<<
>>

Е.П.Никитин БОРИС СЕМЕНОВИЧ ГРЯЗНОВ: РАЗРАБОТКА ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ МЕТОДОЛОГИИ НАУКИ

А мой двойник кричит, и нет ему ответа, А мой двойник грустит, до слез мне жаль его. Пока не заблестит окно в лучах рассвета, Двойник мне не простит молчанья моего.

Рано, чудовищно рано он покинул этот мир.

И дело не в том, что не успел «довыполнить» свои творческие планы. Просто дожить не успел. — Он, так исступленно любивший жить! Его незаурядная воля (прямо-таки по Шопенгауэру) была волей к жизни; его постоянным стремлением было прямодушно откровенное стремление к самоутверждению, причем высокий уровень притязаний в данном случае на редкость удачно сочетался с высоким уровнем способностей, с яркими и многообразны- ми талантами. Случилось мне как-то в разговоре с ним почти бездумно произнести некую расхожую сентенцию о честолюбии, разумеется, осуждающую сентенцию. Реакция Бориса явилась для меня совершенно неожиданной как по форме, так и по содержанию; с пылом он стал доказывать, что без честолюбия был бы невозможен ни личностный, ни общественный прогресс.

Он был поистине артистической личностью (в молодости мечтал и даже предпринял попытку стать актером). Около него постоянно роились люди. — Потому что они были нужны ему. Потому что он был нужен им. К нему шли в общежитие, на работу, на квартиру. Шли за интересной идеей, за новой проблемой. Ими он просто фонтанировал. Шли за спором. Спорил много и умело. Шли за песней. Пел часами. Любил Кима, боготворил Окуджаву. Сам писал песни на стихи разных авторов — от Межелайтиса до совсем никому не известных поэтов. Как будто это было вчера или даже происходит сейчас, слышу его гитару и его голос:

Прохожие спешат от улиц беспокойных В уютное тепло пустующих квартир, А рядом — мой двойник, мой Соловей-Разбойник Задумчиво шагает, как верный конвоир.

Сказанное, пожалуй, объясняет, почему он предпочитал устные формы философствования письменным (его «станком» была скорее кафедра, чем письменный стол), а из последних отдавал предпочтение коллективным трудам. Он был организатором и участником многих научно-теоретических конференций, конгрессов, симпозиумов, инициатором и творческой душой (автором центральных, стержневых идей) ряда коллективных монографий99.

Перед лицом слушателей и читателей Борис был в высшей степени требователен к себе. Говорил и писал только о том, что знал досконально, а главное — где мог сказать что-то новое, свое. Непременно заботился об однозначности и четкости текста, об увлекательной форме повествования. Готовя себя к началу педагогической деятельности, специально изучал ораторское искус - ство. Благодаря всему этому такими яркими, запоминающимися были его выступления на конференциях и симпозиумах, его лекции студентам и аспирантам, будь то в Читинском педагогическом институте, Обнинском филиале Московского инженерно-физического института или на философском факультете МГУ. Его слушатели и читатели должны были находиться в состоянии непрерывного и по возможности возрастающего интереса, причем их мыслительная деятельность не должна была расслабляться ни на секунду. Работая над статьями и книгами, доводил тексты до четкой последовательности и предельной краткости. Неизменно удивлял редакторов и издателей тем, что, в отличие от обычной авторской манеры превышать общепринятые (или заранее обговоренные) объемы работ, вечно не «дотягивал» до этих объемов.

Из письменных форм отдавал предпочтение тезисам, хотя, как правило, подменял их работами совсем другого жанра, а именно миниатюрными статьями (несмотря на их миниатюрность, они всегда были вполне последовательными, законченными и аргументированными статьями).

• * *

Когда, после смерти Бориса, было задумано издать книгу, содержащую его основные работы100, ее составители практически сразу же пришли к мысли о возможности и даже необходимости придания ей монографической формы. Реализовать эту мысль не стоило большого труда. Залогом монографичности явилось столь характерное для Бориса стремление к единству (к своего рода логической когерентности) личности, что, в частности, проявилось в устойчивости его исследовательских интересов. На протяжении всей своей творческой деятельности он так или иначе был занят исследованием проблемы объектного содержания, онтологического статуса феноменов познания (и вообще сознания).

Однако его ни в коей мере нельзя причислить к разряду узких специалистов. Незаурядный исследовательский талант и основательные познания в самых различ- ных отраслях науки и вообще культуры — математике и логике, физике и кибернетике, истории философии и истории науки, искусстве и эстетике — позволяли ему постоянно углублять и расширять эту проблему, обнаруживая подчас самые неожиданные, но по зрелом размышлении всегда естественные выходы на другие темы, равно как и ее связь с иными сферами исследования, в которых ему довелось работать. Впрочем, это, так сказать, лишь субъективная сторона дела.

Объективная же сторона состоит в том, что его «сквозная проблема» оказалась теснейшим образом связанной с другими фундаментальными проблемами методологии науки, и прежде всего — с вопросом о природе науки. Решение первой выступало то как необходимая предпосылка решения последнего, то, напротив, как его следствие. Во всяком случае именно в свете подходов к вопросу о природе науки, как мне кажется, можно пери- одизировать творческую эволюцию Бориса, различить в ней три основных этапа. На первом феномен науки изучался, выражаясь физическим языком, в статике и кинематике (субстанциально, структурно и функционально), на втором — в динамике (генетически), на третьем — в суперсистеме, а именно как элемент более обширной системы. Эта схема весьма условна, поскольку границы между этапами очень и очень нежестки. И вместе с тем

она, как мне кажется, имеет смысл.

* * *

Первоначально «сквозная проблема» выступила в форме вопроса об онтологии математических понятий, которому была посвящена кандидатская диссертация «Проблема существования в математике», успешно защищенная в 1963 г. (научный руководитель С.А.Яновская). Будучи непосредственно связанным с попытками обоснования математики, этот вопрос, как известно, на протяжении всего нашего столетия остается самой главой и сложной философской проблемой математики. Рассматривая различные подходы к ней, диссертант показал их слабые стороны, показал, что ее в принципе нельзя решить, если не анализировать процесс формирования абстрактных объектов математики и конкретные способы этого формирования, такие как абстрагирование, идеализация, формализация, аксиоматический метод. Детально- му изучению последних и была посвящена основная часть диссертации101.

Позднее он ставит проблему существования гораздо шире — применительно к теоретическому миру науки вообще — и получает очень важные результаты102. «Давно замечено, что теория есть знание особого рода — знание всеобщее (универсальное) и необходимое (содержательно аподиктическое). Но как возможно такое знание? Как из эмпирических знаний о случайных и конечных предметах реальности получается такое теоретическое значение? Как формируется теория? Как осуществляется "контакт" теории с внетеоретической реальностью? Исходным пунктом решения этих проблем оказывается вопрос об объекте теории, т.е. о ее онтологическом статусе»103.

Если подвергнуть серьезному философскому анализу ту наивно-реалистическую концепцию этого статуса, которая стихийно сложилась в естествознании, то мы обнаружим, что «она совершенно непригодна для понимания научного знания»104, ибо «объект теоретического знания...

не может быть дан исследователю в качестве предмета созерцания, а всегда представляет собой продукт нашей деятельности...»' Но неправ и платонизм, считающий, что научная теория относится к некоему предзаданному человеку миру идеальных объектов (сущностей). Действительное «решение проблемы существования (объекта теоретического знания. — Е.Н.) каждый раз в конечном итоге сводится к анализу генезиса объекта и способов его введения в мир теоретического знания»105.

Наибольший интерес здесь представляет предложенная Борисом интерпретация квантора всеобщности номо- тетических высказываний как относящегося не к бесконечному множеству однотипных эмпирических объектов, но — к единственному, а именно теоретическому объекту; «объектом теоретического знания всякий раз оказывается индивид — единственный и уникальный объект; верно, это объект особого рода — он абстрактен. Абстрактен в том смысле, что он представляет собой лишь одно свойство эмпирического объекта; он абстрактен и в том смысле, что отвлечен от эмпирического объекта. Именно уникальность объекта придает утверждениям о нем необходимый характер. Теоретический объект как объект существует лишь благодаря познавательной деятельности человека, как продукт конструктивной деятельности исследователя... Отсюда следует, что неуниверсальных теорий просто не существует, ибо не может быть теории, которая не исследовала бы все свои объекты. Если теория не исследует все объекты, то в силу их уникальности она, следовательно, не изучает ни одного объекта»106.

Этим снимается знаменитая проблема индукции и утверждается, что теоретическое знание (универсальное высказывание, научный закон, принцип и т.п.) ничуть не менее, чем эмпирическое, может быть вполне достоверным, а не лишь проблематическим, как полагали, например, представители эмпиризма от Юма до Поппера.

В свете такого понимания онтологического статуса научной теории обретают новые и, на первый взгляд, неожиданные очертания некоторые традиционные проблемы и решения. Так случилось с лапласовским детерми- низмом. Принято считать, что возникновение и развитие статистической физики уже в середине прошлого столетия поставило его под вопрос, а формирование квантоме- ханической теории опровергло окончательно. Однако все это в значительной степени есть результат недоразумения — того, что лапласовский детерминизм обычно квалифицировался как описание внетеоретического мира физических объектов. На самом же деле он характеризует мир идеализированных абстрактных объектов классической механики, а последние «таковы, что раз заданы параметры их, то мы всегда можем определить их прошлое и будущее совершенно однозначно. В этом, собственно, нет ничего удивительного или сверхъестественного, поскольку сама модель строилась таким образом. Лаплас, следовательно, не изобретает принцип детерминизма, а находит уже готовым в классической механике. Его заслуга — в явном выражении свойств классической модели. Поэтому лапласовский детерминизм не может устареть. Преодоление лапласовского детерминизма могло бы только означать ликвидацию самой классической механики, вернее, той модели, к которой относятся уравнения и законы теории».107

Но и это не все. «В XX в. даже больше, нежели в XIX в., теория признается удовлетворяющей научным критериям, если только она лапласовски детерминистич- на...»^. Необходимо понять, что «квантовая механика вовсе не является теорией о свойствах и поведении микрообъектов», а изучает «свойства и поведение возможностей (оцениваемых или выражаемых как вероятности) элементарных частиц»108. И тогда «восстанавливается в полных правах детерминизм, при этом в лапласовском виде. Действительно, волновая функция, являющаяся теперь описанием не электрона, а возможностей его, становится и полным, и детерминистичным описанием, а квантовая теория — адекватным описанием и объяснением того мира, который она изучает»109. Лапласовский детерминизм представляет собой методологический принцип, «его следует считать метаприн- ципом построения любой теории... он может быть ис- пользован в качестве необходимого (но недостаточного) критерия теоретического знания: то, что не удовлетворяет лапласовскому детерминизму, не может быть признано теоретическим знанием»110.

Необходимо подчеркнуть, что это рассмотрение вопроса об онтологическом статусе научных теорий сочеталось с анализом того, как этот вопрос ставится в конкретных науках — в кибернетике111, физике112, логике и лингвистике113, ну и, конечно же, математике, о чем уже говорилось114. И не просто сочеталось, а прямо основывалось на таком анализе.

• « * Переход к исследованию генезиса, развития науки был для Бориса естественным, внутренне обусловленным, ибо, как мы видели, вопрос о самой сущности идеализированных теоретических объектов, с его точки зрения, может быть решен только при учете того, как, какими методами, с помощью каких средств порождаются и совершенствуются эти объекты. Внешним же стимулом для такого перехода послужило поступление на работу в Институт истории естествознания и техники АН СССР (1967 — 1976 гг.). Генетическое исследование науки проводится им на разных уровнях, причем он выступает в разных «профессиональных ипостасях». В самом первом приближении их две — историк и то, что можно было бы обозначить как методолог развития, поскольку он работает в той области методологии, которая изучает процессы развития науки. Однако эти ипостаси имеют тенденцию к перекрещиванию. Поэтому в результате во втором приближении мы получаем довольно богатый набор специальностей: историк науки и историк методологии, методолог развития и методолог историко-научных исследований и т.д.

История науки. Навыки строгого научного исследования и богатое воображение, без которого работа историка невозможна, превращают его историко-научные труды в живые картины событий и лиц прошлого, позволяют автору находить оригинальные решения старых проблем, делать открытия. В этом отношении, на наш взгляд, наибольший интерес представляет работа об «Аналитиках» Аристотеля115. Известно, что литература, посвященная им, очень велика. Однако написание данной работы не является простым добавлением еще одной «песчинки» в эту «гору»; как ни парадоксально, скорее напротив, оно уменьшает «гору», лишая известную ее часть смысла: очень убедительно доказывается, что вопреки общепринятому взгляду силлогистика Аристотеля была вызвана к жизни не только и даже не столько тогдашним естествознанием, сколько практикой и насущными потребностями развития ораторского искусства.

Методология историко-научных исследований. Работая как историк науки, он одновременно осуществляет методологическую рефлексию над этой своей деятельностью. При этом важнейшим для него является вопрос о существовании объектов исторического знания. В отличие от большинства естествоиспытателей, историк всегда имеет дело с «обломками» прошлого, «реликтами». Эта специфическая особенность бытия объектов определяет и специфику методов исторического исследования. «Среди историков широко распространен афоризм: история не обсуждает вопросов типа "что бы было, если бы чего-нибудь не было?"... Тем не менее обращение к историческим работам, начиная с античности, легко обнаруживает, что вопросы подобного рода являются ключевыми для историка»116. Больше того, их постановка представляет собой необходимый элемент того важнейшего (если не главного) метода историко-научных реконструкций, который автор называет методом «обоснования контрфактических предложений».

Обращение к вопросу об онтологическом статусе ис- торико-научного знания позволило показать, что дискуссия между «экстерналистами» и «интерналистами», по сути дела, не имеет смысла, ибо спорящие стороны говорят просто о разных объектах — интернализм рассматривает науку как систему знания и познания, а «экстерналистская концепция ставит задачу изучения науки как социального института в системе социальной действительности»117.

Методология развития и ее история. При рассмотрении работ, посвященных этой тематике, прежде всего поражает широта интересов и познаний автора. Объектами его внимания становятся концепции развития науки, сформулированные как самими «учеными-конкретника- ми»2, так и методологами-профессионалами, как сторонниками эмпиризма (будь то в позитивистской версии118или в постпозитивистской)119, так и сторонниками рационализма (например, неокантианцами)120.

Но подобно тому, как собственный, позитивный анализ онтологии научных теорий всегда тесно переплетался у него с критическим рассмотрением чужих взглядов, это историческое исследование существующих методологий развития, как правило, приводило к выдвижению своих оригинальных идей или даже осуществлялось в контексте таких идей, придуманных им еще до начала подобного исследования.

Примеров, подтверждающих это, можно привести много, но мы остановимся лишь на одном. Особый интерес у Бориса вызывала методология развития К.Поппе- ра, в частности то, какую роль в ней играет понятие проблемы. И вот у него рождается свой взгляд на феномен проблемы и его соотношение с теорией121: на самом деле ученый занят решением не проблем, а задач, т.е. таких вопросов, которые могут быть сформулированы и решены в терминах и средствами уже существующих научных теорий (знаний). Конечно, теория решает и проблему, но последняя никогда не формулируется до построения теории, а всегда лишь реконструируется после ее построения. Теория есть знание, реконструкция же проблемы

дает понимание (этой теории).

• • •

Выход на контекстный анализ науки (научной теории) в значительной степени был связан с критическим рассмотрением неокантианского и постпозитивистского вариантов методологии развития. В обоих вариантах такой анализ квалифицировался в качестве совершенно необходимого компонента исследования науки, хотя понимался и оправдывался он в том и в другом случае весьма по-разному.

Для неокантианца Э.Кассирера, пожалуй, наиболее важной была идея органической целостности духовной культуры. «Проанализировав различные символические формы, Кассирер обращает внимание на то, что нельзя рассматривать культуру как простой набор этих форм. Они сквозят и просвечивают одна в другой, каждая из них репрезентирует целое — культуру. Их нельзя соотносить с различными культурными эпохами, но только с целым — с человеком, который представляет собой единство религии, мифа, магии, науки, искусства, истории и т.д. Здесь целое существует прежде своих частей»^. Но принципиально важно и то, что этому выводу у Кассире- ра предшествует тщательнейший анализ каждой из «символических форм», выяснение тех ее характеристик, которые роднят ее с другими формами, и тех, что принадлежат только ей, составляют ее специфику.

Стратегия контекстного анализа в постпозитивизме выглядит существенно иначе. Критикуя позитивистское резкое противопоставление науки другим формам духовной культуры, представители этого направления в методологии развития часто перегибали палку в другую сторону — релятивизировали данные формы, в значительной степени нивелировали их качественные различия. Разумеется, у разных авторов это проявлялось в разной степени. Так, «если у Поппера его демаркационный критерий позволяет отличить науку (как она определяется этим критерием) от философии (но вместе с этим исчезает какая-либо возможность отличать философию от мифа, поскольку и то и другое для него в равной мере не наука), то у Лакатоса уже и науку нельзя отличить от мифа»122. В целом создается парадоксальная ситуация: исходя из идеи, что анализ развития науки должен учитывать культурный контекст, в котором оно происходит, постпозитивисты в конечном счете утрачивают этот контекст, поскольку разница между ним и «текстом» — самой наукой — оказывается весьма размытой. Особое внимание Борис обращал на то, что утрачивается граница между рациональностью и иррациональным.

В связи с этим он специально занялся проблемой рациональности. Характеризуя науку как одну из форм рационального познания, он дает едва ли не самое четкое и ясное в нашей литературе понятие рациональности. И здесь он вновь исходит из идеи объекта исследования: познавательная система тем более рациональна, чем менее она обращается к внешним факторам, ограничиваясь в ходе описания и объяснения мира лишь собственными объектами — теми, которыми она непосредственно занимается.

Летом 1977 г., попав в больницу, Борис «от корки до корки» прочитывает все десятитомное издание сочинений Т.Манна. В начале следующего года он несколько раз выступает с докладом «Болезнь и творчество в творчестве Т.Манна». Речь, в сущности, шла о специфике искусства, художественного творчества, причем все опять-таки упиралось в специфику его онтологического статуса.

Прежде всего, внимание обращается на то, что Манн очень часто живописует болезни. Объясняется это следующим образом: «Художественное творчество Т.Манна целиком посвящено теме творчества. Болезнь же занимает в нем особое место скорее всего потому, что тема болезни связана с проблемой творчества»123. Как связана? Сам Манн отвечает на этот вопрос вполне определенно: «Болезнь влечет за собой нечто такое, что важнее и плодотворнее для жизни и ее развития, чем засвидетельствованная врачами нормальность... иные взлеты души и познания невозможны без болезни, безумия, духовного "преступления", и великие безумцы суть жертвы человечества, распятые во имя его возвышения, роста его чувств и познаний, короче говоря — во имя высшего его здоровья»124.

«Я не могу принять манновскую позицию относительно того, что болезнь как физическое (биологическое) явление есть причина творчества и обязательно сопровождает человеческое творчество или что болезнь психическая (психическая патология) должна сопровождать творчество. Но я готов разделить с Т.Манном взгляд, что творчество есть всегда человеческая боль; творчество есть всегда страдание. Творчество без страдания, без боли, по-моему, принципиально невозможно»125. И дело не в том, что оно предполагает труд — «труд упорный, долгий, требующий усилий, порождающий утомление, а порой и "леденящую скуку"». Такой труд необходим лишь для достижения «совершенства в том, что уже есть, в рамках существующих традиций и приемов»126, а это еще не творчество. Само по себе оно всегда есть преступление, т.е. выход за пределы, причем сразу в двух планах. Во-первых, — за пределы уже наработанных в искусстве средств изображения действительности127, во- вторых, — за пределы последней. «Изображение действительности — это преодоление ее»128, ибо художник — даже самой реалистической ориентации — отнюдь не воспроизводит наличную реальность, а творит свою, другую, которая является лишь видимостью, иллюзией первой129 (здесь нетрудно усмотреть аналогию с идеализированным миром научной теории). «Преступление как преодоление — это и есть главная боль, главное страдание, главное усилие художника... для того чтобы решиться на преступление — на критическое преодоление действительности, старых канонов ее изображения, своей собственной природы, наконец, художнику требуется духовная отвага...»130 Запомним последнюю часть фразы. Она нам сейчас пригодится.

» » »

Когда Борис умер, Н.Н.Трубников сказал: «Его убила система». А этот человек хорошо знал, о чем говорил. К тому времени он уже на себе испытал, как убивает система, как, не давая своей жертве передышки, методично, жестоко, ни с чем не считаясь, методом открытой лобовой атаки она уничтожает того, кто, как ей кажется, опасен для нее (а в силу самой ее природы смертельно опасным для нее было все талантливое и неординарное).

Правда, с Борисом было иначе. Здесь система воспользовалась другим своим методом — методом проникновения, внедрения в личностный мир с последующим разрушением его изнутри, уничтожением всего неугодного ей. Первую половину задачи великолепно помог выполнить философский факультет МГУ — наша alma mater. С ее молоком система проникала в нас (хотя это действо куда правильнее было бы уподобить грубой — на уровне «черного юмора» — картине вколачивания гвоздей в голову, нежели идиллическому изображению женщины, кормящей младенца). Решить вторую половину задачи помог сам Борис, причем, как это ни парадоксально, благодаря таким лучшим своим качествам, как честность и стремление к единству личности. Для него было абсолютно исключено то, чем спасались (впрочем, спасались ли?) некоторые наши преподаватели философии — говорить студентам одно, а думать по-другому, в пределе — «с точностью до наоборот». Столь же абсолютно исключались и какие бы то ни было несогласности в мире его воззрений, независимо от того, возникали ли они вследствие притока информации извне или порождались новыми мыслями, выходившими из тайников его творческой лаборатории131.

Все в городе моем сколочено на совесть, Отныне и навек он на себя похож. Вот почему, заслышав соловьиный посвист, Мой город замирает, чуть сдерживая дрожь.

Да, верилось в справедливость и правильность «города», в его прочность и вечность. И ради того, чтобы он «спал спокойно», можно и нужно было по возможности приглушить «соловьиный посвист», своего «Соловья- Разбойника» — голос творца в себе.

Но стоило только уладить одно противоречие, как возникало другое. Например, в отношениях с друзьями. Очень хорошо помню, как ожесточенно мы спорили — о социализме и капитализме, о фашизме и демократии, о судьбах России и т.д. и т.п. Спорили до ругани, до взаимных оскорблений. Потом... Потом споры кончились. И все кончилось. Осенью 1974 г. произошел разрыв. Позднее (то есть когда было уже совсем поздно) я узнал, что в последние годы жизни он временами подолгу слушал одну и ту же пластинку:

Со мною вот что происходит — Ко мне мой старый друг не ходит...

И вот сейчас, когда пишу эту статью, двое во мне в который уже раз за долгие годы, прошедшие после смерти Бориса, затевают свой спор: —

Все-таки прав был тот весельчак, сказавший: «К людям надо мягше, а на вопросы ширше». Если бы все повторилось... —

Если бы все повторилось, ты поступил бы точно так же. —

Нет! Я сделал бы как-то иначе... Ведь можно иначе? И вообще, до каких же пор мы будем исповедовать эту чушь, будто друг дешевле истины?!

И все же главным, роковым для него был конфликт, от которого он так и не смог избавиться, от которого он не мог уйти никуда и никогда, — конфликт со своим «Соловьем-Разбойником». Мы видели, что вытворял этот «Соловей» там, где ему была дана полная свобода. Он смело, с каким-то даже лихим вызовом разрушал такие устоявшиеся, въевшиеся во всеобщее сознание, «самоочевидные» «истины», заменяя их идеями, далеко не самоочевидными и на первый взгляд просто странными (вспомним хотя бы судьбу классических интерпретаций квантора всеобщности, лапласовского детерминизма, аристотелевских «Аналитик»), К концу жизни «Соловей» был вполне осознан и «легализован». «Там, где нет сомнения, нет науки. Наука по своему существу есть сомневающееся знание»132. И не в том смысле, что «сомнение — это порча, грех науки», как выходит у Т.Куна. Нет. «Сомнение — это нормальное состояние научного познания», «чтобы нормально функционировать, наука должна [во всем сомневаться и] преодолевать свои сомнения»133.

652

«ФИЛОСОФИЯ НЕ КОНЧАЕТСЯ...» Кн. II

Словом, в какой-то момент «Соловей-Разбойник» стал слишком сильным и гордым, чтобы позволить и дальше наступать себе на горло, и слишком симпатичным, чтобы на него с прежней легкостью «поднималась нога».

Мне жить бы с ним да жить, да он не из спокойных, Все хочет убежать, в другой поверить мир... Не покидай меня, мой Соловей-Разбойник, Шагай со мною рядом, как верный конвоир.

<< | >>
Источник: В.А.Лекторский (ред.). Философия не кончается... Из истории отечественной философии. XX век: В 2-х кн,. / Под ред. В.А.Лекторского. Кн. II. 60 — 80-е гг. — М.: «Российская политическая энциклопедия». — 768 с.. 1998 {original}

Еще по теме Е.П.Никитин БОРИС СЕМЕНОВИЧ ГРЯЗНОВ: РАЗРАБОТКА ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ МЕТОДОЛОГИИ НАУКИ:

  1. Борис Семенович Грязное (1929—1978)
  2. Осмысление и разработка проблем антропогенеза
  3. В.А. Никитин. Социальная педагогика: Учеб. пособие для студ. высш. С69 учёб, заведений / Под ред. В.А. Никитина. — : Гуманит. изд. центр ВЛАДОС,. — 272 с., 2000
  4. Институализация методологии социогуманитарного познания. «Науки о природе» и «науки о духе»
  5. 2. Методология разрешения глобальных проблем современности
  6. ГЛАВА I О МЕТОДОЛОГИИ ИССЛЕДОВАНИЯ ПРОЦЕССУАЛЬНЫХ ПРОБЛЕМ АДМИНИСТРАТИВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ И ПУТЯХ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА В ЭТОЙ ОБЛАСТИ
  7. 4.1. Понятие «методология педагогической науки»
  8. 2.1. Понятие "методология" педагогической науки
  9. 3. Методология гражданско-правовой науки
  10. § 4. Предмет и методология науки банковского права
  11. ФИЛОСОФИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ НАУКИ
  12. ФИЛОСОФИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ НАУКИ
  13. ФИЛОСОФИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ НАУКИ