<<
>>

ПОЧЕМУ НАРОД ИМЕЕТ ТУ ВЛАСТЬ, КОТОРУЮ ОН ЗАСЛУЖИВАЕТ

Ментальность есть реальность. При рассмотрении современной действительности невольно возникает вопрос: почему в России так трудно изживается авторитарный или автократический политический режим, периодически возникает скрытое или явное противостояние политической власти и народа? Такое впечатление, что в ней обнаруживается «из века в век одно и то же больное место» [2, с.

6]. В какой-то мере это можно списать на ошибки и упущения властей. На самом же деле причины глубже, они коренятся в ментальности россиян. В жизни людей реально не то, что есть на самом деле, а то, что является фактом их сознания, что они себе представляют, во что верят, к чему стремятся. Власть не столько вовне, сколько внутри людей, в их субъективном мире, строится по их образу и подобию. Какой народ, такая и власть. Политические структуры и процессы получают в основном психологическую, культурную интерпретацию и мотивацию [17, с. 8; 24, с. 9]. Характеризуя Октябрьский переворот в России 1917 г., великий русский ученый И. Павлов призывал «признать, что то, что произошло, — не есть случайность, а имеет свои осязательные причины, и эти причины лежат в нас самих, в наших свойствах», в свойствах русского народа, под которым привычно понимается «все пестрое население» России. Стало быть, ментальность есть реальность, т. е. в конечном счете «жизнь народа, его учреждения... суть только видимые продукты его невидимой души», в силу чего «каждый народ имеет ту форму правления, какую он заслуживает», «трудно допустить, чтобы он мог иметь другую» [35, с. 13, 55]. Видоизменяясь, передаваясь из поколения в поколение, культурно-психологические особенности россиян определяют их политические институты и поведение.

Понятие ментальности. Как субъективный образ действительности ментальность представляет собой своеобразную систему глубинных, устойчивых и относительно поверхностных, изменчивых представлений, определяющих миропонимание и мирочувствование людей.

Вместе с тем ментальность выступает как содержание сознания и самосознания (чувства, взгляды, представления и т. п.), так и стиль мыш-

© В. В. Крамник, 2000

ления (способ понимания и оценки действительности). Иными словами, как то, что люди мыслят, так и то, как они мыслят, как воспринимают и реагируют на события [8, с. 72-76; 18, с. 220-228; 30, с. 16; с. 154-174).

Виды ментальности. Наряду с общей ментальностью, присущей в той или иной мере всем гражданам, имеются и отдельные виды ментальности: ментальность правящей элиты и ментальность народа. Оттого, насколько верно они будут поняты, настолько легитимно и эффективно будет организована политическая жизнь и будут проведены необходимые преобразования. Одновременно, зная особенности и динамику ментальности «верхов» и «низов», можно попытаться представить судьбу российской власти на несколько десятилетий вперед.

КТО ПРАВИТ: МЕНТАЛЬНОСТЬ ЭЛИТЫ - ИСТОЧНИК СТЕСНЕНИЯ И ПЕЛЕНАНИЯ НАРОДА

Кто подвизается в роли государственных мужей, кто занимает ключевые позиции? — Серые, бескрылые люди.

Ф. Абрамов

В принципе, к власти должны приходить люди, которые не боятся быть проклятыми, то есть люди, которые любят других больше, чем себя и себя во власти. Которые способны жалеть других.              ^

И. Бродский

«Архетипы» власти—подчинения. Особый человек. Сознание каждого народа имеет «первичную» структуру, которая определяет особенности мышления правящей элиты и рядовых граждан. Сознание россиян претерпело многовековую огранку самодержавных, тоталитарных и авторитарных способов правления. В итоге в России доминирует жесткий, тогда как на Западе гибкий тип мышления [69, р. 2, 139; р. 41—43]. Если в странах западной цивилизации исходной когнитивной установкой выступает приверженность диверсификации, многообразию, плюрализму, то в российской национальной среде традиционно отдается предпочтение унификации, однообразию, монизму.

Простой человек. Унификация, монизм предполагают упрощенные, элементарные представления о мире, в то время как он становится все более сложным, проблематичным.

В России наблюдалось «отвращение от конкретной сложности общественно-политических задач», в ней «любят только простые и прямолинейные решения», а всякая слишком сложная общественная мысль казалась непонятной, неуместной и бралась под подозрение [6, с. 199, 210; 56, с. 120]. Так, в дореволюционные годы идеи и мысли Канта, Чаадаева, Вл. Соловьева не получили широкого распространения ввиду своей сложности, тогда

как известными и популярными становились взгляды Белинского, Чернышевского, Писарева, Лаврова, Богданова из-за их простоты [10, с. 6]. Переход от Гегеля к Марксу, а затем к Энгельсу, Плеханову, Каутскому и, наконец, к Ленину, к «кодификации диамата» сопровождался дальнейшим изменением способа мышления, предельным упрощением мысли [2, с. 54, 55]. Логика арифметики оттесняла логику алгебры. Простота мышления предопределила унитарную модель общества-фабрики, машины, армии, построенной на основе четкой «организации, учета и контроля», «равенства труда и равенства оплаты», «четкихустановок» и «ясных целей». Схематичный взгляд на мир вел к тому, что большевики и их сторонники все время запинались перед сложным, никак не могли решиться преодолеть его. Наиболее наглядно это обнаружилось в годы нэпа, когда сложные проблемы рыночной экономики с трудом воспринимались большевиками по сравнению с «простыми, четкими решениями» предшествующего периода военного коммунизма. Вообще «прямолинейная простота, которая составляет основную черту всех социалистических утопий» [36, с. 60], явилась психологической причиной сначала леворадикального, большевистского, а затем уже в постперестроечные годы праволиберального движения в России. Решения «молодых реформаторов» по преобразованию социализма в капитализм были столь же простыми и однозначными, как и те, что принимались большевиками по трансформации капитализма в социализм. Простота отличает и современную административную реформу: охватить страну «обручем» президентской, исполнительной вертикали, вместо того чтобы налаживать сложный механизм самоорганизации и саморегулирования общества при строго дозированной роли центральной власти в сочетании с региональным и местным самоуправлением.

Однообразный, односторонний человек. Простое, гомогенное мышление диктует однозначные, односторонние решения и нормы жизни по мере того, как она становится все более многообразной, разносторонней. Инерция однообразного подхода, стремление к однородности находит чаще всего выход в попытке найти и реализовать «одноединственное», «одно-универсальное», «окончательное» решение для всего и вся, для всей страны. Тогда как в России — «стране стран» — с ее этническим, культурным и психологическим разнообразием задача сводится к тому, чтобы найти модель интегрального развития, которая бы учитывала разные подходы, местные условия, несовпадающие традиции и цивилизационные, этнокультурные различия, не говоря уже о климате, местных особенностях в сфере отношения к труду, к собственности. В их сложной, архитектонической связи — нервный узел всех проблем. Всякая попытка разъять ее, игнорировать составляющие этой проблемы способна сорвать любое хорошее начинание [14, с. 115; 34, с. 274]. «Пагубная любовь к симметрии», заложенная в административной реформе Путина и не принимающая во внимание естественную асимметрию российского общества, способна рано или поздно обернуться национальными, этническими противоречиями и г.

конфликтами [64]. Так, собственно, и произошло в Советском Союзе, развал которого был предопределен навязанной симметрией асимметричным по своей природе союзным республикам. Изначально присущая России тенденция к этнорегиональной индивидуализации общего пространства, протяженностью от Чопа и Бреста, Мурманска и Смоленска до Тихого океана, вносящая своеобразные поправки в образ жизни и управления на местах, неизбежно должна учитываться в общефедеральной модели российской власти.

Однонаправленный человек. Унификация, единообразие, монизм русского мышления неизбежно ведут к «отрицанию множественности бытия и утверждению единого, одного чего-нибудь» [6, с. 199]. Это неизбежно сочетается с однолинейным, однонаправленным, одновариантным вектором движения.

В этом случае исключается всякий выбор, выбор как таковой, речь не идет о какой-либо альтернативности, альтернативоспособности. Не признается разнообразие форм и многовариантность путей развития общества. В силу этого большевики считали, что каждому этапу радикальной реконструкции экономической реальности соответствует особый человеческий тип: рыночной экономике — старый (индивидуалистический, эгоистический) человек, государственной (социалистической) — переходный (новые коллективистские, альтруистические черты сочетаются с остающимися еще «родимыми пятнами» рыночной системы), постгосударственной (коммунистической) — новый (коллективистский, альтруистический) человек. В итоге за государственными и постгосударственными экономическими моделями скрывался российский этический идеал превращения человека с «эгоистическим характером» в человека, «совершенно свободного от эгоизма». В свою очередь, на первых этапах перестройки и постперестройки допускалась исключительно либерально-реформистская трансформация, ориентированная на крайних индивидуалистов и эгоцентристов, и отвергалась социал-реформистская модернизация, предполагающая различные варианты социоцентристов («разумный», «групповой» эгоизм, «эгоистический», «взаимный», «подлинный» альтруизм) (32, с. 38].

Иерархический человек. Простое, единообразное мышление коррелирует с иерархическим складом ума, с ранжированием всех сфер жизни, тогда как в действительности они находятся в органическом взаимодействии. Не преодолена еще «привычка к нерасчлененности», к «своеобразной иерархии — «вертикали», с акцентом на подчиненность и субординацию» [66, с. 486]. Сильна тяга к «централизму», регулированию «сверху», из «единого центра», «по единому плану». По этой причине формальное разделение властей оборачивается легитимной иерархией властей с президентом на вершине властной пирамиды. Политическая оппозиция — не только непримиримая, но и демократическая — рассматривается не как естественный, необходимый и желательный противовес власти, обеспечивающий ее эффективное и легитимное правление, а как подчиненная и зависящая от нее часть политической системы.

Это же препятствует равновесию между основ-

нъши сферами жизнедеятельности людей, ведет к их субординации, вследствие чего политика не столько первенствует, выступает ведущим институтом управления и регулирования общественной жизни, согласующим и задающим основные приоритеты и цели развития, определяющим необходимые ресурсы и средства их реализации, сколько доминирует и подчиняет себе экономику, социальную сферу, культуру, превращает их в «орудие политики».

Радикальный человек. Одномыслие и безальтернативность общественного развития в сочетании с «русской неумеренностью», «страстностью и экстремизмом русских», «неумением идти средним путем», «отсутствием меры» [41, с. 37] неизбежно программируют крайний, предельный настрой. В одном случае это консервативный радикализм: сохранение «порядка ради порядка», «стабильности ради стабильности», желание защитить устаревшие и нежизненные структуры, сдержать, замедлить, предотвратить назревшие перемены в сознании, образе жизни и деятельности людей. В другом — революционный радикализм: тотальный отказ от прошлого, стремление к «прогрессу ради прогресса», к «переменам ради перемен», желание ускорить ход истории, обогнать время, резко изменить уклад жизни, «тип цивилизации», психологию и культуру человека, «одним махом», «в короткий срок» и «раз и навсегда» решить наболевшие проблемы, не считаясь с готовностью человека и общества к быстрым и коренным изменениям. Не сообразуясь с реальным человеком и естественными законами перемен, замедляя или подгоняя историю, радикализм из двигателя прогресса превращается в серьезный тормоз общественных преобразований, ведущий в консервативной фазе к загнивающей стагнации, в революционной — к деструктивной акселерации.

Россия в нынешнем веке совершила круговорот радикализма; самодержавное всевластие (консервативный радикализм), большевистский переворот, «военный коммунизм» (революционный радикализм), нэп (консервативный реванш), сплошная индустриализация и коллективизация (революционный радикализм), стратегия «догнать и перегнать» развитые экономические страны, «непосредственное построение коммунизма» (революционный радикализм), брежневский застой (консервативный радикализм), «ускорение», «перестройка», распад СССР, «шоковая терапия», расстрел Белого дома, дефолт 17 августа 1998 г. (революционный радикализм). В итоге Россия развивалась «катастрофическим темпом», через «прерывность органического развития, отрицание традиций», «изменение типа цивилизации» [4, с. 13]. Только за этот век страна совершила контрнаправленный психоцикл: от феодализма к капитализму и социализму, а затем снова к капитализму. Переживая, испытывая противоречивое, взаимоисключающее влияние психотипов всех этих эпох, Россия оказалась обречена на долгие и бесплодные поиски своего «света в туннеле», что предопределило ее отставание от развитых стран, преуспевших в создании конституционного, демократического государства, парламентаризма, партийной системы, гражданского общества, свободной прессы, тогда как Россия

до сих пор испытывает трудности с формированием и налаживанием данных институтов и механизмов легитимной и эффективной власти.

Взаимное столкновение и ослабление, сужение крайних фаз радикализма рано или поздно должно было привести и привело к его затуханию, к усилению центростремительных процессов, к тенденции всеобщего центризма. Этот сдвиг в умонастроениях элиты и общества проявился в умеренном, центристском курсе, ориентированном на согласие и координацию институтов власти, партий и движений, ознаменовавшим собой кардинальный поворот в российской политике, обозначившим водораздел «до» и «после» радикализма в истории России.

Конец радикализма, переход к постепенному, естественному развитию не исключает каких-то его вылазок. Сейчас они могут исходить из сужающегося лагеря либерал-радикалов, на фоне которых не только демократы-прагматики, но и левые, коммунисты Зюганова все больше воспринимаются как умеренные, центристы. Радикальные поползновения могут зарождаться и в некоторых органах власти, еще не совсем «остывших» после ельцинской эпохи «бури и натиска». В какой-то мере они присущи административной реформе Путина, предусматривающей быстрый и кардинальный слом прежней и создание новой исполнительной вертикали.

Ригидный человек. Простота, односторонность, однонаправленность, упорядоченность и радикализм мышления — характеристики, отражающие ригидный когнитивный стиль с низким уровнем интегративной сложности, препятствующий во всей полноте, глубине и целостности постигать политические проблемы и адекватно реагировать на них [18, с. 220—229; 65, с. 165— 167]. Особенно заметно он превалировал на крайних полюсах политического класса в перестроечный и начальный постперестроечный период, проявился прежде всего в отстаивании либо радикально демократического, либо крайне антидемократического варианта модернизации. Примерно одинаковый когнитивный стиль оказался присущ сторонникам противоположных политико-экономических моделей. В частности, приверженность к диаметрально противоположным типам политического режима и экономики сочетаются у Гайдара и Ампилова с крайне ригидным типом мышления. Подтверждением тому служит, например, то, что тот и другой используют одни и те же словесные клише, отражающие их низкую понятийную сложность: единственно верные решения, единственно правильная политика. Один называет себя настоящим демократом, другой — настоящим коммунистом. При этом ни тот, ни другой не дает себе отчет в том, что, с точки зрения психологии, эти слова — близнецы-братья, характеризуют одних и тех же жестко мыслящих политиков. Такие политики, даже приверженцы рыночной экономики, демонстрируют низкий уровень интегративной сложности.

Ригидный тип мышления составляет глубинное ядро ментальности, не поддающееся заметным изменениям в течение жизни одного человека. Жесткие политики, с низкой интегративной, а тем более с дезинтегративной сложностью испытывают трудности по мере ослаб

ления «железных принципов» в пользу живых, гибких типов мышления. Внедрение и закрепление рыночной и формально-демократической инфраструктуры неизбежно вытесняет ригидных политиков из центра власти, освобождая место для генерации политиков, отличающихся когнитивным стилем с более высоким уровнем интегративной сложности, т. е. определенной гибкостью, подвижностью мышления, пониманием сложности окружающего мира, признанием многообразия форм и естественных закономерностей развития общества, альтернативных путей и методов политических и экономических преобразований. Путин, судя по его привычной ставке на силу в Чечне, административной реформе, более ориентированной на регулирование сверху, чем на саморегулирование снизу, испытывает когнитивные барьеры в осознании перспективных тенденций развития России. Наметившееся противостояние взглядов и полемика по поводу типа политической власти и экономики в данный период определяется трудностями «преодоления наследственной унификации» российских политиков и рядовых граждан. Перефразируя Н. Бердяева, можно сказать, что политическая борьба в России есть отражение борьбы монизма с плюрализмом [6, с. 263].

Самосознание элиты. «Всезнающий» человек. Если, следуя логике Н. Бердяева, верно понятый плюрализм может обосновать свободу, то монизм всегда имеет тираническую тенденцию, воплощает монистическое насильничество [6, с. 260—261], исключающее всякое разномыслие и вводящее полное единомыслие. Это позволяет правящим верхам присваивать себе монополию на истину, на толкование общественных процессов. Вопреки общепринятой точке зрения, что никто по природе не умнее и не глупее других, просто одни одно знают лучше, другие — другое, третьи — третье и т. д., что все вместе граждане владеют истиной и никто в отдельности, российская правящая элита заведомо определяет свои взгляды как верные и бесспорные, как «окончательное миропонимание».

Исключительной претензией на триумф истины, высшую разумность претендовали большевики, свято верившие, что марксизм не может ошибаться, обладает всеобщей ценностью, представляет собой единое и непогрешимое учение, единственно научное понимание истории, наиболее научную из всех наук, владеющую «подлинным конечным знанием». Конечно, с оговоркой, что познание не остановлено, «кое-что еще предстоит узнать. Но зерно абсолютной истины уже дано окончательно. Теперь дело практики дать этому зерну расти, не деформируясь, вплоть до совпадения с абсолютной объективной истиной». Рассматривая марксизм как венец исторического познания, советская политико-идеологическая элита «претендовала на то, что вобрала в себя всю историю развития человеческого разума, получив его как “законное наследство”» [2, с. 14, 187, 205, 207, 209]. В свою очередь, сменившее их постперестроечное правительство либеральных радикалов точно так же выступало как единственный преемник и

проводник подлинно демократической политики. В лучших традициях высокомерного всезнания оно выдавало себя за единственных реформаторов и отказывало в реформизме не только тем, кто противился всяким изменениям, но и тем, кто выступал за умеренные перемены, что явилось психологическим источником конфликта в октябре 1993 г.

Стало быть, придерживаясь прямо противоположных идеологических воззрений, «старые» и «новые» политические руководители обнаруживают сходство, объявляя себя «инстанцией, которая знает интересы народа лучше самого народа и способна постичь “высший” смысл истории», тем самым претендуя на особую, исключительную правду не только по отношению друг к другу и к своим оппонентам, но и по отношению к своим гражданам [67, с. 228]. В итоге выстраивается модель власти, которая в противовес «множеству различных знаний, ориентированных к центру, но никогда его не достигающих» утверждает единый «взгляд из центра, на основании которого устанавливают в центробежном порядке унифицированные знания обо всем» [2, с. 23]. Власть опирается на тщательно подобранных и зависимых от нее экспертов, допускает к себе лишь единодумающих, единодействующих, оправдывающих и одобряющих принимаемые решения, изолируется от независимых исследователей, от широкой научной общественности. В русле именно этой логики внутри потайных лабиринтов Кремля, скрытых от глаз людских, была разработана и, как снег на голову, представлена обескураженному обществу административная реформа государственного устройства — не терпящая никакого серьезного и тщательного обсуждения, а, напротив, нуждающаяся в срочном утверждении парламентом и претворении в жизнь.

Близорукий человек. Монопольная претензия элиты на истину в последней инстанции оборачивается дефицитом, деформацией знания. К тому же «развитое властолюбие — столь могучий инстинкт, что оно подавляет даже стремление к познанию»; «объективность — это исключение, а искажение, обусловленное самолюбованием, — в большей или меньшей степени является правилом». Это воспроизводит известный парадокс, когда, с одной стороны, «как всегда, власть хочет опереться на познание и даже выдает себя за носителя высокого знания», с другой — «как всегда, власть обнаруживает, что настоящее большое Познание мира ей не нужно. Оно — само по себе и трону не опора» [67, с. 228; 63, с. 179]. Так, большевики считали, что выборное начало изжито: если авангард, вооруженный передовой теорией, знает то, чего не дано знать простым людям, то всеобщее голосование может дать только негативный эффект. Недоверием к здравому смыслу граждан отличались и сторонники «выборов без выбора», практиковавшихся в советский период и обернувшихся в конечном счете отрывом власти от народа и крахом ее. Точно так же новейшие реформаторы не доверяют народному волеизъявлению, превращают свободные выборы в управляемые выборы с заранее заданным результатом, препятствуя адекватному представительству политических партий и движений в исполнительных и законодательных органах в центре и на

местах. Технология проведения управляемых выборов сводится к сочетанию: 1) сильного, жесткого лидера, не скованного слишком или полностью законами и моралью, 2) обладающего монополией власти, финансовых и интеллектуальных ресурсов, 3) пользующегося испытанным методом тотального давления, наград, обещаний, квот и привилегий, 4) контролирующего и привлекающего на свою сторону основные средства манипулирования, пропаганды и массовой информации, звезд эстрады, культуры и искусства, 5) определяющего сроки, ритм, психологическую атмосферу избирательной кампании, подвергающего выборы угрозе срыва, переноса на другой срок или коррекции неугодных для себя результатов. Главный же показатель профессиональной близорукости либеральных реформаторов — неспособность предугадать мировой финансовый кризис и предотвратить дефолт, вызвавший самый острый экономический и политический кризис в новейшей истории России.

Лгущий человек. Монистическое понимание истории, признающее лишь один тип и одно направление развития общества, воплощает само по себе «коренную ложь» [6, с. 326]. В этом плане «русская ложь... — это ложь государственной идеологии и пропаганды, которая отвергает реальность, чтобы поставить на ее место навязываемую ею сверхреальность» [2, с. 84]. К тому же ложь оправдана, когда «интерес поставлен выше истины», когда она способствует достижению политической или идеологической цели, используется во имя «всеобщего общественного блага», для «пользы государства». Утилитарный подход к истине ведет к тому, что если Запад создал науку «религиозно и метафизически нейтральную», то в России «под научным духом всегда понимали политическую прогрессивность и социальный радикализм», «социально-революционную веру» [10, с. 9, 11]. Вследствие этого российскую интеллигенцию не особо интересует вопрос, истинна или ложна та или иная теория, а прежде всего то, благоприятна или нет эта теория в прошлом идее социализма, а ныне идее капитализма, послужит ли она интересам пролетариата или интересам воссоздаваемой буржуазии, не отвлечет ли от борьбы с самодержавием или от борьбы с советской властью и коммунистами. По этой причине в центре внимания властей находятся те ученые, которые явно или мнимо отвечают этому критерию, и отсутствуют те выдающиеся представители российской и западной мысли, которые не вписываются в рамки политической ангажированности. В прошлом отказ от самоценности истины, подчинение ее целям переустройства и совершенствования общества укладывался в идеологическую формулу: «Да сгинет истина, если от гибели ее народу будет лучше житься, если люди будут счастливее, долой истину, если она стоит на пути заветного клича “Долой самодержавие!”» [10, с. 6—8]. В наши дни зачастую пренебрегают другой точкой зрения, другими аргументами, если они дают повод сомневаться в искренней и эффективной деятельности властей.

«Правильный» человек. Монистическое мировосприятие, монознание, мономания субстанционально подразделяют универсальные

нормы и идеи всего человечества, отдельных групп и людей на правильные и неправильные, верные и неверные, хорошие и плохие, справедливые и несправедливые, прогрессивные и реакционные. В свое время эта мономания заразила в России большую часть левых, что привело к делению философии на пролетарскую и буржуазную, на левую и правую. Подобные признаки умственной, нравственной и общекультурной деградации вели кразложению «общеобязательного сознания», с которым связан рост культуры человечества [10, с. 10]. Коммунисты рассматривали социализм как передовой, прогрессивный, справедливый строй, тогда как капитализм — загнивающий, эксплуататорский. Сегодня та же мономания заразила уже «правых» с их представлением о том, что президент всегда принимает «единственно правильные решения», администрация президента, Совбез —действуют в верном направлении, а Госдума или Совет Федерации — совершают ошибки.

Нетерпимый, пристрастный, некритический человек. Подобный биполярный стереотип формирует и сохраняет привычную дихотомию, «черное — белое» мышление, восприятие и оценка других сквозь призму жесткой формулы: «или — или», «мы — они», «свой — чужой», «наш — не наш». Это вызывает абсолютную привязанность и некри- тичность к своим и крайнюю нетерпимость и критичность к инакомыслящим. Сочетание привязанности к идее с абсолютным беспристрастием к ней — такой черты ума в России не наблюдается. «Привязанность у нас есть, много таких лиц, которые стоят на определенной идее. Но абсолютного беспристрастия, его нет. Мы глухи к возражениям не только со стороны иначе думающих, но и со стороны действительности» (И. Павлов). Абсолютная верность учению, вождю, партии или группе зачастую ведет к полной отгороженности друг от друга, к сектантству: материалисты и идеалисты, западники и почвенники, марксисты и ревизионисты, революционеры и контрреволюционеры, большевики и меньшевики, левые и правые уклонисты, реформисты и реваншисты, монетаристы и дирижисты, демократы и коммунисты, реалисты и романтики. Как результат, конструктивная критика рассматривается зачастую как угроза, а не услуга, а потому либо ограничивается, запрещается, либо игнорируется или искусно переносится на других. Согласованные, взаимоприемлемые решения выступают в основном следствием вынужденного, а не добровольного компромисса.

Сужение, исчерпание радикализма все же видоизменяет структуру сознания: нетерпимость, пристрастие, некритичность ослабляются, оттесняются или прикрываются проявлениями терпимости, беспристрастности и критичности. За пределами самых непримиримых маргинальных групп элита приобщается к демократическим установкам, по крайней мере на вербальном уровне[†] (табл. 1, 2).

Ценностные суждения Согласны Не согласны Не знают/ не дали ответ
Все граждане должны иметь равные возможности влиять на политику правительства 76.7 19.2 4.1 (

; Г' S

1

Каждый человек или группа имеет право публично возражать против любого решения правительства 72.6 20.5 6.8 ' г /
Конкуренция между различными политическими партиями делает нашу политическую систему более прочной 83.6 15.1 14

fgt;

Р

;(¦

Для любой общественной проблемы есть только одно правильное решение 20.6 76.7 2.7

, Bu

'¦f

%

Важные проблемы не следует решать путем голосования, если неизвестно, каким окажется результат 24.7 68.5 6.8 :

i

f

^              Таблица              1

¦I ! ;

Действия

Следует
разрешить ограничить запретить
Участие в выборах 79.5 8.4 7.2 ¦gt;
Частое появление в масс медиа 71.1 21.7 3.6 ,

i

Парламентская деятельность 81.9 7.2 6.0 ?
Проведение демонстраций 55.4 28.9 8.4 ,,г
Голосование по недоверию правительству 65.1 19.3 9.6 f

f

Выдвижение оппозиционных кандидатов на министерские посты 68.7 10.8 - 9.6 r

, -gt;

*v\ i

Таблица 2

Конфликтный человек. В конечном счете образуется установка «за- подазривания и сыска», «свой» или «чужой», «враждебный» мир, отношения между которыми строятся по принципу «кто кого», «враг — не враг». «В России враге самого начала был вездесущим» [2, с. 226]. «Русские — раскольники, это глубокая черта нашего народного характера», «в России все расценивается по категориям ортодоксии и ереси» [5, с. 82, 90]. Дух противоречий, подозрений, преследования инакомыслящих постоянно будоражит россиян. В свое время в подтверждение этого И. Павлов задавался вопросом, актуальным и сегодня: «Разве наши представители в Государственной Думе не враги друг другу? Они не политические противники, а именно враги. Стоит кому- либо заговорить не так, как думаете вы, и сразу же предполагаются какие-то грязные мотивы, подкуп и т. д.» [52]. Позже большевики, навязывая свою волю, прибегли к лозунгам: «Кто не с нами, тот против нас», «Если враг не сдается, то его уничтожают». Мир разделен на две конфликтующие идеологии, на два непримиримых класса. Если у большевистской, коммунистической власти что-то не получается, то виновата не она, а враги, а потому враги должны быть вытеснены, уничтожены полностью и навсегда.

Либерал-радикалы ельцинской поры исповедали принцип: «Для победы над политическим противником все средства хороши». Они не гнушались в острых кризисных политических и экономических условиях идти на архиадаптационные меры — любой ценой преобразовать действительность под свою картину общественного устройства, нарочито игнорируя альтернативные предложения, хотя они порой и легитимны, и конституционны. Современные кремлевские и около- кремлевские политики, имея более прочные тылы в парламенте и поддержку в обществе, избавлены от необходимости идти напролом, на откровенный конфликт, предпочитают применять легальные и легитимные процедуры для проведения своей административной реформы, хотя нет, нет и возникает рецидив конфликтности в случае сопротивления их планам.

Главный человек. Унитарность, иерархичность диктуют автаркию, постановку высшего руководителя в центр восприятия и функционирования власти и общества. Традиционный стержень российской политической жизни — царецентризм, который принимает форму очередного правителя. У одних он выступает как персоноцентризм: Ленин, Сталин во время завоевания, удержания, консолидации и монополизации власти; Горбачев в период трансформации партии и государства; Ельцин на протяжении всего срока своего правления. У других — как институтоцентризм: Сталин, выстроивший и укоренивший в народе тоталитарную власть; Хрущев, Брежнев, Андропов, трансформировавшие тоталитаризм в жесткий авторитаризм, подвергавшийся эрозии в массовом сознании; Путин, совершающий конверсию ельциноцентризма в легитимный и стабильный институционализм. В первом случае упор делается на личную лояльность и личные контакты и договоренности в ходе

модернизации политических институтов и механизмов, что оказывается зыбкой основой власти. Во втором — на обновленные легитимные институты и механизмы, на которых только и зиждется эффективное государство.

Правители — цари, генсеки, президенты — исповедуют своеобразный «монархический склад ума» [60, с. 20]. «И когда царь не капризничал», а генсек или президент не претендовали на высший авторитет? Воплощением живучего российского искуса к самовозве- личиванию были Сталин, Хрущев, Ельцин. Познав вкус к власти и наслаждаясь ею, уверовав в свою миссию, они всем своим видом стали излучать вальяжность, заносчивость, самодовольство, встречая полное одобрение своего окружения, что только поощряло их на дальнейшие спонтанные, произвольные действия. Самовозвеличива- ние вконец избавило их от каких-либо остатков самокритичности, способности на деле, а не на словах признавать собственные просчеты и собственную ответственность за негативные процессы.

Оборотная сторона самовозвеличивания — эскалация чинопочитания к первому лицу государства, что в условиях растущей зависимости от его воли и прихоти со временем достигает таких масштабов, что мало кто среди его приверженцев осмеливается открыто оспаривать его и фактически вынужден прислуживать ему. Почитание и оправдание явных или мнимых успехов «государя» — питательная почва для междоусобной борьбы фаворитов, ключевых фигур за благосклонность первого лица государства, позволяющая ему выступать арбитром в решении спорных вопросов, используя и барский гнев, и барскую любовь. Как всегда, возникали прислужники и подхалимы, новые неприкасаемые, непогрешимые руководители, обласканные дружбой и признанием высшего руководителя. Тут же и корни политического и экономического попустительства, порождающего коррупцию и беззаконие.

Все российские правители в той или иной мере свысока взирают на рядовых граждан, рассматривают их как своих подданных. Снобизм, высокомерие принимали зачастую гротескный вид, давая повод для насмешек, ерничания, злословия над ними. Поведение Брежнева, Ельцина, Жириновского принимало формы фольклорно-шутовской клоунады. Вскрывая психоаналитическую архитектонику российской власти, К. Юнг заметил: «У всех народов есть архетипы Правителя и Шута, но только в России они настолько близки, что я не удивлюсь, если когда-нибудь властителем тут станет Шут».

Однопартийный человек. Монистическая, унифицированная, ментальность россиян препятствует продвижению к партийному плюрализму. К тому же слишком сильная инерция однопартийное™ затрудняет понимание равноправия партий, признание их законной роли в жизни общества, соответственно их влиянию и поддержке в народе. Нелегко оказалось преодолеть аллергию на слово «партия», с которым приучили связывать «победы», но с которым вполне резонно ассоциируются поражения социалистического строя. По-

прежнему особая, исключительная роль отводится политической организации, стоящей у власти, по сравнению с теми, что находятся в оппозиции и рассматриваются чаще всего как негативные и деструктивные. На самом деле многопартийность не сменяет, а лишь прикрывает былую однопартийность, поскольку «партия власти» срослась с исполнительной властью, прикрываясь фасадом парламентаризма.

Авторитарный человек. Все перечисленные черты самосознания «верхов» так или иначе дополняют и укрепляют ригидный когнитивный стиль элиты с низким уровнем интегративной сложности, но прежде всего и самым непосредственным образом этому способствуют монополия на истину, дефицит, деформация знания, утилитарный подход к истине, пристрастное, нетерпимое отношение к другим взглядам. Но опять-таки все вместе и особенно конфликтность, безапелляционность, навязывание своих решений, царецентризм, возвеличивание и самовозвеличивание, чинопочитание первого лица в государстве, однопартийность характеризуют авторитарный когнитивный стиль правящей элиты. Ригидность вкупе с авторитарностью — психологический источник исторической неэффективности российской власти. Претензия на истину в последней инстанции в условиях выборочной, ангажированной, пристрастной и зачастую искаженной информации о реальных процессах, с лидерами, пользующимися доверием и со временем неподконтрольными ни элитам, ни обществу, опирающимися на «партию власти» и входящими в более или менее острый конфликт для осуществления своих замыслов, позволяет власти заходить слишком далеко, настаивать на собственном курсе, не считаясь ни с кем и ни с чем, что предполагает ее отрыв от реальности и рано или поздно приводит к кризисам, срывам намеченных реформ, заставляя так или иначе начинать «все сначала», повторять пройденный путь, наверстывать упущенное, исправлять ошибки, наводить порядок, исправлять дефекты в рыночной экономике, но уже в более сложных и ограниченных во времени условиях.

Нечто подобное, возможно, способно произойти и с административной реформой Путина, которая, спланированная в основном в духе ригидной и авторитарной ментальности, по сути, сводится к привычной унификации, иерархизации, централизации и «силови- зации» (опора на институты силы) российской власти, причем осуществить ее опять предлагается быстро, одним махом, рывком. Как видно, меняется содержание, но сохраняется или медленно видоизменяется основное ментальное направление деятельности. Не исключено, что результат будет далек от запланированного: от крайне слабого государства Россия может перейти не к сильному, а крайне жесткому государству. И круг повторится: придется снова, в который уже раз, переделывать и доделывать то, от чего наши правители упорно уходят под воздействием жесткого когнитивного и психологического стиля мышления.

<< | >>
Источник: В. Ю. Большаков. Общество и политика: Современные исследования, поиск концепций. 2000

Еще по теме ПОЧЕМУ НАРОД ИМЕЕТ ТУ ВЛАСТЬ, КОТОРУЮ ОН ЗАСЛУЖИВАЕТ:

  1. Т. ГОББС ЛЕВИАФАН, ИЛИ МАТЕРИЯ, ФОРМА И ВЛАСТЬ ГОСУДАРСТВА ЦЕРКОВНОГО И ГРАЖДАНСКОГО3
  2. СЛОВО ПЕДАГОГА РЕФОРМАТОРАМ ОБРАЗОВАНИЯ, или Почему проваливаются все реформы образования?
  3. ВЛАСТЬ ТРАДИЦИИ И ТРАДИЦИОННАЯ ВЛАСТЬ
  4. ЗАХВАТ ВЛАСТИ ДАРИЕМ I
  5. ГЛАВА I ИСТОРИЯ НАРОДОВ КАК СЛЕДСТВИЕ ИХ ХАРАКТЕРА
  6. М37. Станиславский К.С. Об эстетическом воспитании народных масс
  7. Глава тринадцатая ВОЗДЕЙСТВИЯ, КОТОРЫЕ МОГЛО ОКАЗАТЬ КОНСТИТУЦИОННОЕ ПРАВЛЕНИЕ НА ПАРТИЮ СТАРОГО ПОРЯДКА
  8. ПОЧЕМУ НАРОД ИМЕЕТ ТУ ВЛАСТЬ, КОТОРУЮ ОН ЗАСЛУЖИВАЕТ
  9. В. ВЛАСТЬ
  10. Глава IV О ТОМ, НАСКОЛЬКО ДАЛЕКА ОТ ЧИСТОТЫ ЕВАНГЕЛЬСКОГО УЧЕНИЯ БОЛТОВНЯ СОРБОННСКИХ ТЕОЛОГОВ ОТНОСИТЕЛЬНО ПОКАЯНИЯ, И ГДЕ ГОВОРИТСЯ ОБ ИСПОВЕДИ И УДОВЛЕТВОРЕНИИ ЗА ГРЕХИ
  11. Теперь мы продолжим обсуждение аргументов, посредством которых Сатана с помощью своих союзников пытается уничтожить или умалить значение оправдания через веру
  12. Далее следует вторая составная часть церковной власти
  13. Теперь нам следует кратко рассмотреть вопрос о церковной дисциплине, изложение которого мы до этого момента откладывали
  14. БРЕМЯ ВЛАСТИ
  15. Глава III МАДРИД: ДВОР И ГОРОД