>>

I. ОБ ИСТОРИИ И СИСТЕМАТИКЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ

  «Наука, которая не торопится забыть своих основателей, обречена».
«Для науки на ранней стадии характерна как честолюбивая глубина поставленных задач, так и дилетантство в обращении с деталями».
«Но близко подойти к подлинной теории и осознать ее точное применение — две совершенно разные вещи, как учит нас история науки. Все истинно значимое уже было сказано раньше кем-то, кто этого просто не осознал сам».
Алфред Норт Уайтхед «Организация мышления»
Хотя в этой книге я во многом опираюсь на труды социологов прошлого, в ней речь идет не об истории социологической теории, а о систематической сути определенных теорий, с которыми сейчас имеют дел о социологи. Разница между ними весьма существенная. И все же их часто смешивают в учебных программах и публикациях. Фактически социальные науки вообще, за все большим исключением психологии и экономики, склонны объединять современную теорию с ее историей в гораздо большей степени, чем такие науки, как биология, химия или физика[1].

Уарошсшш понимание единств исторш и систематики
Весьма знаменательно, что социологи склонны объединять историю с систематикой теории. Ведь Огюста Конта, часто называемого отцом социологии, они также считают и отцом истории науки[2]. Однако при этом заманчивом, но фатальном слиянии современной социологической теории с историей социологических идей игнорируются их существенно разные функции. Столь необходимое признание разницы между историей и систематикой социологии могло бы привести к написанию реальных историй. В них бы были составные части и формальные характеристики лучших историй других наук. В них рассматривались бы такие вопросы, как комплексное происхождение социологических идей, пути их развития, связи теории с меняющимся социальным происхождением и, следовательно, социальным статусом ее представителей, взаимодействие теории с изменяющейся социальной организацией социологии, распространение теории от центров социологической мысли и ее модификация в процессе распространения, и то, каким образом
на нее влияли изменения в окружающей культуре и социальной структуре. Осуществленное на практике разграничение способствовало бы, короче говоря, созданию социологической истории социологической теории.
Однако у социологов сохраняется весьма ограниченное, упрощенное представление об истории социологической теории как о собрании критических обзоров прошлых теорий с добавленными для пикантности краткими биографиями главных теоретиков. И тогда становится понятно, почему почти все социологи считают, что они вправе преподавать и писать «историю» социологической теории — в конце концов, они же знакомы с классическими работами прошлого. Но такое представление об истории теории не является фактически ни историей, ни систематикой, а лишь неудачным гибридом.
В действительности эта концепция — аномалия в современной интеллектуальной работе, говорящая о том, что социологи и историки все чаще меняются ролями. Так, социологи придерживаются своей узкой и поверхностной концепции истории идей в то самое время, когда новое поколение специалистов по истории науки вглубь и вширь пропахивает поле социологии, психологии и политологии в поисках теоретических ориентиров для своих интерпретаций развития науки[3].
Специализированная история науки включает разумные, но ошибочные концепции, убедительные на момент их формулировки, но позднее не выдержавшие эмпирических проверок или замененные концепциями, более соответствующими дополнительным данным по этому вопросу.
В нее также входят неудачные начальные попытки, ныне архаические доктрины и как бесполезные, так и полезные ошибки прошлого. Логическое обоснование истории науки заключается в том, чтобы понять, почему все произошло именно так в той или иной науке или комплексе наук, а не в том, чтобы привести краткие обзоры научной теории в хронологический порядок. Более того, такого рода история не ставит своей целью обучить современного ученого ныне практикуемой теории, методологии или методам в его науке. Историю и систематику научной теории можно соотносить друг с другом именно потому, что сначала признается различие между ними.

Социологи и историки науки кардинально поменялись ролями и в другом, тесно связанном с этим отношении. Историки энергично составляют «устную историю»[4] недавнего прошлого науки, записывая на пленку проведенные методом фокус-групп интервью с главными участниками этой истории; социологи до сих пор ограничиваются обращением к опубликованным документам. Это еще один пример того, как переместившиеся на чужую территорию историки обгоняют коренных жителей-социологов, которым они явно обязаны своими методами интервью. Короче говоря, историки физических и биологических наук начинают писать аналитические истории, основанные на социологии науки[5], тогда как социологи продолжают рассматривать историю социологической теории как ряд критических кратких обзоров следующих друг за другом теоретических систем.
Когда социологи исходят из этой ограниченной концепции, вполне естественно, что главными источниками для них являются опубликованные труды, описывающие эти теоретические системы: например, труды Маркса, Вебера, Дюркгейма, Зиммеля, Парето, Самнера, Кули и других, менее внушительных фигур. Но этот вроде бы очевидный выбор источников разбивается о подводный камень — различие между законченными вариантами научной работы в том виде, в котором они появляются в печати, и действительным ходом проводимого ученым исследования. Оно слегка напоминает различие между учебниками по «научному методу» и тем, что на самом деле думают, чувствуют и делают ученые, когда занимаются своей работой. Книги, посвященные методам, выдают идеальные модели: как ученыеamp;шл:- ны думать, воспринимать и поступать, но эти искусные нормативные модели, как известно всякому, кто занимается исследованием, не вос
производят те типичные отступления от нормы, которые они делают в ходе исследований. Чаще всего научная статья или монография предстает в безупречном виде, совсем или почти не отражающем интуитивные догадки, неудачные предпосылки, ошибки, несоответствия и счастливые случайности, которые на самом деле сопутствовали исследованию. Таким образом, научные публикации не предоставляют множество источников, необходимых для реконструкции действительного хода научных разработок.
Концепция истории социологической мысли как ряда критических обзоров опубликованных идей очень сильно отстает от общепризнанной реальности. Даже до того, как три столетия назад был изобретен жанр научной статьи, было известно, что беспристрастный, гладкий и условный язык науки может передать голую суть новых вкладов в науку, но не может воспроизвести действительный ход исследования. Другими словами, даже тогда признавали, что история и систематика научной теории требуют совершенно разных исходных материалов. В самом начале семнадцатого века Бэкон отмечал с недовольством,
что никогда никакое научное знание не было представлено в том же порядке, в каком было получено, в том числе и в математике, хотя следовало бы принять во внимание, что в утверждениях, идущих в конце, действительно используются для доказательства и наглядности утверждения или допущения, идущие в начале[6].
С тех самых пор мыслители с присущей им наблюдательностью периодически и, по всей видимости, независимо друг от друга отмечали то же самое. Так, спустя век Лейбниц высказал во многом похожее замечание в своем неофициальном письме, которое к настоящему времени стало историческим документом:
Декарт хотел нас уверить, что почти ничего не читал. Это было слишком. И все же хорошо изучать открытия других ученых так, чтобы нам становился ясен источник открытий и они становились в некотором роде нашими. Хорошо, если бы авторы давали нам историю своих открытий и этапы на пути к открытию. Если они себя этим не утруждают, нам надо постараться угадать эти этапы, для того чтобы извлечь большую пользу из их работ. Если бы критики сделали это для нас при обзоре книг [здесь, конечно, закономерен вопрос к великому математику и философу: как?), они бы оказали публике огромную услугу[7].

По сути, и Бэкон, и Лейбниц говорят о том, что исходные материалы, необходимые для истории и для систематики науки, отличаются существенным образом. Но поскольку ученые обычно публикуют свои идеи и находки не для того, чтобы помочь историкам восстановить их методы, а чтобы сообщить современникам и, как они надеются, потомкам о своем вкладе в науку, они по большей части продолжают публиковать свои работы скорее в логически обоснованном виде, чем в исторически описательной манере. Эта практика продолжает вызывать такого же рода замечания, как у Бэкона и Лейбница. Почти через два века после Лейбница Мах отметил, что, на его взгляд, положение дел не улучшилось за тысячелетия после появления евклидовой геометрии. Научные и математические описания все еще тяготели скорее к логической софистике, чем к отображению путей исследования: «Евклидова система восхищала философов своей логической безупречностью, и, очарованные ею, они не разглядели ее недостатков. Великие исследователи, даже в недавние времена, были сбиты с толку и представляли результаты своих исследований, следуя примеру Евклида; тем самым они фактически скрыли свои методы исследования, что нанесло науке огромный ущерб»8.
И все же в некотором отношении наблюдение Маха возвращает нас вспять. Он не смог понять того, что так ясно осознал Бэкон несколько веков назад: научные отчеты и протокольные записи будут неизбежно различаться в зависимости от того, имеют ли они своей целью внести определенный вклад в современную систему знаний или улучшить понимание того, как исторически развивается научная работа. Но Мах подобно Бэкону и Лейбницу все-таки дает понять, что нельзя надеяться восстановить подлинную историю научного поиска, уделяя внимание лишь конвенционализированным опубликованным сообщениям. Это же недавно подчеркнул физик А.А. Моулз, сказавший, что ученые «профессионально подготовлены скрывать от себя свои самые глубокие мысли» и «невольно преувеличивать рациональный аспект» работы, проделанной в прошлом9. Здесь необходимо подчеркнуть, что эта привычка сглаживать недостатки реального хода исследования в основном вызвана сложившимися правилами научных публикаций, предусматривающими безликость языка и формы сообщения. Из-за этого создается впечатление, что идеи развиваются без участия человеческого ума, а исследования проводятся без привлечения рук человека. Это наблюдение обобщил ботаник Агнес Арбер, заметивший, что «манера представления научной работы... формируется идейными пристрастиями этого периода». Но хотя стили научного изложения разнятся в зависимости от преобладающих интеллектуальных предпочтений конкретного отрезка времени, все они представляют собой скорее стилизованное. Это наблюдение обобщила ботаник Агнес Арбер, заметившая, что «способ представления научной работы... формируется идейными пристрастиями того периода, когда она создается». Но хотя стили научного изложения разнятся в зависимости от преобладающих интеллектуальных предпочтений конкретного отрезка времени, все они представляют собой скорее стилизованное воссоздание исследования, чем точное описание его фактического развития. Так, Арбер отмечает, что во времена Евклида, когда высоко ценилась дедукция, действительный ход исследования был скрыт за «искусственным методом нанизывания утверждений на произвольно выбранную нить дедукции», что делало неясным его эмпирический аспект. Сегодня у ученого «из-за господства индуктивного метода, даже если он на самом деле пришел к гипотезе по аналогии, возникает инстинктивное желание замести следы и представить всю свою работу — а не просто доказательство — в индуктивной форме, как будто фактически все выводы получены благодаря именно этому методу»[8].

Агнес Арбер отмечает, что лишь в художественной литературе можно обнаружить попытки передать переплетающийся ход мысли:
Лорене Стерн и некоторые современные авторы, на чью манеру письма он повлиял [довольно явная аллюзия на таких импрессионистов, как Джеймс Джойс и Вирджиния Вульф], отчетливо представили себе и попытались передать посредством языка сложное, нелинейное поведение человеческого ума, как он мечется, пренебрегая оковами временной последовательности; но немногие [ученые] отважились бы на такой эксперимент»[9].
Тем не менее есть основания надеяться, и далеко не в силу наивного оптимизма, что социологам в конечном счете удастся преодолеть свое неумение отличить историю от систематики теории. Преж
де всего некоторые из них осознали, что обычные публикации представляют собой недостаточную основу для того, чтобы докопаться до истинной истории социологической теории и исследования. Они восполняют этот пробел, обращаясь к другим источникам: научным дневникам и журналам (например, Кули), переписке (например, Маркса — Энгельса, Росса — Уорда), автобиографиям и биографиям (например, Маркса, Спенсера, Вебера и многих других). Современные социологи начинают издавать беспристрастные хронологические записи того, как практически проходили их социологические исследования, подробно описывая, какие интеллектуальные и социальные влияния они испытывали, как случайно натолкнулись на те или иные факты и идеи, отмечая свои ошибки и оплошности, отклонения от первоначального замысла исследования и всякого рода другие эпизоды, которые возникают при работе, но редко попадают в опубликованные сообщения[10]. Хотя это только начало, хроники такого рода значительно расширяют практику, введенную Лестером Ф. Уордом в шеститомных «Зарисовках космоса»[11], когда каждое эссе он предварял «историческим наброском о том, когда, где и почему именно оно было написано»138.
Другой многообещающий знак — это появление в 1965 г. «Журнала истории поведенческих наук», первого журнала, полностью посвященного истории этих наук (тогда как истории естественных и биологических наук посвящены несколько десятков основных и сотни второстепенных журналов). Третий признак — растущий интерес
к истории социального исследования. Именно на этот путь указал, например, Натан Глейзер в своем подлинно историческом эссе о «Происхождении социального исследования в Европе», а Поль Ф. Лазарс- фельд основал программу специальных монографий, посвященных раннему этапу развития эмпирического исследования в Германии, Франции, Англии, Италии, Нидерландах и Скандинавии[12]. А Олвин Гоулднер своей недавней работой о социальной теории Платона создает явный прецедент для монографий, связывающих окружающую социальную структуру и культуру с развитием социальной теории[13]. Таковы лишь некоторые признаки того, что социологи обращаются к явно историческому и социологическому анализу развития теории. 
| >>
Источник: Мертон Р.. Социальная теория и социальная структура. 2006 {original}

Еще по теме I. ОБ ИСТОРИИ И СИСТЕМАТИКЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ:

  1. 4.1. СОВРЕМЕННЫЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ
  2. V. Понятие сущности философии. Перспективы истории и систематики философии
  3. Универсальные системы социологической теории
  4. Классические социологические теории
  5. Современные социологические теории
  6. Современные социологические теории
  7. 1. Социальный конфликт в социологической теории
  8. 3. Психологическая и социологическая теории В. Рейха
  9. 4.1. Философские, психологические и социологические основания теории социальной работы
  10. Преемственность и прерывность в социологической теории
  11. ОТ СОЦИАЛЬНОЙ мысли К СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ
  12. Раздел Отраслевые и специальные социологические теории
  13. Осипов Г.В. НОВЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ, 1978
  14. ЭМПИРИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ В ЕГО ОТНОШЕНИИ К СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ
  15. ПРИЛОЖЕНИЕ ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ ТРЕХ ИДЕОЛОГИЙ (СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ) ?
  16. ФИЛОСОФСКИЕ ОСНОВАНИЯ КЛАССИЧЕСКОЙ СОЦИОЛОГИИ: ОСНОВНЫЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ И ШКОЛЫ (КРАТКИЙ ОБЗОР)
  17. Глава 1 ИЗ ИСТОРИИ СОЦИОЛОГИЧЕСКИХ УЧЕНИЙ
  18. История исследования социологических идей К. Э. Циолковского.
  19. Н. С. Тимашев СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ МАКСИМА КОВАЛЕВСКОГО 463 I. Основания социологии Ковалевского
  20. ОЧЕРК ИСТОРИИ РАЗВИТИЯ СОЦИОЛОГИЧЕСКИХ УЧЕНИЙ 90