<<
>>

РАЗЪЯСНЕНИЕ ВТОРОЕ (о манихейцах)

Каким образом следует рассматривать то, что я говорил относительно возражений манихейцев

Если бы некоторые вещи, привлекшие мое внимание в статьях, в которых я писал о манихействе, вызвали возмущение у тех, кто основывается на моих словах о том, что вопрос о происхождении зла очень труден, то это было бы совершенно непростительно.

Ибо отцы церкви простодушно признавались в этом, и сейчас нет ни одного ортодоксального богослова, который не делал бы такого же признания. Поэтому я думаю, что камень преткновения не в этом, а лишь в моем мнении, согласно которому на возражения манихейцев нельзя ответить, даже представив их на суд разума.

Этого было бы достаточно, чтобы оскорбились те, кого великое пристрастие к евангелической истине убеждает в том, что она во всех битвах торжествует над ложью и над оружием лжи. Они находят так мноґо удовольствия в чтении книги, где показывается, что пресуществление повергнуто, будучи побеждено либо при помощи свидетельства чувств и принципов философии, либо при помощи Священного писания и традиций первых веков. Они находят, говорю я, так много удовольствия в столь полной победе, что легко убеждают себя, будто все диспуты ортодоксии подобны этому. Обнадеженные столь приятной уверенностью, они раздражаются и негодуют, видя, что кто-то признается, что все догматы христианской веры, защищаемые и оспариваемые только философским оружием, не покидают битву счастливыми победителями, что среди них есть несколько таких, которые уступают поле битвы врагу и вынуждены укрыться в крепости Священного писания и просить, чтобы в будущем им разрешили воспользоваться иным оружием, а в противном случае они откажутся снова вступить в борьбу.

Те, кто испытывает досаду, будучи обеспокоены тем, что колеблет их представление о полном триумфе религии, боятся к тому же, как бы, признав своего рода недостаточность [религии], ей не нанесли полного поражения или по меньшей мере не ослабили значительно ее достоверность и не помогли тем самым делу врагов Евангелия.

Возмущение такого рода связано с двумя благоприятными обстоятельствами: во-первых, оно проистекает из доброго побуждения, во-вторых, оно легко устранимо.

Оно порождено любовью к истине, и нужно лишь подняться до рассмотрения характера евангелических истин, чтобы полностью избавиться от него. Ибо, как мы увидим, этим истинам отнюдь не свойственно сочетаться с философией91; напротив, по своей сущности они не согласуются с ее правилами 135.

Римские католики и протестанты воюют по поводу множества религиозных догматов, но они согласны меж- ду собой в том, что таинства Евангелия выше разума. Нашлись даже богословы, признавшие, что таинства, которые отрицали социниане, противоречат разуму. Я не хочу слишком подчеркивать указанное превосходство, с меня достаточно единодушного признания, что таинства выше разума, ибо это с необходимостью следует из того, что невозможно разрешить философские трудности, Следовательно, диспут, в котором прибегали бы только к естественному свету [разума], всегда будет заканчиваться невыгодно для богословов, и они окажутся вынужденными отступить и укрепиться за канонами сверхъестественного света [откровения].

Очевидно, разум никогда не достигнет того, что выше его: ведь если бы он смог дать ответы на возражения против догмата троицы, или догмата единства ипостасей, то он добрался бы до этих двух таинств, подчинил их себе, овладел ими, довел дело до окончательного сравнения их с первыми принципами или с принципами, проистекающими из общих понятий, вплоть до того, что смог бы сделать вывод об их соответствии естественному свету. Таким образом, разум превосходил бы таинства н вышел бы из своих границ, что было бы формальным противоречием. Значит, следует сказать, что разум вовсе не может дать ответы на собственные возражения и что, следовательно, победа остается за ними, пока не прибегнут к авторитету бога и к необходимости подчинить рассудок вере.

Постараемся сделать это более ясным. Если некоторые учения выше разума, то они находятся за пределами его досягаемости. Если они за пределами его досягаемости, то он не может их достигнуть. Если разум не может их достигнуть, он не может их понять.

Если он не может их понять, он не может найти в них никакой идеи, никакого принципа, которые были бы источником решения. Стало быть, возражения, которые он сделает, останутся без ответа, или, что то же самое, на них можно будет ответить, лишь прибегнув к некоторому толкованию, столь же неясному, как и сам оспариваемый тезис. Ведь несомненно, что, когда возражение основывают на вполне отчетливых понятиях, оно останется одинаково победоносным, если вы на него во- все не ответите или дадите ответ, который никто не сможет понять. Можно ли поставить на одну доску человека, возражения которого и он сам и вы понимаете очень ясно, и вас, если вы можете защищаться лишь при помощи ответов, совершенно непонятных ни вам, ни ему?

Всякий философский спор предполагает, что спорящие согласны друг с другом в том, что касается некоторых определений, а также признают правила силлогизма и признаки, по которым распознают неправильное рассуждение. После этого все сводится к исследованию того, согласуется ли тезис «опосредованно или непосредственно» с принципами, о которых договорились, достоверны ли посылки доказательства, правильно ли выведено следствие, не применены ли силлогизмы с четырьмя терминами, не нарушены ли какие-нибудь правила, изложенные в главе «De oppositis» или «Sophisticis elenchis 92», и т. д. Победа одерживается или посредством показа того, что предмет спора не имеет никакой связи с принципами, о которых пришли к соглашению, или посредством сведения к абсурду утверждения возражающего. А это утверждение можно свести к абсурду, либо показав противнику, что следствием его тезиса являются [одновременно] да и пет, либо вынудив его давать ответы, в которых содержится нечто совершенно немыслимое. Цель такого рода споров заключается в том, чтобы выяспить неясное и добраться до очевидности, а поэтому считается, что в ходе спора успеха достигает то защитник, то оппонент соответственно тому, больше или меньше ясности в предложениях одного по сравнению с предложениями другого.

И наконец, полагают, что удача полностью покидает того, кто отвечает так, что из его ответов ничего непонятно, и кто признает, что его ответы непостижимы. Тогда признается, что по правилам он побежден, и, если даже его нельзя преследовать в тумане, которым он себя окутал и который образует своего рода бездну между ним и его противниками, его все же считают разбитым наголову и сравнивают с армией, которая, проиграв сражение, скрывается под покровом ночи от преследования победителя.

Из этого следует, что таинства Евангелия, будучи сверхъестественными, не могут и не должны подчиняться правилам естественного света. Они не созданы, чтобы получать подтверждение в ходе философских споров: их величие, их возвышенность не позволяют им быть предметом таких споров. Если бы они победоносно выходили из подобного сражения, это противоречило бы природе вещей: по самой своей сущности таинства Евангелия суть объекты веры, а не науки. Они не были бы таинствами, если бы разум мог разрешить все связанные с ними затруднения; и поэтому, вместо того чтобы усматривать нечто странное в том, что кто-то утверждает: философия может на эти таинства нападать, но она не в состоянии отбить это нападение,— следовало бы возмущаться тем, что кто-либо говорит обратное 136.

Если те, кого я хочу излечить от сомнений, не согласятся с этими соображениями, в которых они, возможно, найдут нечто слишком абстрактное, то я попрошу их прибегнуть к рассуждениям, более доступным всем. Я попрошу их немного изучить дух, который царит в Новом завете и в посланиях апостолов.

Дух спора представляется чем-то менее всего одобряемым в Евангелии. Иисус Христос предписывает прежде всего веру и покорность. Это обычное начало у него и у его апостолов: «Следуй за мною137, веруй... и спасешься ты138». А ведь вера, которой он требовал, не приобреталась в философских спорах или путем долгих размышлений: это был божий дар, чистая благодать святого духа, и она нисходила обычно только на людей невежественных 139. Даже у апостолов она не возникала в результате размышлений над святостью жизни Иисуса Христа и над совершенством его учения и его чудес. Нужно было, чтобы бог сам открыл им, что тот, чьими учениками они были, есть его вечный сын 140. Если Иисус Христос и его ученики и снисходили иногда до рассуждения, они искали свои доказательства не в естественном свете, а в книгах пророков и в чудесах; и если иногда святой Павел пользовался аргументом ad hominem против язычников, то он не очень на нем настаивал. Его метод был совершенно отличен от метода философов. Последние хвастаются, что их принципы столь очевидны, а их система так хорошо построена, что им не страшны какие-либо иные препятствия на пути к тому, чтобы убедить слушателей, кроме их тупоумия или коварной злобы соперников; и философы берутся заставить всех внять доводам их учения и отстаивают его перед каждым встречным. Святой Павел, напротив, признавал свое учение неясным и считал его несовершенным 141; он считал также, что в нем ничего нельзя понять, разве только бог ниспошлет духовное разумение; без этого же его учение может прослыть безумным142. Он признается 143, что большая часть людей, обращенных апостолами, были невежественны и принадлежали к низам. Он не вызывал философов на спор, а увещевал верующих быть настороже по отношению к философам 144 и избегать пререканий с этой наукой, погубившей веру у некоторых людей ******.

Отцы церкви приноравливались к тому же самому духу, требуя безоговорочного подчинения авторитету бога и рассматривая философские споры как одно из величайших препятствий, которое истинная вера может встретить на своем пути. Философ Цельс93 насмехался над поведением христиан, «которые,— как говорил он,— не желая ни слушать ваши доводы, ни обосновывать то, во что они верят, довольствуются тем, что говорят вам: не испытывайте, а только верьте или ваша вера вас спасет — и придерживались максимы, что мудрость мира есть зло... Если они упорствуют, по обыкновению, в своем не испытывайте, а только верьте, то нужно по крайней мере, чтобы они сказали мне, что же собой представляет то, во что я должен верить, следуя их пожеланиям» 145. На это [христиане] отвечают146: «Если бы было возможно, чтобы все люди независимо от их повседневных занятий пристрастились к науке и размышлению, то не надо было бы искать иного пути, чтобы заставить их принять христианскую религию. Ибо, не пытаясь оскорбить кого-либо, признаем, что в этой религии найдут не меньше правильности, чем в других учениях, как в спорах о ее догматах, так и в разъяснении загадочных выражений пророков, а также в притчах евангелий и множестве других вещей, приводимых или предписываемых символически. Но так как и житейские потребности, и бренность человеческая позволяют лишь ничтожно малому числу людей заниматься исследованием, то какое средство более могло бы помочь всем остальным, чем то, с помощью которого Иисус Христос хотел обратить всех людей? И я хотел бы, чтобы мне сказали об огромном количестве тех, кто верит и тем самым извлекается из трясины пороков, в которой они до этого погрязли, что подходит им лучше: вера, которая изменила их нравы и исправила их жизнь, благодаря чему они не сомневаются, что существует наказание за грехи и воздаяние за добрые дела, или ожидание обращения, которое могло бы произойти у них в результате не простой веры, а тщательного исследования основы соответствующих учений. Конечно, если следовать этому методу, то было бы очень мало тех, кто дошел бы туда, куда приводит совершенно простая и бесхитростная вера, а большинство по-прежнему пребывало бы в своей испорченности... Но поскольку делают столько шуму по поводу способа верить, не размышляя, следует еще сказать, что, отмечая пользу, которую получает самое большое число людей, мы чистосердечно признаем, что мы рекомендуем этот способ ве- рить тем, кто не в состоянии отвергнуть все, чтобы приложить все старания к поискам истины 147.

Слова святого Павла: «Ибо мы* ходим верою, а не вйдением» 148 — одни достаточны, чтобы убедить нас в том, что нечего брать у философов тому, кто берется или доказать таинства христианской религии, или защитить их. Ибо в этом-то и состоит различие веры христианина и науки философа: вера порождает полную достоверность, хотя ее объект всегда остается неочевидным; наука же, напротив, порождает одновременно очевидность объекта и полную достоверность убеждения. Таким образом, если бы христианин принялся отстаивать против философа таинство тропцы, он противопоставил бы очевидным возражениям неочевидный объект. Не значило бы это драться с завязанными глазами и связанными руками, имея противником человека, который может пользоваться всеми своими силами? А если бы христианин мог ответить на все возражения философа, прибегая лишь к принципам естественного света, то не было бы верно, как уверяет святой Павел, что нас ведет вера, а не зрение. Наука, а не вера в бога стала бы уделом христианина.

Возмутятся ли признанием, которое представляет собой естественное следствие евангелического духа и учения святого Павла? Если вас недостаточно поражают эти размышления о поведении в первые века [существования христианства], если, говорю я, такого рода вещи, рассматриваемые издали, не производят достаточного впечатления, то я прошу, чтобы кто-нибудь пожелал взять на себя труд исследовать максимы современных богословов. Римские католики и протестанты соглашаются, что, когда надо вынести суждение по поводу споров о таинствах, разум должен быть отвергнут. Это значит, что никогда не нужно соглашаться на то, чтобы в тех случаях, когда буквальный смысл отрывка из Священного писания таит в себе непостижимые догмы, ниспровергаемые наиболее очевидными положениями логиков и метафизиков, и объявлен ложным, разум, философия, естественный свет стали правилом, которому надлежало бы следовать при выборе определенного толкования Писания, отдавая ему предпочтение перед всеми другими. И католики, и протестанты не только говорят, что нужно отвергнуть всех тех, кто выдвигает такого рода вещи как предварительное условие диспута, но и утверждают также, что такого рода люди вступают на путь, который ведет лишь к пирронизму, деизму или к атеизму. Так что преградой, наиболее необходимой для сохранения религии Иисуса Христа, является обязанность покориться божьей воле и смиренно верить в таинства, которые богу угодно нам открыть, какими бы непостижимыми они ни были и сколь невозможными они ни казались нашему разуму.

Кажется, что римские католики и протестанты ауг- сбургского вероисповедания должны были бы более сильно настаивать на этом принципе, чем реформаты94, ибо догмат реального присутствия для них особенно необходим. Однако реформаты гораздо более ревностно отстаивают этот тезис, чем другие, выдвигая его с великим рвением против социниан. И как только реформаты видят, что кто-то из их теологов уклоняется от этого общего пути, чтобы увеличить значение разума, они усиленно его опровергают и подозревают в соци- нианской ереси.

Доказательства всему тому, что я говорил выше, было бы очень легко подобрать, но это было бы весьма бесполезным занятием, ибо тому, кто хоть немного знает сочинения противной стороны, известно, что римские католики не перестают рекомендовать принесение в жертву разума и пленение рассудка и что безбожие социниан священники приписывают отказу от этой жертвы. Диспуты во Франекерской академии, окончившиеся молчанием, которого потребовал ее глава 149, равно как и диспуты двух французских священников 150, окон- чившиёся 151 валлонским синодом96, наделали столько иіуму и произошли так недавно, что мне нет нужды запасаться цитатами. Я скажу только, что один из этих двух священников защищал как «всеобщее учение церкви, и в частности Кальвина и реформатов», положение, что основанием веры не является ни очевидность объекта, ни очевидность откровения и что святой дух убеждает нас в таинствах Евангелия, не показывая нам с очевидностью то, во что мы верим: ни божественности Писания, ни истинности смысла таких-то и таких-то его мест. Он был признан ортодоксом; его противник представил подобное же свидетельство ортодоксии. Но это не доказывает чего-либо, противоречащего моему мнению, ибо он признал, что вера существует без очевидности в том, что касается ее объекта, и что сопутствующая ей очевидность в том, что касается откровения, есть действие благодати. Таким образом, речь идет о тех, кто говорит, что таинства не подлежат ведению разума и что разум, или философский свет, отнюдь не представляет собой правило, к которому следует обращаться, когда спорят о таинствах.

161

6 П. Бейль, Т. 2

Ведь если все ортодоксальные богословы, как римские католики, так и протестанты, в вопросах таинства троицы и таинства единства ипостасей единодушно, отвергают суд разума, то это явный признак того, что они считают разум неспособным дать какие-либо доказательства или решить споры об этих таинствах, хотя, пока речь идет о существовании бога, они не находят ничего лучше, как спорить при помощи света разума. Поэтому-то они запасаются оружием и для нападения на неприятеля, и для отражения его атак, и для того, чтобы его полностью победить. Это-то и заставляет их вести себя совершенно иначе, когда речь идет о троице, воплощении и т. д.; они знают, что принципы философии там не приведут ни к чему хорошему, а могут причинить много зла. Если справедливость и благоразумие позволяют отказаться от судьи, то лишь в случае некомпетентности и пристрастия. Чем больше рвения проявляют по отношению к делу, тем меньше пре- небрегают соответствующими преимуществами, и если, кроме того, осведомлены о своих интересах, то никогда не отказывают благонамеренным людям.

Из всего этого я заключаю, что нет ничего более легкого, чем заставить отказаться от своих намерений людей, оскорбленных моим признанием, ибо не остается ничего, как попросить их принять во внимание, что, если они хотят выражать свое возмущение по поводу моего признания, необходимо, чтобы они сетовали на то, что все ортодоксальные богословы вызывают у них возмущение. Здесь нет середины, необходимо, чтобы они или сочли правильным то, что я сказал, или не сочли правильным то, что говорят богословы, наиболее рьяно выступающие против социиианских ересей.

Если мне возразят, что было основание оскорбиться моим признанием, потому что принять его — значит дать слишком большое преимущество неверующим, позволив им думать, что их возражения против наших таинств не могут быть отвергнуты философским путем, то я выскажу в ответ два соображения. Во-первых, необходимо возмущаться не только тем, что я мог высказать по этому вопросу, но также и тем, что об этом публично заявили самые ортодоксальные богословы. Во-вторых, [поступать подобно мне] не значит предоставлять неверующим преимущества, которыми они могли бы законно гордиться; такие преимущества они получили бы, если бы наши проповедники подражали тем философам, которые извещают в объявлениях, что они готовы отстаивать перед всяким пришедшим такие-то и такие-то положения и в такой-то день, в такой-то час, в таком-то месте дадут им доказательства столь же ясные, как лучи солнца. Если бы какой-либо апостол, например святой Павел, оказавшись среди афинян, попросил ареопаг разрешить ему вступить в спор со всеми философами; если бы он вызвался защищать тезис о трех лицах, которые являются одним богом, и о единстве ипостасей божественной природы и человеческой природы в Иисусе Христе; если бы, прежде чем начать диспут, он согласился с истинностью правил, установленных Аристотелем в его диалектике как относительно закона противоречия, так и относительно при- знаков посылок демонстративного силлогизма и т. д.; если бы, наконец, эти предварительные условия были хорошо установлены и он утверждал бы, что наш разум слишком слаб, чтобы возвыситься до таинств, против которых ему выдвинули возражения,— ему пришлось бы испытать весь позор, который мог когда- либо достаться на долю уличенного во лжи защитника какого-либо учения.

Победа афинских философов была бы полной, ибо он был бы судим и осужден на основании максим, истинность которых он предварительно признал. Но если бы философы атаковали его с помощью этих максим после того, как он изложил им основы своей веры, он мог бы противопоставить им в качестве преграды тот факт, что его догмы нельзя познать разумом, что они открыты ему богом и в них нужно верить, не понимая их. Диспут, чтобы быть правильным, должен был бы вращаться не вокруг вопроса, противоположны ли эти его догмы максимам диалектики и метафизики, а вокруг вопроса, открыл ли их бог. Святой Павел мог бы потерпеть поражение лишь в том случае, если бы ему доказали, что бог вовсе не требовал, чтобы верили в подобные вещи.

Вы видите здесь, насколько мнимым оказывается триумф неверующих; ибо наши богословы не похваляются, что они докажут троицу и воплощение при помощи философских аргументов: они признают только слово божье как основу и источник доказательств и решений. Это их крепость, это их укрепленный лагерь; им достаточно защищать его и отражать все удары, которые наносятся им еретиками, основывающимися, как и они, на принципе авторитета Писания. Им не важно, если враг захватывает остальное; это территория, от которой они отказались добровольно. Это не победа — занять место, которое никто не намерен охранять. Facile erat vincere поп repugnantes [легко побеждать не сопротивляющихся] 152.

6*

163 Посмотрим, можно ли найти некоторый повод для возмущения [моим утверждением], используя тотпред- «лог, что философские возражения против учения о троице и т. д. не заставляют замолчать знатоков теологии и что в тезисах, которые они часто выдвигают при диспутах по этим вопросам, они дают решение всех затруднений, которые могут быть им предложены. Я прошу тех, кто будет ссылаться на это, обратить внимание на две вещи. Во-первых, их возражение против меня несостоятельно, как несостоятельно оно, бели его выставить против всех теологов, которые признают, что великие таинства Евангелия необъяснимы при помощи естественного света. Во-вторых, протестанты не могут использовать это возражение, ибо, доказывая, что догмат пресуществления не может быть решительно опровергнут, говоря философским языком, оно доказывает слишком многое. Все римские католики учат, что одно тело может находиться одновременно во многих местах. Томисты, удовлетворившись тем, что было необходимо признать, не осмелились утверждать, что это пресуществление может происходить при любых условиях, а заявляют, что, самое большее, оно имеет место лишь в отношении Иисуса Христа и всего священного. Другие схоласты, и особенно иезуиты, были гораздо отважнее: они отстаивали взгляд, что такие явления могут происходить где угодно; при этом они рассуждали более последовательно, чем томисты; ибо если доводы, приводимые против replication circonscriptive 153, были правильны, то replication definitive 154 нельзя было бы .отстаивать. Богословы не единственные, кто утверждает replication, его изучают также во всех курсах .философии, и это всегда бывает одним из тезисов, которые заставляют публично отстаивать изучающих физику. Все возражения, которые можно себе вообразить, рассматриваются в книгах схоластических бого- словов, трактующих о таинстве причащения, и в курсах философии в тех местах, где идет речь об истолковании вопросов de loco [о месте]. Ни одно из этих возражений не остается без ответа. Но разве это мешает реформатским протестантам утверждать, что положение о теле, находящемся во многих местах одновременно, осложняется множеством противоречий и абсолютно невозможно? Стало быть, они никак не могут сделать вывод о преимуществе одного мнения на основании того, что можно противопоставить некоторое distinguo [разделяю] или несколько схоластических терминов всему тому, что самые изощренные противники способны привести в качестве возражения. Ответ еще не все, нужно дать решение, которое возбудило бы некую мысль, было бы свободно от логической ошибки и позволило бы видеть, что возражение построено на основаниях, совсем не связанных с общими понятиями. Вот три признака, которых нет в ответах схоластов на возражения против учения о пресуществлении. Поэтому верно, что их последний и главный довод состоит в том, чтобы говорить о всемогуществе бога, восполняющем то, что разум не может понять, и о том, что нам следует держать в узде наш рассудок и принести свет [нашего разума] в жертву авторитету церкви.

Они не были ип менее хитроумны, ни менее плодовиты как в изобретении затруднений, так и в придумывании ответов относительно троицы и пресуществления. Но социниане так же плохо удовлетворяются этими двумя видами ответов, как и реформаты ответами, относящимися ко второй из двух указанных догм. И у тех и у других, говорят социниане, не хватает трех признаков, отмеченных выше: они заранее предполагают то, что еще надлежит выяснить; они так же неясны или еще более неясны, чем сама догма, являющаяся предметом спора; они настолько непостижимы, что их нельзя отвергнуть; это диспут, где тьма разделяет спорящих, ибо если защитник тезиса прикрывается совершенно непонятным толкованием, то крайне необходимо, чтобы противник отступил или остановился: ему не видно, куда наносить удары. Стрелу не пускают, когда нет хотя бы небольшого просвета, чтобы увидеть мельком и угадать, где цель. При самой высокой степени очевидности толкование имеет то свойство, что его нельзя доказать, а при самой большой неочевидности оно необходимо. Нападающие, которые лучше опираются на законы философии, находят, наконец, оборонительное сооружение из толкований, покрытое столь густыми облаками, что, пока они не рассеются, нельзя вывести никакого следствия в пользу догмы.

И к той и к другой церкви, римской и протестантской, принадлежит много людей, плохо осведомленных в схоластических толкованиях. Они считают, что схоласты больше запутали, чем распутали религиозные таинства. Некоторые протестантские богословы желали бы, чтобы придерживались терминов Писания и чтобы в пяти или шести строчках было заключено все то, что касается троицы. Вместо того чтобы следовать за спорящими от возражения к возражению, эти богословы хотели бы сказать им: «Мы предлагаем вам это не для понимания, а для веры: если вы не можете в это верить, попросите у господа благодати, необходимой, чтобы быть в этом убежденными; если вы ничего не достигнете вашими молитвами, то ваша болезнь неизлечима, наши толкования, наши тонкости могут лишь ожесточить вас, вы не перестанете сетовать, что вам объясняют неясную догму при помощи еще более неясной,— obscurum per obscurius». Весьма вероятно, что это таинство, изложенное в немногих словах в соответствии с простотой Писания, встревожит и возбудит разум гораздо меньше, чем встревожат и возбудят его тонкости объяснений, которые сопутствуют [изложению таинства] у комментаторов Фомы Аквинского. Многие римские католики охотно высказались бы, если бы осмелились, против схоластических ухищрений...

Но чтобы быть справедливым по отношению ко всем, нужно сказать, что те, кто вступает в споры с социнианами, и те, кто прокладывает новые пути, не испытывают недостатка в заблуждениях. Это можно было видеть в Англии пять или шесть лет назад 155. Один известный богослов, не думая, что он может опровергнуть при помощи гипотезы схоластов некоторые произведения, опубликованные унитариями, понял их по-другому; стали утверждать, что он ввел троебожие, и не хотели терпеть, чтобы эта гипотеза утвердилась. Из этого мы можем понять, что невозможно опровергнуть философские возражения социниан и что, поскольку они признают Писание, нужно сначала напасть на них в этой области. Это их слабое место, в остальном они сильнее.

Я хотел бы кратко отметить манеру, в которой один искусный богослов, в течение многих лет являющийся епископом Солсбери, опровергал возражения известного атеиста 156, которого он обращал в веру. Он оставил нам «Историю духовных бесед», которые он имел с ним, и там мы находим среди других вещей его рассказ о том, что, когда его попросили дать ответ на вопрос о затруднениях, возникающих в связи с таинствами Евангелия, он указал на то, что непостижимость догмы отнюдь не является веским доводом, чтобы ее отвергнуть, ибо в природе много весьма достоверных вещей, которые нам понять невозможно. К числу таковых он относит, в частности, единство души и тела. Ему возражали, что человек не может верить в то, чего он не понимает, и принять на веру мистические учения — значит открыть дверь плутням священников... Он отвечал: не нужно удивляться тому, что божественная сущность для нас непостижима, так как в каждом существе есть нечто такое, чего не может постичь разум, и множество фактов, которые все признают истинными, могут быть оспариваемы под благовидным предлогом. Таким образом, поскольку откровения о таинстве троицы, таинстве воплощения и некоторых других несомненны, мы должны подчинить им наш разум, ибо единственный аргумент, который можно было бы им противопоставить,— это то, что они превосходят пределы нашего ума; но не связаны ли с такой же трудностью многие вещи, которые считаются истинными? Этот богослов был настолько далек от того, чтобы принять во внимание ответы схоластов, что, напротив, признал, что такие ответы служат лишь для того, чтобы затемнить трудности...

Лютер и многие другие протестантские богословы никогда не полагали бы, что есть вещи, которые ложны в философии и истинны в теологии, если бы они думали, что ответы, которые дают на возражения философов против наших таинств, могут удовлетворить разум; ибо они утверждали это лишь по отношепию к указанным таинствам.

Итак, я пока не вижу, чтобы возражения, на которые я ответил в этом разъяснении, могли меня запутать. Исследуем некоторые другие.

Когда мне возражают, что мое признание вызывает возмущение только потому, что оно относится не к философским доводам, посредством которых могут оспаривать троицу, воплощение и некоторые другие таинства, а к спорам о происхождении зла, то при этом совершают большую ошибку. Ибо не принимают во внимание, во-первых, что повеления бога, сделанные в связи с грехопадением первого человека и последствиями этого грехопадения, относятся к самым непостижимым таинствам религии и, во-вторых, что наши наиболее ортодоксальные богословы в этом согласны между собой.

Писания святого Павла учат нас, что этот великий апостол, когда возник спор о предопределении, вышел из него лишь при помощи ссылки на абсолютное право бога по отношению ко всем созданиям и провозглашения неисповедимости путей господних. Мог ли он показать более ясно путем такого решения, до какой степени необъяснима догма о повелениях бога относи- тельно судьбы избранных и отверженных? Не значит ли это, что нам весьма ясно сказано, что предопределение есть одно из таинств, наиболее подавляющих человеческий разум и требующих самым неуклонным образом, чтобы он смирился перед властью бога и принес себя в жертву Писанию? Возражения, которые разум выдвигает против таинств троицы и воплощения, кажутся заурядными только тем, кто имеет поверхностное знание логики и метафизики, но поскольку логика и метафизика относятся к спекулятивным наукам, то они в меньшей мере затрагивают большинство людей. Но те, кого разум побуждает выступать против грехопадения Адама, первородного греха и вечного проклятия бесконечного количества людей, которые не могут быть спасены без действенной благодати, даруемой богом лишь своим избранникам, обосновывают свои принципы морали, понятные каждому, и постоянно пользуются правилом, одинаковым как для ученых, так и для невежд, чтобы судить, справедлив или несправедлив такой-то поступок. Эти принципы в высшей степени очевидны и воздействуют на ум и сердце таким образом, что все силы человека возмущаются, когда приходится обвинять бога в поведении, не сообразующемся с указанным выше правилом. Даже решение, которое выводится из бесконечности бога и которое служит веским доводом в пользу необходимости подчинения рассудка [вере], не свободно от нового затруднения. Ибо бесконечное расстояние, отделяющее бога от всего, должно внушать мысль, что бог не подчиняется правилам человеческих добродетелей. Вовсе не достоверно, что справедливость обязывает его карать зло, и нельзя опровергнуть тех, кто утверждает, что бог есть творец греха, а тем не менее весьма справедливо карает его и при всем том не делает ничего, что не сообразовывалось бы с бесконечным совершенством верховного существа, ибо не является совершенством то, что нужно согласовывать с имеющимися у нас идеями добродетели.

Таким образом, видно, что догма о грехопадении Адама со всем тем, что с ней связано, из всех таинств самое непостижимое для нашего разума, и ее нельзя объяснить, следуя правилам разума; все это требует с абсолютной необходимостью подчиниться истине откровения, несмотря на всю ее противоположность философской истине.

Желательно, чтобы всегда помнили об этом, так как неудачные споры о благодати, которые вызвали такое замешательство, произошли лишь оттого, что посмели трактовать это таинство как нечто такое, что может быть согласовано с нашим слабым разумом. Римские католики поступили здесь непоследовательно: они с большой страстью ругали Кальвина, потому что он следовал букве учения святого Павла; они хотели объяснить это учение, смягчив его так, как это было выгодно для человеческого разума; но они не принимали во внимание разум, когда объясняли отрывки из Писания, касающиеся троицы и таинства евхаристии...

Кальвин мог бы следующим образом защищаться от нападок тех, кто не одобрял его гипотезу о предопределении. Он мог бы сказать им: «Вы проявляете неуместную и излишнюю разборчивость после того, как вы примирились с наличием затруднения с одним богом в трех лицах и затруднения с пресуществлением. И после этого вы не хотите, чтобы слушали рассуждения философов, вы говорите лишь о всемогуществе бога, вы сетуете, что его отрицают, когда не хотят признать сохранение акциденций без предмета и наличие одного тела во многих местах. Почему же вы нападаете на таинство предопределения при помощи аргументов ad hominem? Почему вы не верите, что могущество бога совмещает свободу созданных им существ с необходимостью его повелений, а его справедливость — с наказанием за грех, совершенный по необходимости?»

Как бы то ни было, нельзя отрицать, что введение морального зла и того, что с ним связано, является одним из самых непостижимых таинств, которые бог нам дал в откровении...

Посмотрим, можно ли на законном основании возмущаться сравнением, которое я привел. Я учитываю, что многие выражали недовольство в связи с этим: одни — потому, что у них нет привычки читать книги, посвященные спорным вопросам, другие — потому, что их мысли о том, что они когда-то читали, утратили свежесть. Какова бы ни была причина их возмущения, ее можно легко устранить. Нужно только разъяснить этим людям, что самый обычный метод тех, кто занимается толкованием спорных вопросов веры,— это метод, называемый reductio ad absurdum, приведение к абсурду. Они прежде всего ставят задачу показать, что необходимым следствием отрицаемой ими догмы является то, что поведение бога отвратительно; и они не затрудняются говорить немало дурного о боге их противников, т. е. о боге, рассматриваемом в соответствии с тем, каким он является, если принять обсуждаемое учение их противников. Они смело пользуются самыми оскорбительными сравнениями. Римские католики утверждают, что Кальвин ввел «бога коварного, жестокого и бесчеловечного, бога без справедливости, без разума и без доброты», менее безобидного и менее заслуживающего имя бога, чем боги Эпикура...

Поскольку таков обычай тех, кто занят толкованием [спорных вопросов веры], я очень плохо излагал бы историю спора о происхождении зла и неточно пересказывал доводы каждой стороны, если бы не приводил сравнения, которое не понравилось некоторым людям. Это касается учения о боге и богоматери, рассматриваемой как его дочь, и т. д.; заметьте, я показал, что это учение может быть обращено против социниан.

Если нашлись люди, оскорбившиеся моим отказом от максимы, согласно которой никогда не следует признавать перед лицом своих противников, что нельзя ответить на их возражения, то мне не нужно долго оправдываться; я должен лишь обратиться с небольшим вопросом: разве не прекрасно действовать? Разве это не долг или по крайней мере не нечто дозволенное? На этот вопрос мне дадут только положительный ответ. Значит, отвечу я, я могу воспользоваться похвальной свободой такого рода, и прежде всего потому, что насчет этого нет ни постановления синода, ни постановления консистории", которые связывали бы в данном отношении руки. Если мне могут представить ученое суждение, подписанное четырьмя профессорами богословия и скрепленное печатью какого-нибудь уни- верситета (требовать предъявления такого документа не значит требовать много), если, говорю я, мне могут показать такой акт (утверждающий то, на что ортодокс никогда не должен соглашаться), то, даже несмотря на совершенную истинность того, что некоторые возражения инакомыслящих могут быть опровергнуты не иначе как при помощи Писания, я буду расплачиваться за все что угодно, ибо я уверен, что мне никогда не покажут такого акта.

Но чтобы в большей мере удовлетворить самых добросовестных читателей, я хочу заявить, что во всех тех случаях, когда в моем «Словаре» говорится, что такие-то споры неразрешимы, я не желаю, чтобы воображали, будто они таковы на самом деле. Я не хочу сказать ничего, кроме того, что они мне кажутся неразрешимыми. Это вовсе не приводит к выводу, как может себе представить, если ему угодно, каждый, что я сужу об этом так вследствие того, что у меня мало проницательности. Я хотел бы, чтобы к этому добавили, что, следуя скорее правилам добросовестности, чем политическим максимам партийного духа, моя позиция не позволит считать, что ересь и язычество могут извлечь какую-нибудь выгоду из невозможности дать логически безукоризненный ответ на их возражения против таинств 157.

Возражение, которое мне осталось исследовать, займет у нас несколько больше времени. Оно основывается на том, о чем я весьма пространно рассказывал ранее; против этого манихейцы могут возражать, и это заставляет меня изложить доводы, которые они отвергают. Вот чем можно удовлетвориться в этом вопросе, вызывающем ропот всех рассудительных читателей. Четыре соображения не позволяют мне решиться отвергнуть манихейство.

Первое заключается в том, что в положении, в котором сейчас находятся люди, нет ереси менее опасной, чем эта. Люди могут чувствовать только отвращение к гипотезе, которая допускает вечную и несотво- римую природу, отличную от бога, враждебную ему и крайне злую. А вольнодумцам или вообще тем, кто изучал метафизику и склонен употребить ее во зло, больше всего не по душе признание множества первоначал. Испорченность их вкуса заставляет их скорее быть полностью унитариями 158, а не объявлять себя дуалистами 10°.

Во-вторых, все христиане, как бы они ни были невежественны, так ясно включают всемогущество и бесконечность в идею божественной природы, что им нет нужды заимствовать откуда-то оружие, чтобы разгромить манихейцев. Одна эта идея делает их достаточно сильными в наступательной войне: они находят в ней то, что необходимо, чтобы с очевидностью опровергнуть гипотезу манихейцев. Поэтому я полагаю, что нет необходимости показывать каждому из моих читателей, как йх следует атаковать.

В-третьих, соображение, которое я высказал и в достаточной мере раскрыл в примечании (D) в статье «Манихейцы», содержит все необходимое для того, чтобы вызвать отвращение к догмату о двух началах у тех, кто имеет собственное суждение, Я сказал, что добротность системы состоит в том, чтобы она не заключала в себе ничего такого, что противоречило бы очевидным идеям, и давала объяснение явлениям. Я добавил, что система манихейцев имеет преимущество лишь при объяснений многих явлений, которые странным образом приводят в замешательство приверженцев единичности первоначала, но в остальном она приводит к предположению, которое противоречит нашим самым ясным идеям, в то время как другая система опирается на соответствующие понятия. Посредством одного лишь этого примечания я отдаю преимущество унитариям и лишаю его дуалистов. Ибо все те, кто знаком с умозаключениями, согласятся, что система гораздо более несовершенна, когда в ней отсутствует первое из двух качеств, о которых я говорил выше, чем когда отсутст- ьует второе. Если система построена на абсурдном предположении, запутана, малоправдоподобна, то эти ее недостатки отнюдь не возмещаются удачным объяснением явлений. Но если некая система их объясняет не совсем удачно, то ее четкость, правдоподобие и соответствие законам логики вполне возмещают этот недостаток. Те, кто потрясен этим ее совершенством, не привыкли падать духом оттого, что они не могут подвергнуть разум всем испытаниям. Они приписывают этот недостаток тому, что свет их [разума] слаб, и воображают, что со временем будет открыто истинное средство разрешить противоречие. Картезианский философ, увидев, что его хотят убедить в правильности одного возражения против принципа, с помощью которого г-н Декарт дает объяснение морских приливов и отливов, ответил, между прочим, что не следует легко отбрасывать мнение, «и притом главным образом тогда, когда с другой стороны оно хорошо обосновано. Копернику, когда он предложил свою систему, возражали, что Марс и Венера должны в определенное время казаться гораздо большими, потому что расстояние от них до Земли уменьшается на величину, равную нескольким их диаметрам. Вывод был необходимым, и, однако, ничего подобного не наблюдалось. И хотя Коперник не знал, что отвечать, он не думал, что должен из-за этого отказаться от своей теории: он сказал только, что со временем причина данного явления станет известна и что это явление, может быть, происходит вследствие большой удаленности планет от Земли. Этот ответ был принят как поражение, и для этого, казалось, было основание; но когда позже были изобретены подзорные трубы, увидели, что то самое, что противопоставляли Копернику как серьезное возражение, является подтверждением его системы и ниспровержением системы Птолемея».

Отметьте мимоходом прекрасный пример, подтверждающий то, что я говорил относительно достоинств системы. Система Коперника была столь гибка, столь проста, столь механична, что ее должны были предпочесть системе Птолемея, хотя она в меньшей степени соответствовала определенным явлениям.

Наконец, мой четвертый довод состоит в том, что я уже указывал столь хорошее и столь надежное средство, что было бы излишне пользоваться чем-то другим для возмещения недостатка. Система дуалистов лучше объясняет многие явления, чем система унитариев, но, с другой стороны, она таит в себе чудовищные и непосредственно опровергаемые логикой нелепости. Система унитариев обладает достоинством, противоположным этому недостатку, а, значит, взвесив все, мы должны предпочесть ее другой. Этого, может быть, и достаточно, но я не удовлетворился этим и отметил еще, что система унитариев согласуется с Писанием, а система дуалистов неопровержимо отвергается словом божьим. Каких еще более сильных доказательств можно пожелать для того, чтобы удостовериться, что система унитариев истинна, а система дуалистов ложна? Нужно ли, чтобы устранить всякие сомнения, чтобы я, кроме того, опровергал манихейство философским путем? Не будет ли нужда в подобном споре свиде- тельсівовать о маловерии? Бог говорит, а это вас не убеждает полностью? Вам нужно поручительство кого-то другого, вы хотите, чтобы человеческое рассуждение подтвердило свидетельство бога? Не возбудит ли это негодование в человеке, который не потерял здравого смысла? Вы опасаетесь, что за авторитетом откровения скрываются манихейские возражения? Но не говорите ли вы вместе с Писанием: «Если бог за нас, кто против нас» 159? Вы не можете ответить на спорные вопросы, которые вам ставят относительно происхождения зла и повелений об осуждении? Ну что ж, ответьте то, что отвечает Малый катехизис реформатских церквей на вопрос о троице: «Как это может быть? Это тайна, превышающая наше понимание и тем не менее весьма достоверная, ибо бог возвестил нам ее своим словом». Все философские тонкости, направленные на то, чтобы лишить вас уверенности в божественной истине, надо отнести к тем нападкам, которые, следуя пожеланию святого Павла, надлежит отбивать, прикрываясь «щитом веры» 160.

- Итак, возьмите этот щит, и у вас будет достаточно хорошее оружие...

Но обратим сейчас внимание на маловеров. Выдвинем несколько соображений против манихейства.

Я не хочу нападать на их слабое место, т. е. не хочу выставлять напоказ очевидные нелепости, которые распространяют манихейцы, когда дают подробные объяснения своей догмы. Они столь жалки, что для того, чтобы опровергнуть их, достаточно просто их пересказать. Выше мы видели несколько образчиков этого 161. Пощадим такого рода нелепости и рассмотрим только гипотезу манихейцев в самом простом виде, к какому ее можно свести.

Я не воспользуюсь возражением Симплиция, гласящим: доброе начало и злое начало противоположны; но они не могут быть противоположны, не будучи одного и того же рода; значит, есть нечто такое, что выше их; это нечто одно и обладает всей сущностью начала; значит, оно является собственно началом; значит, нет двух первых начал; значит, предположение о двух противоположных началах заключает в себе противоречие. Это не так основательно, как тонко, ибо роды и виды существуют только в нашем рассудке, а из этого следует, что род, который охватывает два противоположных начала, есть только идея нашего ума подобно общей идее бытия, которая, согласно некоторым христианским философам, однозначна для бога и для созданий.

Другие рассуждения Симплиция более обоснованы. Он показывает тем, кто придерживается теории двух начал — доброго и злого,—что их мнение в высшей степени оскорбительно для бога, которого они называют добрым, что их теория лишает бога по меньшей мере половины могущества и делает его робким, несправедливым, неблагоразумным и несведущим. Страх, который бог испытывает перед вторжением своего врага, говорят они, заставляет его отказаться от части душ, чтобы спасти остальные. Эти души являются частями и членами его субстанции и не совершили ника- кого греха. Из этого Симплиций заключает, что обращаться так с этими душами было бы несправедливо главным образом из-за того, что они должны быть подвергнуты пыткам, и что, в случае если они опозорят себя, они должны навечно остаться во власти зла. Поэтому доброе начало не могло отстоять свои интересы, оно подвергалось вечному и неисправимому искажению. Прибавьте к этому, что его боязнь была плохо обоснована; ведь поскольку по своей природе состояния зла были навеки отделены от состояний добра, то не было никакой причины опасаться, что зло вторгнется во владения своего врага. Симплиций упрекает своих противников в том, что они делают доброе начало менее проницательным и менее могущественным, чем дурное. Доброе начало не предусмотрело поражения своих войск, которым оно поручило противостоять натиску врага, но дурное начало очень хорошо знало, каковы войска, которые направляют против него, и приняло необходимые меры защиты от них. Доброе начало было слишком простодушно, оно предпочло дать искалечить себя, но не допустить на свою территорию войска врага и поэтому потеряло часть своих воинов. Дурное начало всегда было превосходящим 162, оно ничего не потеряло и сделало завоевания, которые сохранило; доброе же начало добровольно уступило многое благодаря робости, несправедливости и неблагоразумию. Автор делает вывод, что, отказываясь признать бога творцом зла, его сделали во всяком случае дурным...

Я пропускаю много других соображений Симпли- ция против гипотезы двух начал, ибо они направлены на те места, которые были слабыми лишь вследствие отдельных недостатков в произвольных толкованиях тех, кто эту гипотезу поддерживал. Это в известной мере соответствует нескольким возражениям этого философа, которые я кратко изложил. Но вот одно из них, которое наносит удар, какова бы ни была наивность, усматриваемая в учении о двух началах.

Симплиций говорит, что это учение полностью разрушает свободу наших душ, вынуждает их грешить и, следовательно, содержит в себе противоречие, ибо если злое начало вечно, нетленно и настолько могущественно, что сам бог не может его победить, то из этого следует, что душа человека не может противостоять побуждению, при помощи которого ее толкают к греху. Но если побуждение [к греху] неотвратимо, то она совершает убийство, прелюбодеяние и т. д. не по своей вине, а под влиянием большей силы извне, в таком случае она не является ни преступной, ни наказуемой. Стало быть, греха нет, и эта гипотеза сама себя уничтожает, ибо если есть злое начало, то нет больше зла в мире, а если в мире нет больше зла, то ясно, что нет никакого злого начала; отсюда мы можем заключить, что, предполагая такое начало, теряют в силу необходимого следствия и зло, и злое начало...

Это возражение не столь основательно, сколь тонко. Его можно подкрепить возражением, которое я предложил в другом месте и которое заключается в том, что учение манихейцев впитывает в себя как губка недостатки всех религий, поскольку манихейцы, если рассуждать последовательно, не могут ждать ничего хорошего в награду за свои молитвы и не могут опасаться ничего плохого в наказание за невнимание к богу. В соответствии со своим учением они должны быть убеждены: что бы они ни делали, добрый бог всегда будет к ним благосклонен, а дурной бог всегда будет против них. Это два бога, из которых один может делать только добро, а другой — только зло. Они предназначены к этому своей природой и следуют этому предназначению, напрягая все свои силы.

Довод, который я приведу, кажется мне очень сильным. Лучший путь, по которому можно идти в философских спорах, это путь логики. Если мы будем следовать ей в настоящем споре, то мы очень ясно увидим, что и единственная, и бесконечная власть, и счастье принадлежат творцу мира. Необходимость природы показывает, что имеются причины всех действий, а значит, необходимо должна существовать сила, До- статочная для сотворения мира. Но лучше согласовалось бы с порядком, чтобы эта сила была собрана в одном лице, чем если бы она была разделена на два, три или на сто тысяч лиц. Итак, сделаем вывод, что она не разделена и вся целиком помещается в одной природе, а поэтому нет двух первоначал, а есть только одно. Было столько же оснований допустить здесь бесконечность [начал], как сделали атомисты, как и допустить только два начала.

Если противоречит порядку то, что могущество природы разделено между двумя лицами, то, вообще говоря, насколько более странно то, что эти два лица являются врагами и диаметрально противоположны друг другу. Это могло бы породить лишь всевозможные беспорядки. То, что один захочет создать, другой захочет разрушить, и поэтому или ничего из этого не выйдет, или если что-нибудь и выйдет, то это будет причудливое творение, весьма далекое от правильности нашей Вселенной. Итак, манихейство повержено в прах весьма сильным доводом. Если бы допустили два начала, которые во всем действовали сообща, то было бы меньше затруднений.

Тем не менее [и тогда] была бы нарушена логика, [а именно] положение, что не нужно без необходимости удваивать сущности; ибо если есть два первоначала, то или каждое из них обладает полной силой, необходимой для сотворения Вселенной, или они оба ею не обладают. Если они оба имеют такую силу, то одна из них излишня; если они ее не имеют, значит, эта сила была разделена напрасно и было бы лучше соединить ее в одном лице, отчего она стала бы более активной: «Virtus unita fortius agit» [единая сила действует сильнее],— говорят в школах перипатетиков. Кроме того, нелегко понять, каким образом причина, которая существует сама по себе, является лишь частью некой силы. Кто же ограничил ее до такой-то степени? Ведь она не зависит ни от чего, она черпает все из своих собственных источников.

Раввин Маймонид кажется мне слишком деликатным, когда он отвергает все пять доказательств единства бога, применяемых философами школы парланов, и когда он хвалит эту школу философов, которые, оказавшись в затруднительном положении из-за слабости указанных доказательств, заявили, что или единство бога недоказуемо, или его можно доказать лишь путем откровения, защищаемого традицией.

Четвертым из пяти названных выше доказательств было следующее: один бог или достаточен для сотворения мира, или недостаточен. Если ои достаточен, то другой бог не нужен, а если нужна помощь другого бога, то каждому из них недостает необходимой силы: однако невозможно, чтобы в боге было несовершенство. Маймонид отвечает, что, хотя один бог не мог создать совершенно самостоятельно механизм этого мира, было бы неправильно называть его бессильным и недостаточным, ибо не следует считать таким [существо], не сделавшее того, что превосходит его природу. Это не бессилие бога, если он не в состоянии либо сделать квадрат, сторона которого была бы равна диагонали, либо воплотиться в такой квадрат. Это не мешает богу быть всемогущим; естественная неосуществимость некоторых вещей не наносит никакого ущерба всемогуществу бога. Стало быть, если утверждают, что невозможно, чтобы естественным образом один бог создал мир, то надобность в двух божествах для сотворения мира не есть свидетельство несовершенства или недостатка могущества в каждом из богов 163.

Можно было бы показать, что это не что иное, как крючкотворство, но, чтобы избежать слишком долгих споров, я ограничусь заявлением, что манихейцы не могут воспользоваться вышеуказанным недостатком [божественного могущества], ибо если природе бога должна быть присуща некоторая сила, то это сила, необходимая для того, чтобы сделать то, чего он желает больше всего. Идея бога не заключает в себе какой-либо признак с большей ясностью и очевидностью, чем блаженство 164. Итак, если недостаток какой-либо силы способен лишить бога блаженства, то надо сказать, что сущности и природе бога не присущ этот недостаток. Однако если бы мнение манихейцев было верно, бог обязательно имел бы этот недостаток; следовательно, их система совершенно ошибочна.

Природа доброго начала, говорят они, такова, что оно может производить только добро и всеми силами противодействует злу. Значит, оно с величайшим рвением желает, чтобы не было зла; поэтому оно очень сожалеет, что в мире есть зло; оно сделало все, что могло, чтобы не допустить этот беспорядок. Значит, если богу не хватает необходимой силы для противодействия злу, то его самые горячие желания оказываются обмануты и, следовательно, ему не хватает самого необходимого для счастья. Таким образом, б.ог лишен могущества, которым благодаря своей сущности он совершенно необходимо должен обладать. Но можно ли сказать что-нибудь более абсурдное, чем это? Разве это не догма, содержащая в себе противоречие?

Два начала манихейцев суть самые несчастные из всех существ, ибо доброе начало не может бросить взгляд на мир, не увидев там ужасное множество всех видов зла, а злое начало не может бросить туда взгляда, не увидев там множество добра. Вид зла огорчает одно начало, вид добра огорчает другое. Это не такое зрелище, которое иногда прерывается: оно происходит постоянно и без малейшего перерыва. Наиболее несчастные люди не подчиняются столь суровому условию, они последовательно переходят от печали к радости, и наконец смерть скрывает от них ничтожество этой жизни. Но два начала манихейцев нетленны, они не могут видеть ни какого-либо конца, ни какой-либо остановки неприятностей, которые их опечаливают в высшей степени.

Все то, что манихейцы могут предположить относительно первоначального возникновения зла и его первоначального сочетания с добром в человеческом сердце, вызывает множество затруднений. Их собственное оружие обращается против них. Они отвергали гипотезу, что зло возникло из злоупотребления свободой воли. Бесконечно добрый бог, говорили манихейцы, не позволит, чтобы его создания отступали от их первоначальной доброты. И однако, манихейцы не соглашаются признать, что люди не поддаются нравственной испорченности. Мы видели, как Симплиций им возражает, говоря, что души, которыми овладело дурное начало и в которых есть также часть доброго начала, становятся дурными и в этом случае вечно пребывают в испорченности и ничтожестве под властью завоевателя. Но вот что гораздо хуже. Мы знаем по опыту, что одна и та же душа в большинстве случаев и грешит, и делает добрые дела. Когда каются и взывают к милосердию божьему, и искупают милостыней и т. д. свою дурную жизнь, не две субстанции делают все это, а одна и та же: мы знаем это благодаря своему собственному сознанию. Разум требует признания, что дело именно так обстоит, ибо почему огорчаются и каются в совершенной ошибке? Я спрашиваю манихейцев: душа, которая делает доброе дело, была создана добрым началом или дурным? Если она была создана дурным началом, то из этого следует, что добро может возникнуть из совершенно дурного источника. Если она была создана добрым началом, то из этого следует, что зло может возникнуть из совершенно доброго источника 165; ибо та же самая душа при других обстоятельствах совершает преступления. Вот так вас принуждают опровергнуть ваши собственные рассуждения или утверждать вопреки внутреннему и ясному чувству каждого человека, что душа, которая совершает добрый поступок, никогда не бывает той же самой, какая грешит.

Чтобы выбраться из этого затруднения, манихей- цам нужно было бы допустить три первоначала: одно — по своей сущности доброе, являющееся причиной всего хорошего; другое — по своей сущности дурное, являющееся причиной всякого зла; третье — по своей сущности поддающееся и добру и злу, являющееся исключительно пассивным. После чего нужно сказать, что душа человека образована этим третьим началом и что она совершает то добрый поступок, то дурной в зависимости от того, испытывает ли она влияние доброго начала или дурного.

Те, кто возьмет на себя труд внимательно рассмотреть все, что я изложил в этом «Разъяснении», без сомнения, перестанут возмущаться тем, что заставило их роптать против статьи «Павликиане» и т. д. Они увидят, что эта статья и те статьи, где рассматривается тот же самый вопрос, могут быть прочитаны без возмущения и из них даже можно извлечь назидание, если только хорошо помнить, 1)

что евангелические таинства вызывают возражения, которых естественный свет [разума] объяснить не может; 2)

что неверующие не могут правомерно извлечь какую-либо выгоду из того, что правила философии не позволяют опровергнуть возражения против таинств Евангелия; 3)

что возражения манихейцев относительно происхождения зла и предопределения не должны вообще рассматриваться, поскольку они оспаривают предопределение; главным образом их следует понимать в том смысле, что происхождение зла, повеления бога на сей счет и все остальное, относящееся к этому вопросу, принадлежит к числу самых непостижимых таинств христианства; 4)

что для всякого доброго христианина достаточно того, чтобы его вера опиралась на свидетельство слова божьего; 5)

что манихейская система, рассматриваемая сама по себе, абсурдна, несносна и противоречит логике, что она легко может быть обращейа против ее сторонников и что она не может снять спорные вопросы; 6)

что во всех случаях нельзя возмущаться моими утверждениями, что никто не обязан считать оскорбительным учение самых ортодоксальных богословов, потому что все, что я говорил, есть естественный, неизбежный вывод из их мнений и я лишь изложил самым пространным образом то, чему они учат менее многословно.

Возможно, найдутся люди, которые сочтут несовершенным мое опровержение манихейства, потому что я совсем не отвечаю на возражения, которые выдвигаю как бы от имени манихейцев. Я прошу тех, кто будет терзаться сомнениями, вспомнить, что относительно ясных ответов, полученных от естественного света [разума], я ничего не знаю, а что касается ответов, которые может дать Писание, то их можно найти во множестве книг, рассматривающих этот спор.

Те, кто требует пользы или cui bono [выгоды] от споров, которые им не понравились, найдут мой ответ в третьем разъяснении.

<< | >>
Источник: Бейль П.. Исторический и критический словарь в 2-х томах / Сер.: Философское наследие; год.; Изд-во: Мысль, Москва; т.2 - 510 стр.. 1969

Еще по теме РАЗЪЯСНЕНИЕ ВТОРОЕ (о манихейцах):

  1. МАНИХЕЙЦЫ
  2. Параграф 14.4. Разъяснение судебных актов и актов других органов, отсрочка или рассрочка исполнения судебных актов и актов других органов, изменение способа и порядка исполнения судебных актов и актов других органов, индексация присужденных денежных сумм Статья 135. Разъяснение судебных актов и актов других органов
  3. РАЗЪЯСНЕНИЕ ТРЕТЬЕ (о пирронистах)
  4. 4.5, Разъяснение понятия изменения значения
  5. Разъяснение прав участникам уголовного процесса
  6. IX. Критика и разъяснения
  7. РАЗЪЯСНЕНИЕ ПЕРВОЕ (об атеистах)
  8. ИСПАНСКИЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЕДИНОЙ ЕВРОПЫ
  9. 3. АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ, «ФИЛОСОФСКАЯ СПОСОБНОСТЬ» И КОНЦЕПТУАЛЬНОЕ РАЗЪЯСНЕНИЕ
  10. Шри Шанкарачарья.. Пятиричность. Путь к совершенному самопознанию. Разъяснение изречения, 1993