<<

Рассуждение про «я»

Italia: ia-ia

Vita, Italia, ia, ia-ia

Garibaldi: ai-ah

Вот основное устроение в космосе Италии, как оно выразимо в гласных: i

— звук стихии огня — света; когда короток, как в j или «й», тогда огонь — жар, когда длинен, спокоен, тогда — свет им выразим и представим.

а — звук чистого пространства, Абсолют, вакуум, небытие, пустота. 1

— личное, единичное (и вид буквы недаром такой: I — единица, вертикаль) .

а (о) — всеобщее, вместилище, мир как Целое.

io — «я» по-итальянски: ударное долгое спокойствие i (как свет) и ноль, пустота.

Вместе с 1+0= сияющая пустота. И космос опускания в этом: i — выше, передний гласный; о — ниже, средний... Английское I — произносится как aj — тут взлет, подъягие вверх, возжжение языка пламени личности из пустоты. И j — тут уже жар деятельности, а не свет (как в i).

Русское «я» — йа (ja) — обратно английскому. Тут как и в Италии, космос опускания. Но там — ударно и длинно: спокойное бытие единицы — личности — огня — света. И пространство — не бесконечный простор -а-а-а,... но более определенное, близкое, по мере индивида ограниченное Целое мцра в «о».

Немецкое Ich= огне-воздух: i — огонь-жар, ибо хотя оно и ударно, как в итальянском «io», но если в «io» i — долго^ певуче, протяжно, то здесь оно — ударно, как кресалом о кремень, высекая искру, и вот уже взмывает огонь i в воздух ch-шипением «хь-хь». Тут германский Geist: деятельный дух, огне-воздух — вот состав личности, ядро Космоса (ср. место Ich, Ichheit — в философии Фихте, Гегеля). Но Ich произошло из готского ik — туг в чистом виде германский принцип огнеземли, ибо «к» — задненебный глубинный смычный, выражает прорыв бытия из Tiefe земли, так что ik — есть язык огня из недр, растение, древо, Stammbaum. '

Французское je («же») есть огонь-жар, но не сухой, как в свободном j (й) — йоте, а смоченный, овлажненный, потушенный и превратившийся в мягкое, женственное тепло, chaleur: «жь» — жужжание пчелы в ?t?,* в лете, сладострастие тела.

Вслушайтесь в превращение «й» в «ж»: превратите во рту своем, произнося: сначала высоко и широко небо — небо, несется крылатое «й» (j) под самым небом, душа света. Потом на пути превращения «й» в «жь» — сводим щеки и скулы, сужаем, опускаем верхнюю челюсть и опускаем звук пониже, сводим рот в щель, как для о и ё, приподнимаем нижнюю, включаем нижние зубы и губу, вызываем слюну — влажность, она иритекает и орошает струю воздуха.

Так луч света («душа») пойман на воплощение в тело, в chair, оземлен и овлажнен, стал телесно-чувственным, потерял свою чистую свето-духовность.

Но не только со стихией огня -света такое умаление при этом совершается, но и с чистым пространством: оно тоже идет на встречу мерке человека, и вместо бесконечного простора «а—а» или гармонического Целого средиземноморского Сфероса «о» (как в итальянском io или греческом еусо) — получается «ое» оплощениое, уплощенное «о», слившееся с «е»-горизонтально-плоскостным измерением шири, представляющим плоскость Земли, как основное местопребывание и средоточие мира. ОЕ есть эллипс (тогда как О — шар), и вытянут он по горизонтали, тогда как английский эллипс, что в э: (her, shirt и т. д.) или в нейтральном звуке д, похоже, вытянут но вертикали (и рот так вытягивается, и нижняя челюсть прионускается, произнося э: world..., и в дифтонгах с [э: Shakespeare — тоже опускается...). Французское же ое берется сразу: не приползает к нему опускаясь (как в 1э), нет тут дифтонгов с ударением на первом гласном...

Итак: je («же») есть схождение мирового огня и мирового пространства по мерке человека. И потому тут, во Франции — гуманизм, история, социальное рондо: уровень человеческий развит, а метафизическая жилка слаба насчет чистого духа. Разве что насчет сладострастия, погашения духа в засасывающей плоти, в chair, метафизическая жилка работает (сатанинство де Сада, Бодлера...).

Но первичное, индоевропейское было- aham — в древнеиндийском13,

авестийское агэш, древнеперсидское adam, древнеславянское .

Значит, принцип личности (индийское ahankara) сгущается из чистого бытия: два «а» в «aham»; становясь, воплощаясь, он обволакивается стихией воздуха («Ь» — «х») и воды (т) — т.

е. мужское и женское начала вбирает. «А» же — Едино, бесполо, есть бытие до самораскола и раздвоения. Огня в «aham» нет, ибо в Индии он кругом, разлит в бытии, посредник Агни, «джатаведас» ( = знаток существований), между всяким единичным «aham» — и всеобщим «а»...

Показательно, что но мере шествия на Запад, воздушное «h» земля- неет, плотнеет, опускается: авестийское агэт, староперсидское adam. В «Z» струя воздуха овлажнена, как и в славянском «аз», но еще не пала совсем в землю, как это случилось в adam, где «d» — твердь, земля, правда, переднего ряда (в отличие от k, g — смычных заднего ряда). Воистину adam есть уже прах, бездуховен: нет в нем духа света, потух, и не имеет потому в себе компаса и поддался женскому началу «т», что в его ребрах. Ну да: ребра имени Adam — это «d» и «т», ибо остальное — звуки чистого пространства. И оба они — звонкие, влажные, женские: «т» уж совсем носовое, влаго-воздушное (так что, если и есть дух в Адаме, то он женский, влажный, -гонийный, а не мужески-сухой; потому и поддался его дух на ее, Евино, рассуждение), a «d в отличие от парного ему сухого — огненного смычного «Ъ>, водо-земля.

Потому и надо было подать ветхому Адаму порцию Святого Духа, вложить ему ума, компаса, пути и истины — и это сделал пришедший с Севера, из эллинства, Христос: попрал смерть, череп Адама, только землю и -гонию, роды и патриархальную плотскость и материнство — и вознесся на вертикали креста 1 = возжегши собой огонь-свет, звук i в обозначение- самоназвание человеческого индивида,— и тут началось само-сознаиие. Вместо иудейской -гонии, родов от матери,— непорочное зачатие от девы Святым Духом. Вместо огнеземельного обряда обрезания — крещение в воде Святым Духом. То есть стихии: воз-дух, вода — на место жесткой огне-земли.

Эллинское (е7со) (г))—радикальное преобразование на пути принципа личности с Востока на Запад: исчезло чистое бесконечное беспредельное (что так отвратительно Аристотелю) «а», и вместо него — законченное Целое: Омега а) — шар «О», Сферос.

Христос же, как узел-съединитель Востока и Запада, правомерно называет себя: «Аз есмь Альфа и Омега», т. е. и беспредельное чистое домирное пространство («небытие«) и Целое мира.

Если одно «а» из «adam» (второе) воздано в эллинстве Целому мира, то другое «а» (первое,переходит в ширь «е», плоскость земли, уровень серединной человеческой жизни, и здесь путь к человеку-индивиду намечается: от «е» — к «i». Есть еще рудимент носового v(n) — из «ш», и это указует на роль стихии воды, женского начала -гонии в эллинстве.

Оно отмирает в латинском, более сухом и узком ego, где метафизическое О-мега (большое измерение мира) перешло в мало-человеческое о-микрон: человек сомкнулся и стал только человеком-индивидом.

А что значит переход aham в ego, «h» — в «g»? «g» — задненебный смычный: твердь — глубь — недро земли, прорываемая воздухом (тогда как переднезубье — безглубинно, и такова: плоска, без недр, мистерий ада и Тартара,— земля Палестины, где Adam). G — включает в состав человека недро, глубину,—гонию из матери (и), ад и Тартар, свободную и ответственную противоволю (тогда как Adam плосок и в собственном смысле еще безволен, чужою волей — жены, «диавола», действует, глуби нет еще в нем, полости Тартара, где бы поместиться психее...). «G» — путь к «К» и «Ь» и <ф> германства, где деятельное само- выковывание личности (Self-made man), становление и вырастание.

Но, кстати, и в исходном древнеиндийском aham «h» не просто стихия воздуха наружная, обволакивающая, но это выдох из недр, из глубины. Так что сразу задается двоякая притяженность человека-индивида: наруже, где «а», мир как Целое, свет, простор, и к нутри, глубине, где тьма, яма и Яма (царство его, бога Смерти), стеснение, сердце, тьма и скрежет зубовный, (ад), откуда и вырывается выдох «Ь» (ср. Ох! Ах!).

Германство принесло с собой i — принцип активного самостного индивида: «готское ik, староисландское ек, древнелитовское esz, литовское asz, латышское es, древнерусское es, as, древнеболгарское jazb, az (а неясно)».

И русское «йа» — стоит посредником между Востоком (пустота метафизического «а» — ср. роль пустоты и небытия в буддизме, в «дао», в «дзен», созерцание) и Западом — принципом личности — аханкара, индивидуальной активности -ургии.

Греческое 8'0‘(о(0) уже подняло «а» в «е», и оно особенно проявилось в русской шири-дали-горизонтали: сплощен тут космосмцель меж небом и землей, и ускользать тут не в верх, не вниз (тут — ни тпру, ни ну), а только вдаль — тяга, в путь-дорогу. Это космос вытяжной трубы, только труба не вертикально, а горизонтально лежит и выдувает, тянет в перемену с мест, в странничество (отсюда и родность сторонки — к ней тяга, в бок).

Космос распростертия тут.

Пространство распростерто плашмя и навзничь.

И имя здесь — Евгений Онегин, и «не белы снеги»: все — гласные йз шири «е» и дали «и»; тут ветер гонит огонь «и» в бок и превращает в «ы», «ый» — длинное, долгое, тягучее: тут огонь онижается, ползет по матери — сырой земле, влажнеет, сыреет, ею притягиваются и медленно размыкает пасть рта: темный», «белый» — ы, ы... «Ы» втягивает в себя «а» ‘(аканье). «А», «ы» — основные распоры-полюса русского пространства, гласные опоры Космоса здесь.

Фамильярность итальянца Галилея с верхом — низом, их взаимопревращениями и амбивалентностью (что в буффонаде карнавалов, нигде в Европе столь не популярных, как в Италии), позволяет ему бить эллинов в вопросах, касающихся тяжести и «легкости», погружения и всплывания: он, как рыба в воде в мировой трубе-колонне сверху донизу, в разрезе бытия по линии la scala (шкала, лестница), тогда как эллины — при себе в круговороте, фамильярны с Целым. Но поэтому их направление у поверхности земли — скорее по касательной к ней (на Восток, плаванья-колонизация туда-сюда, а не вглубь, как шахты гномов-гер- манцев). И фигура и форма у них — ширина: ширина дощечки обусловливает плавучесть.

А по Галилею решающую роль играет вертикальное измерение, толщина: «Следует принимать во внимание одну лишь толщину фигур из эбена, золота и т. д., оставляя совершенно в стороне соображения о длине и ширине (каково это на слух русской модели мира, где даль и ширь — субстанциальнее выси и глуби!— Г. Г.), как не оказывающих никакого влияния на данное явление.

(...) Теперь видно, от которого из трех измерений тела зависит решение вопроса... мы нашли, что длина и ширина несомненно не принимают никакого участия в этом определении, но единственно высота или, если угодно, толщина...» (82—83).

И в конце трактата: «Не возвращаясь к Аристотелю, скажу ему, что ширина фигуры не играет никакой роли в этом явлении» (105) и иронизирует над «дощечкой моих противников» (107): от этого контекста сама дощечка ощущается как форма противная, зато любимы всяческие вертикали и колоннообразные фигуры: цилиндр, конус, пирамида острием вверх или вниз (воронка ада).

Основные опыты делаются им с этими фигурами: «Сделаем конус или пирамиду из кипариса, ели или иного дерева подобного веса, или же из чистого воска; пусть эта фигура будет достаточной высоты, например в пядь или более; поместим ее в воду основанием (= подошвой. — Г. Г.) книзу... Обратив ее затем острым концом вниз, увидим, что она проникает в воду не более, чем прежде» (66 — 67) — теперь вниз головой.

«Кто захочет произвести еще более наглядный опыт, пусть сделает из того же материала два цилиндра — один длинный и тонкий, а другой короткий, но более широкий (карнавальная пара: Пат и Паташон, Дон Кихот и Санчо Панса.— Г. Г.) и опустит их в воду не боком (как труба пространства в России, где родима-сторонка и тяга вдаль.— Г. Г.), но прямо, основанием вниз» (67). И далее упоминает «объемы призм и цилиндров» (83) — опять колонна —мера; пирамиды и конусы (83) торчат макушками (саро — голова) вверх. Иглу, которая, будучи положена осторожно на воду* тоже плавает, он трактует по образу и подобию многоярусной колонны: «А что же такое самая игла, как не ряд многих крупинок, поставленных одна на другую» (97).

Голова (саро) в итальянском космосе — мера гораздо более широкого диапазона, чем в России, например. Здесь можно сказать al pelo d?lia superficie dell’acqua — «на волос (y) поверхности воды».

В итальянском языке — дивно, что participio passato в сложных формах глагола отлепляется от субъекта — подлежащего, делателя, и тяготеет прилепиться к дополнению — с ним согласуется: «в глаголах, спрягаемых с avere: согласование с прямым дополнением обязательно с местоимениями lo, la, li, le или пе».

Объект действия образует второй вещно-предметный центр в предложении и начинает сам действовать, формировать, самостоятельно активничать. И глагольное именное сказуемое меж двух этих тел — полюсов — центров расщепляется: вспомогательный (бытийственный, метафизический) глагол (-связка) остается при субъекте, с ним согласуется, а качественное действие в сем мире, на земном уровне, перетягивается к объекту: т. е. «он» в Италии обладает качествами и энергией «я», субъективнее и самостоятельнее, чем в других языках. Тут то же обособление в самость, в атом-индивид, что и в субъективации 3-го лица: вежливая форма — «он» говорит (а по сути «ты»); и в том, что артикль сохраняется при притяжательных местоимениях: la mia prima lezione — т. е. притяжательность не в силах перетянуть, чтоб разрушить определенность, отдельность, атомарность вещи в дискретном космосе. Это в космосах непрерывности притяжательность сильнее артикля (Франция, Германия, Эллада). Россия — та вообще не знает самости-обособленности бытия вещи, что выражается артиклем.

«Во всех остальных случаях part, passa to может согласоваться и не согласоваться с прямым дополнением, предшествует ли оно глаголу или следует за ним: ho letto или ho letta la lettera я прочел письмо... Когда местоименный глагол сопровождается прямым дополнением, part, passato согласуется чаще с прямым дополнением, но может согласоваться и с подлежащим: la donna si е messo (messa) il vestito di festa. Женщина надела на себя праздничное платье»13.

14.06.72.

У Галилея (и это и у Данте так, и черта итальянства) воистину именно «в споре рождается истина» — спор есть ей повивальная бабка, расталкивает спящую. Нужно заразиться страстью бойца: биться и победить, чтобы высказать нечто; надо отталкивать, расталкивать (как пробираясь сквозь уличную толпу), иметь противодействие, и тогда истина соскакивает с насеста своего и кудахтать и кукарекать начинает, себя выявляя.

В эллинстве не спор, а более спокойный, не воинствующий диалог и диалектика — dialegomai — акушерка (образ Сократа: я сам ничего не говорю, но есмь акушерка, помогающая разродиться мыслям других).

Напротив, в Англии, Германии, Франции (меньше) преобладает позитивное изложение, полагание мысли: полемика здесь ощущается как вредная муть, примешивающая ненужные страсти и замусоривающая лик истины.

Ну что ж, это естественно: в их космосах с преобладанием посреднических стихий (вода, воздух), где и так невидаль, свет истины добывается именно успокоением (себя и собеседника) : не вызывать страсти, не примешивать эмоции. Спор тут был бы еще взбалтыванием и так мало проницаемого марева. Потому Ньютон, Декарт, Кант имеют отвращение к полемике. У последних, немцев, полемику устраивает сама мысль внутри себя (критика, антиномии, диалектика) и тем обретает динамику для движения и проясняется.

Но в космосе Италии, где все статуарно и прозрачна сияющая пустота,

надо именно спровоцировать, вызвать истину, дух на шевеление и обнаружение — и это через предварительное возмущение души достигается: расшевеливается и ее сосед в человеке и бытии — дух.

Сходно и в Логосе России — тут тоже потребна полемика, ориентированное (на «Запад» или иного противника) мышление, а не просто по- лагание (ср. Достоевский, Толстой...) Но тут от холода требуется некоторый укол и воспламенение: так работяга должен разозлиться, чтобы работа спорилась.

И вот Галилей в заключительной части трактата устраивает настоящий спектакль, разыгрывает буффонную сценку меж Аристотелем и Демокритом, причем сам, как заправский лицедей и чревовещатель, меняет голос и говорит то в логике одного, то в логике другого. Тут даже не важна истина, а действо (охотно разыгрывает и ложные аргументы — того же Демокрита, но выискивает способы, как тот мог бы их защитить от еще более ложных нападок Аристотеля), представление.

Так что перефразируя античное (приписываемое Аристотелю) изречение amicus Pato, sed magna arnica veritas, можно сказать, что тут arnica veritas, sed magna arnica pugna250.

Или, если по Декарту: cogito ergo sum, то тут спокойное cogitare, полагание аксиом, догматов, теорем — не в части, и скорее: disputo ergo sum («спорю — следовательно существую»).

Но такое лицедейство и игра оказываются не просто розыгрышем готовых истин и пониманий, но есть именно гносеологический прием открывания новых научно ценных результатов, ибо именно войдя в роли и лица Аристотеля и Демокрита, Галилей — автор и актер — вдохновляется и оказывается способен заметить такие аспекты проблемы и развить такую аргументацию, которую в монолого-полагающем позитивно-скучном мышлении и не заметил и не надоумился бы. Так что маски — это аспекты проблемы, заход к ней с разных сторон, объективное рассмотрение.

Подобно этому и в comedia del arte были готовые роли-маски-аспекты- амплуа и тощий сценарий, основной же текст и действие создавался импровизацией по ходу спектакля.

Так что именно для науки требуется игра, увлечься вхождением в роль (-в чужую точку зрения, доразвить за него аргументы), и представление (-спектакль) развивает способность представления ( = понимания).

Тут объемный стереоподход. Логос в Италии — трехразмерен: невозможна плоскостная позитивная просто подача — изложение мысли. Так ведь и скульптуру и здание надо смотреть, заходя с разных сторон. И проблемам—тело, атом, камень: ее то>&е надо ощупать, испробовав разные заходы.

Тут сходство эллинства с италианством: телесность, пространственная многомерность Логоса. Потому так органично привились и были подхвачены в Италии Диалоги Платона, этот жанр (Бруно, Кампанелла, Галилей). Но и отличие прозревается: у Платона собеседники одержимы духовным Эросом, в хоровой любви гонятся за Истиной, друг против друга не вставая, а в лучшем случае — подтрунивая (как над софистами Сократ). У Галилея же занимают бойцовые позы для противоборства, и тут скорее вдохновляются враждой, римской жаждой сражения (р^па),— но она смягчена игровым моментом представления: не всерьез ведь, не на жизнь и на смерть, актеры страждут в ролях своих героев (хотя есть тут переход страстей со сцены в жизнь и наоборот — ср. «Паяцы» Леонкавалло: актер в роди — по-настоящему закалывает соперника; героя «Тоски» по-настоящему расстреливают, хотя должны бы игриво, притворно; и Джильду в «Риголетто»). И Галилей постоянно пользуется воинственной терминологией: Демокрит «мог бы опровергнуть Аристотеля — (102) рои251еЬЬе тр^паге» — (р. 510) и выше: орр1^паг1о — идет рг^па, римское сражение, и то один наступает, а другой уступает, сдается: сопсес!ега Бетосгио ас! -Ап81;оШе (Р. 509) «допустим, что Демокрит соглашается с Аристотелем» — (101); то наоборот. «Манера Аристотеля выводить заключения мало убедительна; если же признать ее убедительной, то можно направить ее против него самого» (101)— и тут же начинает играть в Аристотеля: подбирает его шпагу и начинает фехтовать ею — бьет его же оружием и на его же территории. Затем перевоплощается в Демокрита и смотрит, что видно с его позиции; вполне понимая ее ложность («но я вовсе не хочу сказать, что рассуждения Демокрита правильны» — (100)), он тем не менее играет в нее: как бы можно было ее защитить. «Такой довод неправилен, но не более, чем рассуждение Аристотеля против Демокрита» (1132) — вот: любит перевоплотиться и поиграть с заведомо неправильными доводами*, тратить на это сок своей мысли, остроумие, время и слова. Декарт и Ньютон брезгливо посматривали на эту расточительность Галилея и не понимали, к чему это многословие, когда вещь, по их мнению, им уже была и так достаточно выяснена. А он все возвращается, и повторяется, и заходит с новых сторон.

Но их плоскостной взгляд не видел объемной телесности итальянского Психо-Космо-Логоса и что каждая проблема видится там не линейно, а трехмерно, так что надо этой же точке (к 0, нулю, например, ко лжи или ошибке) зайти и по оси «х», и по «у», и по «г».

И если тщательно проследить аспекты проблемы, которые таким путем выявляет Галилей, то видно, что тут не только повторения, но добывается некоторое новое знание, новые опыты изобретаются и развивается новая аргументация.

Но, конечно, это уже реприза, даже торжествующая кода трактата Галилея, где он, развернув перед этим главное, может позволить себе чистую игру, чтоб повеселиться и посмеяться над «дощечкой моих противников» (107).

Главное новое, что здесь — это вопрос о роли струй тепла-огня, поднимающихся вверх, их влияние на всплывание и погружение14.

Демокрит ведь как объяснял (по передаче Аристотеля): «Аристотель Ве сое1о 1У6.313. а 21. Относительно всего этого (плавания по по верхности воды металлических пластинок и т. п.— Г. Г.) признавать такую причину, как Демокрит, неправильно. А именно: последний говорит, что поднимающиеся вверх теплые (струи) воды удерживают (на поверхности) из имеющих тяжесть (предметов) широкие, между тем как узкие проваливаются (вниз на дно).

Ибо последние (встречают) мало сопротивляющегося (их движению вещества). Следовало бы, чтобы еще более это имело силу в воздухе, как и сам он (Демокрит) принимает. Однако, приняв (это положение), он уничтожает его оговорками. А именно он говорит, что «движение вверх» («сус») бывает не в одном направлении, причем он употребляет слово «сус» для обозначения движения несущихся вверх тел»15.

Галилею симпатично воззрение Демокрита (атомы ведь и пустота!), и он приводит даже опыт, вроде подтверждающий его идею: подклады- вает под сосуд горячие угли, и пластинка всплывает: «Новые огневые тельца, проникая через субстанцию сосуда, поднимутся в субстанции воды

и, ударяясь о вышеупомянутое тело, вытолкнут его на поверхность и будут поддерживать его там, пока будет продолжаться поток названных телец; когда же после отнятия огня поток их прекратится, тело вернется на дно, лишенное своей опоры» (100) — abandonnato da suoi puntelli (507); puntello — брус, колонна: тело на восходящих струях огня, как на колоннах брус.

Будучи осторожен в отношении стихии огня* и не решаясь говорить о его субстанции, Галилей склонен, вслед за Демокритом, свести его к пустоте, а явление тепла — к движению частиц атомов. Демокрит, «не удовлетворяясь одним названием, желает подробнее определить, что такое тяжесть и легкость, т. е. причина опускания вниз и восхождения кверху, и вводит понятия полного и пустого, придавая последнее свойство огню, почему он движется кверху, а первое — земле, почему она опускается, и присваивает затем воздуху более огня, а воде — более земли» (101). «Аристотель, желая найти для движения вверх причину положительную, а не просто, как Платон или другие древние, отрицание или отсутствие свойства, в каком отношении находится пустое к полному, аргументирует против Демокрита, говоря...» (101).

Вот ведь как Галилей возвеличивает понятие «отношения»: оно позволяет определить пустоту как просто нечто, находящееся в отношении отрицания к полному, к телу, атому,— фактически тем самым освобождаясь от дуализма начал: атом и пустота — и применяясь к монизму: атом, твердь, камень — вот истинное основоначало. То же . и в силах и влечениях: нет тяжести и легкости, а есть лишь тяжесть; легкость же или всплывание выступает как нулевая тяжесть или находящаяся в некотором отношении к единичной...

Так торжествует у Галилея единица (не Единое) как основоначало.

<< |
Источник: Гачев Г. Д.. Наука и национальная культура (гуманитарный коммента рий к естествознанию).— Ростов-на-Дону. Издательство Ростовского университета. 320 с.. 1993

Еще по теме Рассуждение про «я»:

  1. 6. Розгляд справ про порушення законодавства про захист економічної конкуренції.
  2. § 1. Законодавство про захистекономічної конкуренції. Види порушеньзаконодавства про економічну конкуренцію
  3. Глава 36 О              притчах про судью и про мытаря и фарисея, о              достижении жизни вечной, об              исцелении слепого, взывавшего к Сыну Давида (ср.: Евангелие от Луки. Гл. 18)
  4. Безпідставна відмова посадовими особами державних органів приватизации органів державної влади та управління у прийнятті заяви про приватизацію, порушення строків розгляду заяви про приватизацію
  5. §2. Рассуждения толпы
  6. 7.4. Рассуждение и способы убеждения
  7. НЕОБХОДИМОСТЬ РАССУЖДЕНИЙ
  8. 3. Надежность содержательного рассуждения
  9. V. Количественные рассуждения вообще
  10. VII. Несовершенное качественное рассуждение
  11. II. Сложное количественное рассуждение
  12. IV. Рассуждения Метафизиков
  13. VI. Совершенное качественное рассуждение
  14. VIII. Рассуждение вообще
  15. IV. Несовершенное и простое количественное рассуждение
  16. РАССУЖДЕНИЕ О СВОБОДОМЫСЛИИ
  17. III. Сложное количественное рассуждение
  18. Рассуждение I
  19. 24. КАК ОБНАРУЖИТЬ ВОСЕМЬ ОШИБОК В ПОВСЕДНЕВНЫХ РАССУЖДЕНИЯХ
  20. ВТОРОЕ РАССУЖДЕНИЕ 1