Развитие теории социального неравенства в период распада СССР

События конца 1980-х и начала 1990-х гг. двойственно сказались на отечественной социологии. Возможность писать что угодно и где угодно сопровождалась и прекращением бесплатного для авторов убыточной научной продукции издания их трудов, и исчезновением возможности проводить сбор информации практически беззатратно, с опорой на местную общественность. Государство дало интеллектуалам не только свободу творчества, но и свободу самим изыскивать источники существования. В этих новых обстоятельствах первоначально активизировались не столько опытные и знающие профессионалы, сколько более приспособленные к рыночному принципу «Все на продажу». Начался ажиотаж наспех проводимых опросов. Но все же, как и можно было предположить, преимущества не ограниченного цензурой и партийным прессингом творчества все больше стали сказываться и на качестве социологопублицистических опусов (доминировавших в первые годы), и на характере собственно научной продукции.

С 1987 г. социологи обратились к раскрытию «тайны» советской бюрократии. Многие из них еще и не читали трудов таких диссидентов, как М. Восленский. Первой из таких статей была получившая широкую известность работа В.Н. Шубкина [Шубкин, 1987]. Позднее своими размышлениями на тему бюрократии поделились многолетне опальные социологи во главе с Ю.А. Левадой. Причем их статью, что было весьма симптоматично, опубликовал теоретический орган КПСС журнал «Коммунист» [Гудков и др., 1988].

В том же году была написана изданная несколько позднее статья Л.В. Карпинского, в которой были подытожены ставшие широко распространенными мысли о нашей правящей элите. Приведем несколько выдержек: «Действительная тайна бюрократии заключена в том, что она является собственнической корпорацией. Мы долго держались мнения, будто бюрократия нами только управляет, но делает это плохо, неэффективно. Фактически же она нас — всех живущих в обществе и занятых какой-либо деятельностью присваивает и делает это по-своему хорошо, мастерски, по-своему виртуозно... в сущности, он (бюрократ. — О.Ш.) — ловкий, изворотливый, умелый предприниматель, энергично занятый своим бизнесом с помощью особых средств и во имя особого рода “прибыли”. ...Наша бюрократия получила вместе с государством неограниченный доступ к управлению экономикой и культурой, проникнув буквально во все сферы человеческой деятельности.

Собственность государства на средства производства, превращенная в групповую собственность на само государство ... вот фундаментальное основание бюрократии» [Карпинский, 1989, с. 360, 361,367].

Очевидно, что отсюда был недалек путь к пониманию сущности социальной природы советского общества, «секрета» его стратификации. Этот путь российские авторы проделали, к сожалению, без знакомства с трудами югославских коллег, бывших под строжайшим запретом для чтения, более того, даже критика их работ издавалась с грифом, запрещавшим свободное ознакомление с нею. Упомянем некоторые типичные суждения коллег из Югославии. Б. Хорват в книге «Политическая экономия социализма» (1982) попытался раскрыть природу советского этатистского (по его определению) общества. В этом обществе администраторы обладают той же властью, что и собственники при капитализме. Все внимание здесь обращено на усиление позиций власти. Идет процесс сверхразвития государственного аппарата. Вся политическая и экономическая власть сосредоточена в руках правящей политической организации [Horvard, 1982].

С. Стоянович предложил следующее объяснение сущности советской системы и ее классового устроения: «Поскольку капитализм, несомненно, конституирует общественную ценность с экономической доминантой, то парадигмой, ему соответствующей, является общественно-экономическая формация. С другой стороны, коммунистический этатизм принадлежит к семейству общественно-политических формаций. Досталинистский, сталинистский и постсталинистский этатизм представляет собой общественную целостность с политическим доминированием (как диахроническим, так и синхроническим). Здесь политическое доминирование приобретает форму структурного контроля одного класса (этатистского) над государством и, при помощи этого, над средствами производства. Однако эта парадигма общественно-политической формации есть уже, несомненно, вывернутая наизнанку марксистская парадигма, или, скорее, парадигма постмарксист- ская» [Стоянович, 1990, с. 148].

Вернемся на родную почву Именно в конце 1980-х — начале 1990-х гг. были предприняты попытки осмыслить природу уходящей социальной системы и особенности присущей ей социальной стратификации в контексте цивилизационного подхода и исторического опыта России.

В цикле статей Е. Старикова ([Стариков, 1990] и другие работы) был рассмотрен вопрос о двух основных типах возможного для России (в послеоктябрьский период) развития: 1)

западноевропейской модели, характеризуемой наличием независимых от государства субъектов собственности, развитым гражданским обществом и классовой структурой; 2)

модели со «своеобразными “азиатскими” чертами», характеризуемой слиянием властно-политических отношений с отношениями собственности, превращением государства в верховного собственника средств производства, социальной структурой неклассового типа, «ибо классообразующие признаки... как бы узурпируются, задаются всесильным государственным образованием».

По мнению Старикова, в 1929 г произошло отторжение западноевропейского пути развития. Он считал, что это предопределилось отходом от социализма, «при котором субъекты собственности находятся в рамках гражданского общества, а не всепроникающего государственного аппарата» [Стариков, 1990, с. 30]. Мы же полагаем, что слом собственнического демократического варианта развития произошел в связи с октябрьским переворотом и огосударствлением собственности в промышленности идругих базовых отраслях экономики. Государстве ннический социализм в любом варианте (включая нэповский) противопоказан западноевропейскому пути развития.

Стариков обосновывает социальную дифференциацию в советской системе различием позиций по отношению к распределительной системе: «Редистрибуция (перераспределение) слу жит структурообразующим основанием социальной дифференциации, рассекая все общество на две большие функциональные части: а) рядовые производители, создающие прибавочный продукт, и б) распорядители, изымающие и включающие его в ре- дистрибутивную сеть, выполняющую диспетчерские функции» [Там же, с. 31]. Интересны суждения этого автора о механизмах структурирования советского общества. В нем не действуют экономические классообразующие механизмы. «Их место занимают внеэкономические, административно-волевые механизмы, формирующие из... аморфной магмы искусственные сословия и фукциональные распределительно-корпоративные структуры (ведомственные, региональные и т.п.). Рыхлая магма атомизи- рованных индивидов сортируется по искуственным ячейкам» [Там же, с. 36].

В те же годы была предложена концепция стратификации советского общества как неклассового этакратического (см., в частности: [Ионин, Шкаратан, 1989, с. 426—447; Радаев, Шкаратан, 1991; Radaev, Shkaratan, 1992] и другие работы этих авторов). В следующей главе дано описание социального порядка и стратификационной иерархии обществ этого типа.

Сходные позиции (с учетом специфических черт исторического пути Венгрии) занял Мартин Сабо. Он отмечал, что «теперь лишь немногие продолжают утверждать,что в странах Центральной и Восточной Европы существовал социализм, т.е. тот исторический строй, который в первозданном значении этого слова и в духе целей левых движений был призван разрешить противоречия капиталистических отношений и создать общество с более высоким уровнем культуры и цивилизации». По его мнению, определяющим фактором венгерской истории XX в. была двойственность структуры, т.е. наличие как феодальных, так и буржуазных отношений. В этом смысле не стал исключением и ход событий после 1945 г. За кратким периодом буржуазно-демократических преобразований в 1945—1947 гг. последовал консервативно-реакционный поворот, положивший начало процессу рефеодализации, названному социалистическим развитием. В ходе его воспроизводилась прежняя двойственная структура. В качестве важнейшего элемента рефеодализации здесь выступал формализованный властный механизм, т.е. существовавший как господствующее сословие властный аппарат и управляемые им так называемые «социалистические подструктуры». Однако «реальный социализм» не просто воспроизводил прежнюю двойственную структуру Он последовательно и открыто подавлял буржуазные элементы, что усилило докапиталистические, сословно-феодальные компоненты и придало им новую историческую форму.

Мартин Сабо заключает: «Разумеется, я не утверждаю, что социализм был феодализмом.

Но несомненно, что специфика функционирования этой системы состояла в том, что в ней превалировали сословно-феодальные черты, а в другой связи — азиатско-византийские, т.е. черты культур, предшествовавших современным. Таким образом, социализм в его различных вариантах ответил на вызов XX столетия возрождением прошлого» [Сабо, 1991, с. 51—52].

С оценкой стратификации советского общества как сос- ловно-статусного решительно не соглашался М.С. Комаров. Он считал, что общество советского типа «не было ни азиатским, ни деспотическим, ни закрытым. В нем были достаточно сильны тенденции к социальной мобильности, а статусные позиции приписывались отнюдь не жестко. Преувеличение степени жесткости проистекает скорее из увлечения авторов историческими аналогиями и дедуцирования социальной структуры из властных отношений». Комаров отмечал, что авторы дистрибутивной и этакратической моделей, к сожалению, не обратили внимание на существенную роль в социальной дифференциации ряда факторов. Первый из них — объективные требования экономики, которые понуждают институты власти и в тоталитарном обществе «мотивировать людей к нормальной трудовой деятельности только через упорядоченную систему вознаграждений и привилегий». Второй — такой критерий стратификации, как престиж. Он не менее важен, чем власть и собственность. Наконец, третий фактор — присущие современному индустриальному обществу такие критерии стратификации, как профессионально-трудовая деятельность, объем и уровень образования [Комаров, 1992, с. 62—72]. Перечисленные Комаровым факторы, конечно же, учитывались авторами обеих концепций. Вопрос лишь в том, «работа ли» ли, а если «работали», то как именно, эти факторы в обществах «реального социализма».

Большим вкладом в осмысление природы стратификации обществ советского типа явились труды ТИ. Заславской и РВ. РЫБКИНОЙ. Особенно следует отметить их монографию «Социология экономической жизни» (раздел 3) [Заславская, Рывкина, 1991]. Авторы стремились дать анализ «социальной структуры общества в ее связи с экономической жизнью общества» [Там же, с. 230], определить социальные группы, являющиеся наиболее важными субъектами экономики и занимающие в ней ключевые позиции.

Ими (в связи с поставленной задачей) было выделено пять основных компонентов экономических отношений: 1)

сущностные, системообразующие отношения, оказывающие воздействие на все стадии воспроизводства; 2)

отношения производства; 3)

отношения обмена; 4)

отношения распределения; 5)

отношения потребления общественного продукта.

При раскрытии конкретного содержания каждой из этих

групп отбирались лишь те отношения, которые оказывают существенное влияние на структуру общества, дифференцируют социальный статус разных субъектов.

Вслед за этим Заславская и Рывкина рассматривают структуру взаимодействующих по поводу этих отношений социальных групп. Проанализировав частные структуры, формируемые конкретными типами субъектов экономических отношений (социально-трудовую, семейно-хозяйственную, социально-территориальную, этнодемографическую), авторы теоретически и эмпирически обосновывают определяющее значение профессионально-должностной подструктуры по сравнению с другими.

Полученная Заславской и РЫБКИНОЙ детальная дифференциация советского общества на его излете состояла из 78 групп. Такое подробное структурирование позволяло во всем богатстве связей, статусов, ценностных ориентаций разобраться в жизни уходящего в прошлое социального организма.

Но авторы хорошо сознавали, что читатель ждет от них более обобщенной, более контрастной картины социальной стратификации.

В самой книге в этом отношении особенно интересна попытка разобраться в механизме эксплуатации высшими низших. Они взорвали существовавшее табу на изучение отношений эксплуатации («общество без эксплуататорских классов»).

Заславская и Рывкина раскрыли отношения эксплуатации как: •

изъятие всего прибавочного и части необходимого продукта через неравномерно низкие цены на производственную продукцию и необоснованно высокие налоги; •

глубокое расхождение меры труда и меры потребления различных групп работников общественного производства; •

необоснованная неравномерность территориального и ведомственного распределения элементов социально-бытовой инфраструктуры; •

присвоение дифференциальной ренты I жителями южных районов; •

преступные способы извлечения нетрудовых доходов за счет граждан или государства («теневая экономика», мафиозные группы).

Список этот, конечно же, неполный, но первый в литературе, издававшейся в самой России.

Интегральный, стратификационно выпуклый перечень социальных групп, отражающий эти латентные отношения эксплуатации, был опубликован Т.И. Заславской несколько позднее. Она отнесла к главным структурным элементам советского общества: а) социально-замкнутый и личностноинтегрированный правящий класс «номенклатуры»; б) сравнительно небольшой средний класс, включающий «директорский корпус» и наиболее квалифицированных и (или) приближенных к номенклатуре интеллигентов; в) слабо стратифицированный низший класс, объединяющий наемных работников (рабочих, колхозников, представителей интеллигенции средней и низшей квалификации); г) «социальное дно», состоящее из десоциализированных, потенциально криминогенных групп, утративших связи с обществом. Главными особенностями этой стратификации являлись весьма высокая концентрация власти и собственности в руках правящего класса, резкая поляризация положения высших и низших слоев общества на фоне общего низкого уровня жизни, неразвитость (если не отсутствие) среднего слоя, а также доминирование должностного критерия стратификации над квалификационным.

Структура советского общества формировалась по принципу «кто был ничем, тот станет всем». Оставшиеся семьи научной и культурной элиты, дворян, духовенства, купечества, промышленников, крепких крестьян, концентрировавшие главный энергетический и творческий потенциал общества, были последовательно «выкорчеваны» и истреблены. В итоге в стране сформировалось «общество низшего класса» с пониженной долей талантливых, образованных, здоровых, сильных, предприимчивых и энергичных граждан. К тому же общественная система «социализма» содействовала укреплению худших черт традиционной российской общинное™: уравнительности, иждивенчества, социальной пассивности, безответственности, слабой мотивированности к труду и предпринимательству, неразвитости потребностей [Заславская, 1993, с. 3-4].

Совершенно неожиданный подход к анализу природы обществ советского типа с присущей им стратификацией предложен В.М. Воронковым в его статье «Эволюция правящей элиты в период перехода к демократии» [Воронков, 1993, с. 162-182]. Он справедливо отмечает, что факты реальной трансформации номенклатуры в период перехода к демократии требуют внести серьезные коррективы в сложившиеся представления об отсутствии в тоталитарном обществе внутренних резервов для качественных преобразований. М. Джилас, М. Восленский, А. Авторханов и др. утверждали, что в советском обществе нет социальных групп (включая контрэлиты), способных стать могильщиками системы. Сама же номенклатура, согласно их позиции, достаточно однородна и ориентирована на сохранение существующих порядков.

Воронков показывает, напротив, неоднородность советской элиты, раскрывает ее иерархическую структуру («...самые низшие ее ступени значительно ближе к народу, чем к своим же верхним ступеням»). На границах номенклатуры образуется «специфический маргинальный социальный слой, который... может быть назван “номенклатурным плебейством”. Это не- состоявшаяся (или не вполне состоявшаяся) номенклатура, ее “низы”, ее “маргиналы”». Именно это «плебейство» — политически наиболее активная часть общества, свободная и от корпоративной замкнутости номенклатуры, и от традиционной покорности начальству, присущей большинству населения. Это и есть социальный движитель, организатор народного протеста, потенциальный актив возникающих при появившихся условиях («перестройка») общественных движений и политических партий. Конечно, предположение о существовании и роли номенклатурного плебейства, к сожалению, не получило развития ни в последующих публикациях автора этой гипотезы, ни у других исследователей. Оно осталось без тщательной эмпирической проверки.

Более поздние публикации в основном связаны с теоретическим и эмпирическим анализом переходного состояния и общества в целом и системы стратификационной иерархии в России после начала буржуазно-либеральных реформ (1992 г.). Они рассмотрены далее.

<< | >>
Источник: Шкаратан О. И.. Социология неравенства. Теория и реальность / Нац. исслед. ун-т «Высшая школа экономики». — М.: Изд. дом Высшей школы экономики. - 526. 2012

Еще по теме Развитие теории социального неравенства в период распада СССР:

  1. Момджян К.Х.. Введение в социальную философию, 1997
  2. Л.Б. Черноскутова. СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫСОВРЕМЕННОГО ОБЩЕСТВА, 2013
  3. О.П. Бибикова, к.э.н. Н.Н. Цветкова. Страны Востока в контексте современных мировых процессов: социально-политические, экономические, этноконфес- сиональные и социокультурные проблемы., 2013
  4. В. О. Ключевский. Курс русской истории, 1902
  5. Арнольд Джозеф Тойнби. Постижение истории, 2002
  6. Комиссаров В. С.. Российское уголовное право. Особенная часть: Учебник для вузов., 2008
  7. Куликова Т. А.. Семейная педагогика и домашнее воспитание, 2000
  8. А.С. Панарин. Философия истории, 1999
  9. А.Е. Чечетина. Основы оперативно-розыскной деятельности, 2007
  10. В. В. Кожинов. История Руси и русского Слова, 1999
  11. Стивен Хокинг. Краткая история времени. От большого взрыва до черных дыр, 2008
  12. Милич Б.Е.. Воспитание пианиста, 2002