, так или иначе выгодные последней, и, более того, вступить с ней в военный союз, направленный против побудившего Русь к агрессии Хазарского каганата. Это вполне убедительно показал недавно А. Н. Сахаров, анализируя руссковизантийский договор 944 года. Речь идет о том месте договора, где определяется политика Руси в «Корсунской стране» – то есть в Крыму и Северном Причерноморье. «Князю русскому» предлагается следующее: «…да воюеть на тех странах, и та страна не покаряется вам, и тогда, аще просит вои (воинов) у нас князь Руский да воюеть, да дам ему, елико ему будет требе» (сколько ему будет нужно). Историк говорит об этом: «…страна, против которой собираются вести войну русы, не названа… Но думается, что и Игорь, и Роман I Лакапин (тогдашний император. – В.К. ), и русские и византийские дипломаты отлично знали, о ком идет речь… Все говорит за то, что именно Хазарский каганат имеет в виду руссковизантийский договор 944 года в качестве той «страны», против которой Константинополь готов помочь Руси войском… военный союз против Хазарии и ее друзей – таково содержание этих статей договора 944 года».378 Но, как еще будет показано, и предшествующие походы Киева на Константинополь в конечном счете «оборачивались» заключением союза Руси с Византией, – союза, который закономерно был направлен против непримиримого врага христианской Империи. Однако Хазарский каганат мощным военным давлением379 заставлял Русь нарушать подписанные договоры. Так, император Иоанн Цимисхий говорил Святославу: «Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Игоря, который презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском…» И в высшей степени показательно и закономерно, что после разгрома Хазарского каганата Святославом в 960х годах русские уже никогда не совершали прямой агрессии против Византийской империи. Тут, как уже отмечено, у многих возникнут недоумения и возражения, ибо известно, что и Святослав вскоре после разгрома Каганата воевал в Византии, и его сын Владимир осадил и захватил принадлежавший Империи Херсонес в Крыму, и Ярослав Мудрый отправил в 1043 году своего старшего сына Владимира на Константинополь, и, наконец, Владимир Мономах (кстати, внук византийского императора!) в 1116 году послал к границам Империи войско во главе с сыном – правда, уже не старшим, а одним из младших – Вячеславом (повидимому, этому походу не придавали первостепенного значения). Однако, как уже сказано, к настоящему времени вполне достоверно установлено, что все эти русские походы были направлены не против Византийской империи как таковой; они предпринимались в периоды, когда имел место конфликт, раскол внутри самой Империи с целью поддержать ту или иную сипу, того или иного претендента на власть, которого на Руси рассматривали как законного. И русское войско призывалось изнутри Византийской империи. Ложное толкование этих походов как агрессивных атак Руси против Империи сложилось в XVIII–XIX веках, ибо (о чем не раз упоминалось выше) для послепетровской эпохи характерно негативное восприятие Византии и, соответственно, всяческое преувеличение и заострение ее конфликтов с Русью. Но к этому мы еще вернемся; теперь же надо осветить одну из сторон проблемы изучения противоборства Руси и Хазарского каганата. * * * Дело в том, что в некоторых современных сочинениях, затрагивающих эту проблему, она истолковывается заведомо тенденциозно: такова, например, уже упомянутая выше книга В. Я. Петрухина «Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков», изданная в 1995 году массовым по нынешним меркам тиражом 15 тысяч экземпляров. В книге содержится немало верных и к тому же нестандартных суждений о древней истории Руси, однако авторская трактовка «хазарской проблемы» именно заведомо тенденциозна, ибо многие исторические факты, о которых сообщается в самой книге В. Я. Петрухина, явно опровергают его же собственные общие положения. Отметив наличие в историографии «полярных оценок» роли хазар в русской истории, В. Я. Петрухин утверждает, что «советская историография периода борьбы с космополитизмом (то есть периода конца 1940 – начала 1950х годов. – В.К. ) усугубила эту ситуацию… особенно в работах Б. А. Рыбакова… Хазарскому каганату… была отведена функция мелкого паразитического ханства, сдерживающего рост прогрессивного Древнерусского государства. Исконная Русь – богатырский народ… превозмог эти напасти, разгромив хазар (эта фраза проникнута очевидной – хотя и не очень понятной, поскольку богатырский эпос ведь и в самом деле был создан, – иронией. – В.К. ). В возросшей на основе этой традиции литературе… Хазария приобретает черты… носителя «ига», более страшного, чем татарское (ср. недавнюю дискуссию в журнале «Вопросы литературы»)… Ситуация начинает меняться ныне, с возвратом к традиционным для истории и углубленным методам источниковедения (см. из последних работ книгу А. П. Новосельпева, 1990 и др.)» (с. 83–84). В какую же сторону, по мнению В. Я. Петрухина, меняется теперь «ситуация» в историографии? А вот в какую: «Можно считать провидческим, – возглашает В. Я. Петрухин, – взгляд В. О. Ключевского на „хазарское иго“, как на отношения, способствовавшие развитию экономики славян… ныне исследователи в целом согласны с В. О. Ключевским, что „хазарское иго“ способствовало расцвету славянской культуры в Среднем Поднепровье, так как славяне были избавлены от набегов степняков» (с. 86, 87–88). Если согласиться с последним «тезисом» В. Я. Петрухина, придется считать, что после разгрома Каганата, при Владимире Святом и Ярославе Мудром, культура Среднего Поднепровья, то есть прежде всего Киева, была уже менее способна к «расцвету»… Впрочем, пойдем по порядку, ибо буквально все приведенные положения В. Я. Петрухина искажают реальное положение вещей. В «период борьбы с космополитизмом» Б. А. Рыбаков действительно определял Хазарский каганат как «небольшое паразитарное государство», жившее только «за счет транзитной торговли». Но он вовсе не утверждал, что для его разгрома нужен был «богатырский народ» (хотя и считал народ Руси именно таковым); Б. А. Рыбаков даже обвинял автора «Повести временных лет» Нестора в своего рода фальсификации: «Нестор, создавая литературный образ Вещего Олега… должен был создать для него и подвиги, достойные той роли, которую придумал для него. Олег под пером Нестора… освобождает славянские племена от хазарской зависимости». И необходимо «очень осторожно отнестись к рассказу русской летописи начала XII в. об уплате дани хазарам». Б. А. Рыбаков пытался доказать, чтоде «Хазария в IХХ вв. была в силах лишь укреплять свою северозападную границу по Дону и не помышляла (даже! – В.К. ) о выходе в степи севернее Саркела»,380 – то есть хазарской крепости, расположенной почти в 1000 км (!) от Киева… Поэтому по меньшей мере странно только что приведенное высказывание В. Я. Петрухина, согласно которому представление о Каганате как о «носителе „ига“, более страшного, чем татарское», будто бы возросло на основе «традиции», заложенной «в период борьбы с космополитизмом», – «традиции», выразившейся «особенно в работах Б. А. Рыбакова». Дело обстоит как раз прямо противоположным образом. Ибо именно в позднейший «период», через десять лет после появления процитированных работ Б. А. Рыбакова, в 1962 году, был издан объемистый трактат видного историка и археолога М. И. Артамонова «История хазар» (имя его, кстати сказать, неоднократно упоминается – и во вполне «позитивном» плане – в книге В. Я. Петрухина), в котором решительно пересматривался взгляд Б. А. Рыбакова. М. И. Артамонов писал, в частности: «Б. А. Рыбаков, больше всего озабоченный тем, чтобы представить Хазарию незначительным ханством… особенно возмущен теми размерами хазарских владений, которые очерчены в письме царя (хазарского. – В.К. ) Иосифа… Однако вышеизложенные данные из истории хазар со всей убедительностью свидетельствуют, что Хазарский каганат был действительно огромной империей, обнимавшей почти всю южную половину Восточной Европы».381 Вместе с тем, писал далее М. И. Артамонов, «принятие иудейской религии было… роковым шагом. С этого времени… наступила эпоха посреднической торговли и паразитического обогащения правящей верхушки. Новое правительство справедливо не верило своему народу и держалось на копьях мусульманской гвардии. Талмудическая образованность не затрагивала массы, оставаясь привилегией немногих. С этого времени роль Хазарского каганата стала резко отрицательной… Самым могучим врагом иудейской Хазарии, – заключает М. И. Артамонов, – стала Киевская Русь, на пути экономического и политического развития которой она оказалась. Последствием столкновения было полное и окончательное уничтожение Хазарии… Впрочем, так же относились к воинствующему хазарскому иудаизму и другие связанные с хазарами народы… Необходимость бороться с эксплуататорами из Итиля стимулировала объединение… вокруг золотого стола Киевского, а это объединение, в свою очередь, создало возможность и перспективу для бурного роста не только русской государственности, но и древнерусской культуры» (с. 457–458), – в том числе богатырского эпоса; М. И. Артамонов отмечает: «В русском эпосе память о хазарах сохранилась в былинах о Козарине и Жидовине, необыкновенном великане, с которым сражаются Добрыня и Илья Муромец» (с. 446). Итак, если для В. Я. Петрухина неприемлема определенная «традиция» в понимании Хазарского каганата, он должен был бы видеть ее истоки не в кратких статьях Б. А. Рыбакова, написанных «в период борьбы с космополитизмом», но в обширнейшем (около 40 авт. листов!) трактате М. И. Артамонова, изданном в период так называемой «оттепели» (трактат был подписан в печать в 1961 году). Не исключено, впрочем, что В. Я. Петрухин «отвергает» и трактат М. И. Артамонова (хотя и упоминает не раз имя этого ученого – в отличие от имени Б. А. Рыбакова – без какихлибо нападок); в частности, для В. Я. Петрухина явно неприемлемо то определение Каганата как «паразитического» государства, которое дано М. И. Артамоновым (как и ранее Б. А. Рыбаковым). Но тут уж ничего не поделаешь. С. А. Плетнева, о работах которой вполне «положительно» упоминает В. Я. Петрухин, в своей изданной в 1986 году книге «Хазары» утверждает, что Каганат являл собой «типичное паразитирующее государство». В нем «большую роль играла… спекулятивная перепродажа… судя по археологическим данным, изменился даже характер ремесла… изготовлялись вещи, предназначенные для массовой продажи, сделанные небрежно; наспех».382 Чтобы убедиться в «паразитирующем» характере Каганата, достаточно, скажем, ознакомиться с тщательным исследованием (возможно, неизвестном В. Я. Петрухину) виднейшего знатока восточной нумизматики А. А. Быкова «Из истории денежного обращения в Хазарии в VIII–IX вв.».383 В этом исследовании доказано, что в Каганате изготовлялись арабские монеты – диргемы, которые, притом, чеканились весьма небрежно; точности в исполнении, как пишет А. А. Быков, «не придавали значения, лишь бы на первый взгляд северозападных (то есть прежде всего русских. – В.К. ) и северных (булгар и других волжских народов. – В.К. ) соседей хазар монета походила на привычные им арабские дирхемы, что служило для них первой гарантией качества». Вместе с тем, «на монетах был знак… который напоминал понимающим (то есть правящему в Каганате слою. – В.К. ) о происхождении монет» (с. 67). А. А. Быков показывает, что эти «монеты чеканились в Итиле, резиденции кагана и административном центре Каганата» (с. 68), и, значит, в этом государстве существовали, так сказать, фальшивомонетчики на высшем государственном уровне, хотя их продукция предназначалась не для выброса на «мировой рынок», а для использования среди населения, не обладающего знаниями, дающими возможность отличить подлинный диргем от поддельного (в частности, знанием арабского языка). Еврейский путешественник второй половины IX века Эльдад гаДанид, посетивший Северный Кавказ – то есть южную часть Хазарского каганата, – писал о своих живущих там одноплеменниках: «Они не имеют хлебопашцев и все покупают за деньги»,384 – то есть, надо полагать и за те же фальшивые диргемы… Впрочем, наиболее странно и даже нелепо выглядит суждение В. Я. Петрухина о том, чтоде «ныне исследователи в целом согласны с В. О. Ключевским», считавшим «хазарское иго» по сути дела благом для экономики и культуры Руси. Наш выдающийся историк в самом деле столетие назад в нескольких фразах выразил именно такое мнение. Однако сам он «хазарской проблемой» никогда не занимался и исходил из давних сочинений, в которых были сделаны только самые первые шаги в изучении этой проблемы. И едва ли найдутся сегодня в России специалисты по «хазарской проблеме», которые «согласны с В. О. Ключевским». В. Я. Петрухин неоднократно ссылается на работы двух таких специалистов – С. А. Плетневой и А. П. Новосельцева. Что касается первой из них, ее исследования достаточно широко цитировались мною выше, и совершенно ясно: она ни в коей мере не разделяет стародавнее мнение В. О. Ключевского. Приведу несколько положений из новейшей (изданной в 1996 году) работы А. П. Новосельцева: «…хазары представляли мощное политическое объединение, господствовавшее почти во всей Восточной Европе». Хазары «стремились полностью ликвидировать самостоятельность славянских земель… подчинив земли северян, полян, вятичей и радимичей, хазары тем самым уже прибрали к рукам Волжский путь… и даже побочные трассы, типа пути по Десне и Оке. А затем должна была наступить очередь и северных земель, с тем чтобы полностью подчинить себе и выходы к Балтике. Поэтому славяне, как и финны, были заинтересованы в свержении хазарского ига и с этой целью и заключали разного рода союзы со скандинавскими конунгами (А. П. Новосельцев там же отмечает, что «варяги… никаких завоеваний не делали: все, что нам известно, говорит скорее за то, что они утверждались в славянских землях как союзники местной знати…». – В.К. )… По сути дела, есть основания говорить о русскохазарской войне при Олеге…» Впоследствии «Святослав… разгромил войско хазарского кагана, занял столицу Хазарин… заставив хазарского кагана бежать в Хорезм».385 Стоит с удовлетворением отметить, что цитируемая работа А. П. Новосельцева вошла в качестве первого раздела в учебное пособие для российского студенчества. Как уже сказано, многие конкретные сведения, изложенные в книге В. Я. Петрухина, явно опровергают «обобщающие» тезисы автора. Объясняется это, надо думать, тем, что было бы както неприлично, рассуждая о хазарах, вообще игнорировать содержание работ, созданных специалистами. Вот хотя бы несколько характерных фрагментов из книги В. Я. Петрухина: «…призвание варяговруси славянами, кривичами и другими племенами Севера было вызвано хазарской угрозой» (с. 90; то есть Каганат к тому времени поработил Южную Русь и покушался на Северную); «поход на Царьград был выгоден Хазарии, и та терпела присутствие руси в Киеве» (с. 91; иначе бы хазары, очевидно, совсем изгнали бы «русь» из Киева!); «Олег овладевает хазарской податной территорией в Среднем Поднепровье», и «реакция со стороны хазар… не заставила себя ждать» (с. 92); «князь Руси Хпгу (это „другой“ Олег, правивший в 930х годах) был разбит хазарским военачальником Песахом, который, в свою очередь, направил русь на Константинополь, где Хлгу был разбит окончательно…» (с. 94); в середине Х века «славяне из Новгорода, Смоленска, Любеча, Чернигова и Вышгорода… сходятся в крепости Киева, называемой Самватас (видимо, еврейскохазарский ойконим)» (с. 96; ойконим – то есть название, имя поселения; крепость в Киеве, значит, принадлежала определенное время Каганату…) и т. д. и т. п. Эти (и другие) изложенные самим В. Я. Петрухиным сведения неопровержимо говорят о том, что с первых десятилетий IX (еще до «призвания варягов») и до 60х годов Х века шла постоянная и острейшая борьба Руси с Хазарским каганатом. И общее положение В. Я. Петрухина, согласно которому «хазарское иго» способствовало «расцвету славянской культуры», можно «принять» только в том смысле, что эта культура выковывалась в поистине богатырском противоборстве с мощным и изощренным врагом. «Изощренность» выражалась уже хотя бы в том, что Каганат умел подчинять своей воле немало различных этносов, из которых и слагалась его военная мощь. И нет ничего удивительного в том, что Русь не раз претерпела жестокие поражения в борьбе с Каганатом. Удивиться скорее можно тому, что столь юная государственность все же смогла победить… В. Я. Петрухин резко выступает против представления о том, что Хазарский каганат для Руси был «носителем „ига“, более страшного, чем татарское», явно имея в виду при этом мою опубликованную еще в 1988 году статью, в которой говорилось: «…хазарское иго было, без сомнения, более опасным для Руси, чем татаромонгольское, – в частности, потому, что Русь представляла собой только еще складывающуюся народность, государственность и культуру».386 И ведь в самом деле: когда через четыре столетия после хазар на Русь пришли монголы, она была уже гораздо более зрелой национальногосударственной реальностью, которую невозможно было столкнуть с ее собственного исторического пути. Правда, и в IXХ веках Русь, как доказывает исход противоборства с Хазарским каганатом, несла в себе громадную внутреннюю силу. Об этом свидетельствует не только конечное военное превосходство, но и тот факт, что Русь сумела «перетянуть» на свою сторону ряд «составных частей» Каганата, – например, многих хорезмийцев, внесших свой вклад в ее государственность и культуру. Так, договор Игоря с Византией в 944 году подписали, среди других знатных лиц, люди, носившие имена Сфанъдр, Фрастен, Фрутан, и, как утверждает специалист, это «явная передача иранских (то есть хорезмийских – В.К. ) имен Исфендиар, Ростом, Феридун».387 А среди героев русского богатырского эпоса – Михаил Козарин. Один из виднейших исследователей этого эпоса, В. Я. Пропп, писал, что былина о Козарине «принадлежит к числу наиболее архаических в русском эпосе… Родители Козарина глубоко ненавидят его… Ненависть эта настолько сильна, что родители хотят его погубить… Народ (сохранивший в памяти былину. – В.К. ) не может объяснить себе причин этой ненависти. Самая обычная причина состоит в том, что… его злые люди испортили… Мы должны предполагать наличие… более древних и более веских причин… Его имя – «Козарин»… несомненно когдато предполагало его хазарское происхождение».388 То есть этот герой ушел на Русь от своего «родаплемени» и стал одним из наиболее чтимых русских богатырей. В этом – одно из выражений «евразийской» природы Руси. В то же время Русь, без сомнения, твердо противостояла тому, что автор «Истории хазар» М. И. Артамонов определил (слова его приводились) как «воинствующий хазарский иудаизм». И борьбу мечом продолжала позднее борьба Словом. В свое время известный мыслитель Г. П. Федотов выразил глубокое удивление по поводу того, что в большинстве ранних творений русской письменности (XI – первая половина XII) присутствует противоиудаистская тема. Он писал, что у древнейших русских писателей «поражает то, что мы находим их поглощенными проблемой иудаизма. Они живут в противопоставлении Ветхого и Нового заветов, Закона и Благодати, Иудейской и Христианской Церквей. Это единственный предмет богословия, который подробно разбирается с никогда не ослабевающим вниманием…» В частности, Г. П. Федотова изумляло, что в творениях великого Кирилла Туровского множество «пространных выпадов против народа израильского. Ярко изображается жестоковыйность Израиля… это – не второстепенная, а главная тема большинства проповедей Кирилла. Подчеркивание этого приводит нас в замешательство, но мы помним о наличии той же склонности у Климента Смолятича. Это же мы увидим и у Илариона».389 «Замешательство» Г. П. Федотова обусловлено прежде всего тем, что он не имел скольконибудь ясного представления о длительном и жестоком противоборстве Руси с иудаистским Хазарским каганатом, ибо он в 1925 году покинул Россию, а тщательное и глубокое изучение истории Каганата началось позднее. Основываясь на этом изучении, видный филолог Л. П. Якубинский (1892–1943) смог уже в начале 1940х годов верно понять смысл созданного митрополитом Киевским Иларионом «Слова о законе и Благодати»: «…произведение Илариона… имеет конкретное историческое содержание… еще в начале XII в. в Киеве свежо воспоминание о том, что когдато хазары господствовали над русскими. Выступая против иудейства вообще, Иларион конкретно выступает против хазарского иудейства, против религии хазар, некогда властвовавших над Русью».390 В начале 1960х годов выдающийся историк М. Н. Тихомиров писал, что в «образной системе» творения Илариона воплощено «противопоставление Хазарского царства Киевской Руси. Иссохшее озеро – это Хазарской царство, где господствовала иудейская религия; наводнившийся источник – Русская земля. Прежние хазарские земли должны принадлежать Киевской Руси; Иларион и называет киевского князя Владимира Святославича «каганом» – титулом хазарского князя, трижды повторяя этот титул. Владимир Святославич в «Слове о законе и Благодати» не просто князь Киевский, он также и хазарский каган.391 Наконец, в изданной уже в наше время книге известный филолог и историк культуры В. Н. Топоров, цитируя недоуменные давние суждения историка И. И. Малышевского (1828–1897) о творении Илариона («Чисто отвлеченными догматическими интересами никак нельзя объяснить полемики против иудейства, проникающей „Слово“ от начала до конца. Полемика здесь так свежа и жива…»), раскрывает причину этой «свежести»: «При допущении живых контактов с иудейством в Киеве X–XI вв. прежде всего возникает вопрос об источниках иудейского элемента… В настоящее время не приходится сомневаться в его хазарском происхождении… В настоящее время… после ряда исследований вырисовывается такая ситуация в Киеве… в первой половине Х века… которая характеризуется наличием в городе хазарской администрации и хазарского гарнизона!392 Чрезвычайно показательно, что с конца XII и до конца XV века (когда к власти рвалась «ересь жидовствующих»), – то есть на целых три столетия! – противоиудаистская тема, как уже говорилось, почти полностью исчезает из русской литературы. Это достаточно весомое доказательство связи сей темы с противостоянием Хазарскому каганату и, затем, его «остаткам» в Тмуторокани в IX–XI вв. В заключение стоит сказать, что история этого противостояния вообще очень сложна и многозначна; в ней еще немало предстоит открыть и понять.
<< | >>
Источник: В. В. Кожинов. История Руси и русского Слова. 1999

Еще по теме Специальный экскурс: история Хазарии:

  1.                                                        II                                Сбивчивые мнения о Хазарах.—                          Пришлый турецкий элемент и туземный                      хазаро-черкесский. — Двойственный состав                          Аварского народа из Гуннов и Авар. —                              Отношения к Антам и Болгарам
  2. Экскурс Тезисы Беньямина о философии истории
  3.                                                                        V                              Специальные труды по начальной русской истории
  4. ДС.00 СПЕЦИАЛЬНОСТЬ «КЛИНИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ»: ОСНОВНЫЕ ДИСЦИПЛИНЫ; ОБЯЗАТЕЛЬНЫЕ ПРАКТИКУМЫ ПО СПЕЦИАЛЬНОСТИ; РЕНИНГИ И СУПЕРВИЗИЯ; РЕКОМЕНДУЕМЫЕ ДИСЦИПЛИНЫ СПЕЦИАЛИЗАЦИИ, УСТАНАВЛИВАЕМЫЕ ВУЗОМ (ФАКУЛЬТЕТОМ), ВКЛЮЧАЯ ДИСЦИПЛИНЫ ПО ВЫБОРУ СТУДЕНТОВ 3170 ОД.00 ОСНОВНЫЕ ДИСЦИПЛИНЫ СПЕЦИАЛЬНОСТИ 1630
  5. Глава 1 ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ ПСИХОЛОГО- ПЕДАГОГИЧЕСКИХ МЕТОДОВ ДИАГНОСТИКИ В СПЕЦИАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ
  6. ХАЗАРЫ
  7. 8. ВТОРЖЕНИЕ В ХАЗАРИЮ
  8. 26. В ГОСТЯХ У ХАЗАР
  9. ХАЗАРЫ НА ВИЗАНТИЙСКОМ ПРЕСТОЛЕ
  10. 39. ДРУЗЬЯ ОБНОВЛЕННОЙ ХАЗАРИИ
  11. 58. РАЗДЕЛ ХАЗАРИИ
  12. ХАЗАРИЯ
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История религии - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -