<<
>>

ВВЕДЕНИЕ

В состав II части вошли восемь глав, в которых избранные проблемы социальной структуры рассмотрены с теоретических позиций функционального анализа.

Глава VI, «Социальная структура и аномия», была впервые опубликована в 1938 году, но совсем недавно расширена и переработана. В ней есть примеры для освещения теоретической ориентации представителей функционального анализа, рассматривающих социальнодевиантное поведение в качестве такого же продукта социальной структуры, как и конформистское поведение.

Направленность этой ориентации находится в резком противоречии с ложным допущением (глубоко укоренившимся в теории Фрейда, а также лежащим в основе работ таких ревизионистов фрейдизма, как Фромм), согласно которому структура общества прежде всего ограничивает свободное выражение человеческих врожденных импульсов и человек в соответствии с этим периодически вступает в открытую борьбу с данными ограничениями ради достижения свободы. Подчас рядовые представители общества не слишком расположены к подобной свободе нравов и немедленно объявляют ее криминальной, патологической и социально опасной. Политическая философия, которую косвенно отражают подобные доктрины, — это, разумеется, теоретически не разработанный анархизм. По Фромму, это — человеколюбивый анархизм; в то время как у Фрейда и Гоббса концепция анархизма-вражды представляет человека, вступающего в общественный договор с целью защитить себя от этой вражды. В любом случае социальная структура выглядит как неизбежное зло: впервые возникнув из ограничения свободного выражения враждебных импульсов, она продолжает ограничивать их и впредь.

В отличие от подобных анархических доктрин функциональный анализ рассматривает социальную структуру как активно продуцирующую новую мотивацию, которую невозможно предсказать на основе знания о врожденных человеческих побуждениях. Если соци

альная структура и ограничивает некоторые предрасположенности к действию, то она создает и другие. Следовательно, функциональный подход отказывается от позиции, разделяемой различными индивидуалистическими теориями, полагающими, что разная интенсивность девиантного поведения в различных группах и социальных слоях является случайным результатом наличия в этих группах и слоях некоторого переменного числа патологических личностей. Вместо этого функциональный подход стремится к решению вопроса, каким образом социальная и культурная структура воздействуют на людей, занимающих различное положение в этой структуре, способствуя возникновению девиантного поведения в обществе.

В шестой главе эта общая ориентация дает начало некоторым специфическим гипотезам о структурных источниках девиантного поведения. Мы считаем, что большая часть отклонений от институциональных требований является результатом глубинных, вызванных культурой мотиваций, которые не могут быть удовлетворены среди социальных слоев с ограниченными возможностями. Культура и социальная структура имеют разные цели.

Комментируя отклонения от институциональных требований, я стремился объяснить, что некоторые девиации можно рассмотреть как новые образцы поведения, возникающие с большой вероятностью в тех подгруппах, которые не в ладах с институциональными нормами, соответствующими закону и поддерживаемыми другими группами. Недостаточно сослаться на «институты», как будто бы все группы и слои в обществе их поддерживают одинаково.

Если мы не рассмотрим систематически степень поддержки отдельных институтов специфическими группами, мы не заметим важное место власти в обществе. Говоря о «легитимной власти» или авторитете, мы часто используем упрощенное или ошибочное выражение. Власть может быть легитимной для некоторых групп без легитимности для всех групп в обществе. Поэтому было бы ошибочно описывать нонконформизм по отношению к отдельному социальному институту просто как девиантное поведение: возможно, он символизирует начало нового альтернативного образа жизни с его собственными особыми требованиями к моральной обоснованности.

Таким образом, в 6-й главе я рассматривал в первую очередь распространение теории функционального анализа на проблемы социальных и культурных изменений. Как я уже отмечал в другом месте, представители функциональной социологии и антропологии проявляют наибольший интерес к проблемам «социального порядка» и «сохранения социальных систем»; их научное внимание обычно направлено на изучение процессов, посредством которых социальная система остается в значительной степени неизменной. Вообще они не

уделяют большого внимания процессам, детерминирующим основные изменения в социальной структуре. И если анализ, предложенный в главе 6, не дал существенных решений в этом направлении, то по крайней мере мы признаем значение проблем социальной динамики и изменений и ориентируемся на них.

Ключевыми понятиями, восполняющими разрыв между статикой и динамикой в функциональной теории, являются понятия «деформация», «напряжение», «противоречие» или «расхождение» (несоответствие между составляющими элементами социальной или культурной структуры). Подобные деформации могут быть как дисфункциональными для существующих в социальной системе в определенное время форм, так и инструментальными, приводящими к изменениям в этой системе. В любом случае они влияют на возникновение изменений. Когда социальные механизмы, контролирующие их, действуют эффективно, эти деформации сдерживаются в таких пределах, которые ограничивают изменения социальной структуры. (В некоторых системах политической теории и идеологии действие этих контрольных механизмов названо «уступками», «компромиссами», препятствующими процессу основных структурных изменений.)

Все это не говорит, конечно, о том, что только эти деформации влияют на процесс возникновения изменений в социальной структуре. Но они действительно отражают в теории исключительно важную причину изменений, ставшую объектом довольно длительных кумулятивных социологических исследований. Среди проблем, избранных д ля дальнейшего исследования, назовем следующие: степень фактической ассимиляции одних и тех же индуцированных культурой ценностей и целей в различных социальных слоях американского общества[261]; действие социальных механизмов (таких как социальная дифференциация), которые минимизируют деформации, возникающие из этих видимых противоречий между культурными целями и социально ограниченным доступом к этим целям; действие психологических механизмов, посредством которых несогласованность между индуцированными культурой стремлениями и социально осуществимыми достижениями становится терпимой; функциональное значение различных нефинансовых вознаграждений для стабильности социальной системы, обладающей различными сферами занятости (возможно, таким образом, сдерживающих некоторую невыносимую напряженность); степень давления этих деформаций как на культуру

в целях ее изменения (замена «чувства безопасности» на «честолюбие» как приоритетную ценность), так и на социальную структуру (изменение правил взаимодействия ради расширения области экономических и политических возможностей для людей, лишенных их ранее).

Со времени первого издания этой книги некоторые из указанных проблем были систематически изучены. В главе 7, подготовленной заново, я подробно рассмотрел эти исследования (включая отчасти выводы этих исследований в переработку ранней статьи) ради выявления существенного значения последовательных разработок и концепций для развития такой дисциплины, как социология. Таким образом, я уверен, можно подчеркнуть значение последовательности в теоретических и эмпирических исследованиях, которые расширяют, модифицируют и корректируют ранние формулировки и, следовательно, соответствуют признакам систематического исследования.

Функциональная теория используется для анализа бюрократической структуры и личности в главе 8 так же, как и для анализа девиантного поведения в двух предшествующих главах. Я вновь допускаю, что структура воздействует на людей, различным образом включенных в нее, и вынуждает их развивать культурные предпочтения, социальные поведенческие формы и психологические склонности. И еще раз я допускаю: то, что является истинным для социального конформизма и функций, является столь же верным для девиаций и дисфункций. Мы убедились, что девиации не обязательно дисфункциональны для социальной системы, а конформность не всегда функциональна.

Функциональный анализ бюрократической структуры дает представление о том, что при определенных условиях конформизм по отношению к регулирующим инструкциям может стать дисфункциональным как для осуществления структурных целей, так и для различных общественных групп, которым должна служить бюрократия. В подобных случаях инструкции применяются даже тогда, когда обстоятельства (первоначально сделавшие их функциональными и эффективными) настолько существенно изменились, что конформизм по отношению к правилам лишает их целесообразности. Очевидно, это далеко не новая точка зрения, хотя бы в свете библейского различия между духом и буквой. На протяжении многих веков люди отмечали, что нормы, однажды санкционированные благодаря культурным ценностям, продолжают оставаться обязательными, даже когда изменившиеся условия сделали их устаревшими. Действительно, это еще одно из старых, укоренившихся наблюдений, настолько обычных и банальных, что их привычность вредит глубокому пониманию. В результате важный социологической смысл этого обще

принятого утверждения еше не был серьезно изучен, то есть изучен систематически и с техническим мастерством. Каким образом в бюрократической организации непреклонность такого рода становится неизбежной? Потому Ли, что инструкции слишком сковали бюрократический персонал, или потому, что инструкции были насквозь пропитаны определенными аффектами и чувствами, вследствие чего они остаются жестко закрепленными и неизменными, даже когда они не соответствуют более своему функционированию? Долг, честь, верность, порядочность — это только несколько высоких слов, якобы описывающих конформизм к определенным социальным нормам. Будут ли эти нормы более непреложными и, следовательно, более устойчивыми к изменению, чем нормы, рассматриваемые как полностью инструментальные? Подобные вопросы рассмотрены в главе 8.

В этой главе бюрократические дисфункции рассмотрены как происходящие не только от слишком точной и неизменной регламентации в изменившихся обстоятельствах, но и от распада обычно саморегулирующегося социального механизма (например, ориентация бюрократов на хорошо организованную карьеру может привести при определенных условиях к чрезмерной предусмотрительности, а не просто послужить в качестве наиболее эффективного критерия конформности к регулирующим инструкциям). Принимая во внимание растущий интерес к механизмам саморегуляции в социальных системах (данный интерес нашел отражение в понятиях «социальный гомеостаз», «социальное равновесие», «механизмы обратной связи»), в первую очередь необходимо обратиться к эмпирическому исследованию условий, при которых подобные, когда-то объединяющие механизмы прекращают саморегуляцию и становятся дисфункциональными для социальной системы. Как недавно показали исследования Филипа Селзника «Администрация Долины Теннеси и народ»*, эта теоретическая проблема может быть эмпирически исследована в бюрократической организации с большим успехом, поскольку здесь взаимосвязи структуры и механизмов наблюдать легче, чем в менее организованной социальной системе.

Не только глава 8 посвящена отношению бюрократической структуры к развитию личности профессионала, но и глава 9 рассматривает осложнения, ограничения и возможности, с которыми может встретиться профессиональный социолог-эксперт в государственной бюрократии. Обе главы исследуют, во-первых, общие структурные проблемы бюрократии и, во-вторых, проблемы социологии занятости. Очевидно, обе эти области социологии требуют намного больше кумулятивных эмпирических исследований, чем ранее.

,*;? Социологические исследования бюрократии откровенно нужда* ются в создании широкой и прочной основы для понимания управленческого аппарата, как государственного, так и частного. До сих пор социологические дискуссии были склонны к спекулятивности, необоснованности и абстрактности, и даже обращаясь к конкретному материалу, они в целом были во власти сиюминутных впечатлений. Этот заметный пробел привлек запоздалое внимание и, соответственно, ряд эмпирических монографий по социологическим проблемам бюрократии (инициированных на факультете социологии Колумбийского университета, некоторые из этих исследований с целью получения фантов от Совета по социальным наукам). В ранее упоминаемом исследовании Селзник (1949) концентрирует свой анализ на непредвиденных последствиях организованного действия в бюрократической политике; книга Сеймура Мартина Липсета «Аграрный социализм» (1950) исследует взаимоотношения между бюрократическим персоналом и политическими деятелями; две монографии Олвина У. Гоулднера — «Структура индустриальной бюрократии» (1954) и «Незаконная забастовка» (1954) — описывают функции и дисфункции, как латентные, так и явные, бюрократических правил на индустриальном заводе; в книге «Движущие силы бюрократии» (1955) Питер М. Блау анализирует условия, при которых происходят изменения в структуре двух ветвей правительственной бюрократии. До сих пор не опубликовано исследование Дональда Д. Стюарта о местных призывных комиссиях (1950), которое исследует роль волонтерского участия в бюрократических организациях. В совокупности эти исследования, основанные на наблюдении над работой бюрократии, дают материал особого рода, который недоступен из одних лишь документальных источников. Эти работы начинают вносить ясность в некоторые из принципиальных вопросов в изучении бюрократии[262].

Другая большая область исследований, затронутая в главе 9, — социологический анализ профессиональной занятости, в данном случае профессии социолога-эксперта. Здесь необходимость кумулятивных исследований еще более очевидна. Множество разрозненных исследований занятости опубликовано за последние 30 лет, и ссылки на отдельные из них можно найти в примечаниях к некоторым главам этой книги. (В их числе серия книг о профессиях и о временной занятости Эстер Браун была очень полезна для практических целей.) Но до настоящего времени эти исследования обычно не были соотнесены с последовательной социологической теорией. Несмотря на то что эти интересные или практически полезные исследования существуют, они достигли немногого в качестве развитой социологической теории или благодаря применению этой теории к пониманию изучаемого в них важного сектора человеческой деятельности.

Разумеется, большинство различных групп (по самым разным критериям) повсеместно признает профессиональную занятость как важное ядро организации общества. Важнейшая часть человеческих часов бодрствования посвящена профессиональной деятельности. Совместная работа социально связанных профессий создает экономическую основу для группового выживания. Человеческие личные стремления, интересы, чувства являются в значительной степени основанными на профессиональных взглядах и сохраняют их черты. Так, мы знаем (на основе личных впечатлений и на основе некоторых исследований) с определенной достоверностью, что люди разных профессий стремятся играть разные роли в обществе, иметь различное участие в осуществлении власти, как признанной, так и непризнанной, и смотреть на мир по-разному. Все это повсеместно чувствуется, но мало исследуется. Так, У.Х. Эйден, стремясь выразить современные идеи в поэтической форме, видел, как мечты о будущем, обусловленные профессиональными взглядами, отстают от изучаемых в социологии знания проблем:

Малиновский, Риверс,

Бенедикт и прочие

Знают — у культуры

Для всех одни законы

И мечты у племени Потомков одинаковы:

Убить бы братьев матери,

Своих сестер взять в жены...

Но, взглянув на лица Тех, кто едет в поезде,

Каждое — особое, со своей мечтой,

Хочется спросить:

Что так заботит каждого?

Как выглядят для каждого Отчаянье, любовь?

Вам спросить не хочется,

Как влияет «занятость»

На людские взгляды,

Судьбы и мечты?

Например, все клерки —

Творения конторки,

Брокер знает о цене И на «вещь-в-себе»?

А когда политик Мечтает о любимой —

Видит ее образ Умноженным в толпе?

Нежные ответы —

Как голосование?

Он ее подкупит?

Целует напоказ?

Возможно, на самом деле это лишь стихотворение; возможно, и нет. В любом случае эти вопросы, очевидно, достойны исследования. В главах 7 и 8 представлены первоначальные усилия в этом направлении, и отчасти в связи с их результатами я убежден в потенциальной ценности систематических и, сверх того, кумулятивных эмпирических исследований занятости и профессий, руководствующихся основами социологической теории и, в свою очередь, расширяющих ее. Уже сделаны первые шаги по направлению к подобной программе объединенных исследований в социологии профессиональной занятости. Конечно, можно предположить, что в этой большой и значительной области социологических исследований[263] вlt;:е, что было в прошлом, — только пролог.

Главы 10 и 11 — обе написаны после выхода в свет первого издания этой книги — являются попыткой применить функциональный анализ к исследованию важных компонентов социальной структуры — референтных групп. Глава 10, написанная в сотрудничестве с Элис С. Росси, рассматривает исследования по теории поведения референтных групп (опубликованные в «Американском солдате»), придавая им законченную форму, и связывает их с родственными концепциями, созданными ранее. В данной главе референтные группы рассматриваются не только с точки зрения социальной психологии, но также с точки зрения их структурных особенностей, порожденных социальной структурой. Дальнейшая детализация теории референтных групп дана в главе 11 (публикуемой впервые). Она направлена на уточнение некоторых основных понятий теории в свете современных исследований и на разработку их проблематики, т.е. принципиальных проблем (концептуальных, содержательных, процедурных), которые должны быть разрешены ради продвижения данной теории к среднему уровню.

В главе 12, также новой для этого издания, вводится понятие «личность как фактор влияния». Идентифицируются и характеризуются два типа «влиятельных личностей» — локальный и космополитический, атакже изучаются формы их действия в структуре влияний в обществе. Выявляется, что степень влияния личности не полностью детерминирована ее классовой позицией, и, следовательно, значительное количество «влиятельных личностей» может быть найдено в каждом слое социальной структуры. В этом отношении материал, изложенный в главе 12, является частью развивающейся традиции социологического изучения проявления влияния в местных сообществах[264].

Хотя глава 13 «Самоосуществление пророчества» написана первоначально для юридической аудитории, я включил ее в эту книгу, поскольку ее тема относится к наиболее заброшенному сектору функционального анализа в социологии — исследованию динамики социального механизма.

Читатель скоро заметит, что механизм самоосуществления социального убеждения, в котором ошибочная убежденность порождает ее собственное ложное подтверждение, имеет тесные теоретические связи с понятием латентной функции. Оба механизма являются разновидностями непредвиденных последствий действий, решений или убеждений. Первый создает именно те обстоятельства, которые ошибочно признаются за уже существующие, второй создает результаты,

к которым не стремились вообще. Оба механизма, косвенно рассмотренных в моей ранней статье о «непредвиденных последствиях целенаправленного социального действия», являются еще одним примером социального образца, который часто упоминается, но не исследуется. (Это еще один пример принципиального расхождения с индивидуальной психологией, которая постоянно и внимательно изучает образец самоосуществляемых утверждений как один из типов психологического порочного круга.)

В этой главе кратко упоминается, хотя и не рассматривается подробно, третий образец непредвиденных последствий, а именно: са- моразрушающее убеждение. Этот механизм, образно названный логиком XIX века Джоном Венном «суицидальное предсказание», включает убеждения, предотвращающие осуществление каких-либо обстоятельств, которые в ином случае могли бы возникнуть. Хорошо известно множество примеров, подтверждающих это. Уверившись, что они выиграют игру, войну или ценный приз, группы становятся самонадеянными, их самодовольство ведет к бездеятельности, а бездеятельность—к окончательному поражению. Многие люди, в частности, те, кто имел опыт в руководстве государственными делами, отмечали и принимали во внимание образцы суицидальных убеждений. Линкольн, например, действительно осознавал этот образец. В тяжелые дни 1862-го, когда Мак-Клеллан был в безвыходном положении и войска на западе парализованы, Линкольн не объявил общего призыва, который дал бы несколько тысяч отчаянно необходимых новых солдат, объясняя: «Я бы публично обратился к стране за этими новым силам, если бы это не означало, что я боюсь общей паники, за которой последует бегство: ведь так трудно понимать реальное положение вещей».

Но, с точки зрения науки, мы находимся в самом начале исследования этих своеобразных и важных динамических механизмов. Случаи каждого из них установлены в изобилии и используются для случайных иллюстративных целей (как здесь), но немного исследований было посвящено более глубоким изысканиям. Кроме того, как я утверждал неоднократно на этих страницах, люди стремятся избежать ба-lt; нальностей, что ведет нас временами к игнорированию важных истин, скрытых за этими банальностями. Для нас сейчас образ само- разрушающего убеждения известен почти так же, как колебания маятника для людей во времена Галилея. И поскольку это слишком известно, то этим пренебрегают с чистой совестью, и значение данного убеждения не получает систематического исследования. Следовательно, это остается отдельным эмпирическим наблюдением, чем-

то не относящимся к основному предмету эмпирически подтвержденной социологической теории.

Здесь, следовательно, еще одна область в исследовании основных процессов социальной динамики и изменений — определение условий, при которых можно встретить три разновидности непредвиденных последствий: самоосуществляемое убеждение (предсказание, пророчество), самоубивающее или суицидальное убеждение и латентные функции (или непредвиденные социальные успехи).

Самоосуществляемое предсказание и суицидальное предсказание представляют двойной интерес для социолога. Они отражают не только образец, который он хотел бы исследовать в поведении других, но также образцы, которые создают острые и очень специфические социальные проблемы по отношению к его собственным исследованиям. В связи с ними эмпирическая проверка предсказаний социальной науки исключительно сложна. Так как эти предсказания могут быть приняты во внимание именно теми людьми, к которым они относятся, социологи всегда стоят перед лицом возможности, что их предсказания войдут в ситуацию кamp;кновый и динамичный фактор, изменяющий как раз те условия, при которых предсказания первоначально были верными. Такая характеристика предсказаний свойственна именно человеческим делам. Ее нельзя встретить среди предсказаний о мире природы (за исключением естественных феноменов, технологически сформированных человеком)[265]. Так, мы знаем, что метеорологическое предсказание о непрерывном дожде не виновно в наступлении засухи. Но направленные на перспективу предсказания правительственных экономистов о перепроизводстве пшеницы, вероятно, могут заставить индивидуального производителя пшеницы как сократить их планируемую продукцию, так и считать неполноценным данное предсказание.

Все это означает, что нацеленный на перспективу и пока еще не полностью идентифицированный тип социального научного предсказания сталкивается с парадоксом: если оно сделано публично, то становится, по-видимому, неполноценным, если оно не сделано публично, то его вообще не рассматривают как предсказание, но как «предсказание задним числом». (Это создает ряд трудностей в общественных науках, на мой взгляд, сходных, хотя и не эквивалентных трудностям в отдельных областях физической науки, представленных принципом неопределенности Гейзенберга.) Конечно, в мизантропическом настроении, или ставя ценности общественных наук выше всех остальных человеческих ценностей, или в качестве научного самурая, социолог мог бы письменно изложить, запечатать и надежно депонировать свое предсказание надвигающейся безработицы, войны или междоусобных конфликтов, опубликовав его только после того, как предсказанные события произошли. Но такое безрассудное равнодушие к предмету политики почти равносильно равнодушию к основам своего собственного материального существования. Если мы имеем представление о глубоком отвращении многихлюдей к тому, чтобы стать объектом психологического эксперимента в качестве «подопытных кроликов», то можно примерно предположить совокупную ярость целого народа, обнаружившего себя превращенным в громадных социологических подопытных морских свинок. Возможно, этот эксперимент Цирцеи следовало бы критически пересмотреть.

Таким образом, социолог имеет исключительный стимул, дополняющий его абстрактный интерес к механизму саморазрушающего убеждения, для систематического и тщательного исследования условий, при которых эти саморазрушающие пророчества или прогнозы действуют в социальной области. Возможно, благодаря такому жизненно важному исследованию социолог начнет изучать то, что необходимо для преобразования потенциально суицидального предсказания в социально полезное и объективно верное предсказание.

Итак, 2-я часть посвящена в первую очередь взаимодействию между социальными структурами и профессиями в контексте динамического социального механизма. Эта часть дает представление о некоторых линиях социологических исследований, соотносимых с теорией, эмпирически проверяемых и социально полезных. В любом случае большой пробел в этих областях убедил одного социолога начать немедленную работу по социологическому исследованию бюрократии и функциональному анализу занятости.

<< | >>
Источник: Мертон Р.. Социальная теория и социальная структура. 2006

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ:

  1. 1. ВВЕДЕНИЕ
  2. ВВЕДЕНИЕ
  3. Постановка проблемы (введение)
  4. Введение
  5. ВВЕДЕНИЕ
  6. Введение:
  7. ВВЕДЕНИЕ
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. ВВЕДЕНИЕ
  12. Введение
  13. Введение
  14. ВВЕДЕНИЕ
  15. 1. Введение
  16. ВВЕДЕНИЕ
  17. ВВЕДЕНИЕ