<<
>>

“ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДРУГОГО”[††]. ФРАНЦУЗ, ЕГО “ДРУЗЬЯ” И “ВРАГИ”


Если согласиться с утверждением о том, что суверенитет невозможен без определения врага94, то неизбежно первое место в списке “врагов”, и по хронологии, и по интенсивности восприятия, надолго, если не навеки обеспечено англичанам, как абсолютному “Другому”, в противостоянии с которым сформировалось самосознание французов.
«Сплотившись против общего врага, провинции превратились в народ, - писал Ж. Мишле. - Именно перед лицом англичан они почувствовали себя Францией. Нации, как и отдельные люди, осознают и различают свою индивидуальность, столкнувшись с сопротивлением другого, от них отличного; они определяют свое “Я” через “не-Я”»95.
Столетняя война, на протяжении которой родились и умерли как минимум три поколения, оставила в памяти как французов, так и англичан глубокий след. Тяжелое поражение при Ватерлоо, от которого Франция XIX в., славная и победоносная Франция, так и не смогла оправиться, до сих пор возвращается к мучительным воспоминаниям. Борьба за колонии также сделала свое дело в противопоставлении двух стран. Взаимное недоверие не смогли развеять даже союзнические отношения в период двух мировых войн.

В последнее время добавились еще две причины для такого недоверия. Первая - традиционное следование Великобритании в фарватере политики США, которые постепенно все более воспринимаются как враждебное государство (об этом ниже). Неслучайна привычная во Франции категория “англосаксонский мир”, подчеркивающая единство интересов и ценностей тех, кто его составляет. Наиболее яркое выражение специфики этого мира - чуждый французской традиции либерализм, как экономический, так и социальный, ставящий во главу угла не абстрактную свободу как моральный принцип, а конкретные свободы как правила общественного устройства. Вторая причина - ширящаяся “колонизация” англичанами, которые, по собственному признанию одного из них, “восхищаются Францией как страной, но не французами как народом”96, некоторых регионов, в частности Бретани и ряда департаментов на Юго-Западе. Это приводит не только к тому, что более высокая покупательная способность англичан поднимает цены на недвижимость, становящиеся неприступными для местного населения, но и к тому, что в некоторых школах уже больше половины учеников в классе составляют английские дети, не знающие французского языка. Министерство образования всерьез озабочено разработкой специальных программ по их интеграции. В Бретани мне попадались на глаза листовки с требованием: “землю - бретонцам, а не колонистам”.
Конечно, сегодня никто уже не позволяет себе столь откровенных высказываний, как Робеспьер, открыто декларировавший “глубокую и лютую ненависть, которую испытывают французы к этому народу” и посылавший проклятия на его голову97, однако убеждение в том, что “англосаксонский мир в большинстве своем нам враждебен”98, остается стойким. Интересно, что автор приведенной формулировки считает, что такие страны, как Индия или ЮАР, “изначально были враждебны Франции по причине англосаксонского влияния, которое они испытали”.

Немало черных страниц и в истории франко-немецких отношений: поражение во франко-прусской войне и аннексия Эльзаса и Лотарингии, Первая мировая, победа в которой досталась французам ценой огромных человеческих потерь, позор оккупации в годы Второй мировой, которая поставила под сомнение национальное единство, разделив страну на коллаборационистов и сопротивленцев и выпустив на свободу демонов антисемитизма. Капитуляция в “странной войне” показала, что Франция не только неспособна в одиночку противостоять Германии - это стало ясно еще в 1870 г., - но и не в состоянии возглавить коалицию ее противников. “Конечно, - пишет Ж. Мартине, - величие народа не сводится к его способности воевать. Можно довольствоваться положением богатой, процветающей и счастливой страны. Франция могла бы забыть о своей прошлой военной славе и сделаться большой Швейцарией, или большой Швецией. Но это трудно укладывается в сознании французов. Не то что бы они были особенно воинственными, но они всегда отличались гордостью и высокомерием”99.
В оккупированном немцами Эльзасе не только сохранялась, можно даже сказать, оттачивалась в противопоставлении себя захватчикам местная, эльзасская культура, но и существовало культурное и интеллектуальное сопротивление воинствующему пангерманизму, вдохновляемое преданно-

Мемориальная доска на доме, где жил Жан Жак Вальц. Кольмар, департамент Верхний Рейн. Эльзас. Текст гласит: “В этом доме жил и творил вплоть до своей смерти Жан Жак Вальц по прозвищу Анси (1873-1955). Карикатурист, художник, писатель, патриот и борец Сопротивления. В годы аннексии он был символом верности Эльзаса и надежды


Мемориальная доска на доме, где жил Жан Жак Вальц. Кольмар, департамент Верхний Рейн. Эльзас. Текст гласит: “В этом доме жил и творил вплоть до своей смерти Жан Жак Вальц по прозвищу Анси (1873-1955). Карикатурист, художник, писатель, патриот и борец Сопротивления. В годы аннексии он был символом верности Эльзаса и надежды
Франции”. Фото автора
стью Французской Республике. Одной из ярчайших фигур этого сопротивления был карикатурист и памфлетист Жан Жак Вальц (1873-1955), известный под псевдонимом “Дядюшка Анси”. Из-под его пера вышло немало текстов и рисунков100, высмеивающих надутых, чопорных, высокомерных и ограниченных немцев, что стоило ему не только изъятия и уничтожения отпечатанных книг и запрета на публикацию новых, но и полицейского преследования. Накануне Рождества 1918 г. он выпустил красочный альбом для детей, воспевающий Эльзас, вновь ставший французским после 47 лет немецкого господства. На каждом из более чем 20 рисунков, изображающих освобожденные города и села, можно видеть трехцветный республиканский флаг, а сопровождающий текст беспощаден к “ужасным бошам”, этим “преступникам, разбойникам, убийцам, варварам”, жадным поглотителям сала, пива и сосисок. “Дети Эльзаса изучают в школе литературный французский язык, - пишет Дядюшка Анси. - Но те слова, которые им нужно знать, чтобы выразить свою ненависть к бошам, они узнают не в школе, а от французских солдат. И в тех селах, где расквартированы части с юга Франции, маленькие эльзасцы говорят с марсельским акцентом”101. Книги Анси регулярно переиздаются, и их без труда можно найти в книжных магазинах.

В 1946 г. опубликован впечатляющий текст А. Сови и Р. Дебре “Французы для Франции”, содержащий предложения по организации селективной миграции с учетом страны происхождения иммигрантов (авторы употребляют термин “этническое происхождение”, хотя используемые ими категории классификации существенно варьируют от группы к группе). Немцы рассматриваются ими в одном ряду с... выходцами из Северной Африки, армянами, греками, левантинцами и израэлитами Восточной Европы. Для их интеграции, считают авторы, необходимо дисперсное расселение под неусыпным наблюдением и контролем, которое создаст предпосылки для ассимиляции и позволит преодолеть такие “природные недостатки”, как “коллективная жестокость, массовая пассивность и лицемерие”102. В 1953 г. выборочное исследование Национального демографического института, посвященное отношению французов к иностранцам, выявило наименьшую симпатию к румынам, австрийцам, североафриканцам и особенно немцам. В 1979 г. опубликованы результаты еще одного исследования, в выборку которого были включены только лица, достигшие совершеннолетия до начала Второй мировой войны. В ответ на вопрос: “Какие из перечисленных национальностей вызывают у вас наименьшую симпатию?”, 43% назвали немцев и 29% - выходцев из Северной Африки. Ни одна из остальных национальностей (в числе которых, в порядке убывания, - русские, итальянцы, испанцы, поляки, американцы и швейцарцы) не набрала более 9%.
И сегодня еще многие люди старшего поколения, которые помнят войну, не могут принять политику единения с Германией. Однако от более молодых часто можно слышать, что самый близкий французам народ - это немцы, и что про пережитое во время войн “надо забыть”, если оба народа хотят жить вместе в единой Европе, которая, собственно, создавалась “с единственной целью: помешать французам моего поколения воевать с их немецкими сверстниками”103.
Прочный союз с Германией, “основным партнером” Франции104, воспринимается как необходимое условие самого существования европейского единства105. Во имя этого единства Ф. Миттеран ответил молчаливым рукопожатием на заявление канцлера Коля о том, что “через 20 лет французы уже не будут праздновать 11 ноября”, В. Жискар д’Эстен предлагал отменить выходной день 8 мая, а префект Гримо - перенести останки Неизвестного солдата во дворец инвалидов, чтобы ежегодные праздничные церемонии не создавали пробок в центре города106. Это стремление “забыть” объясняется, безусловно, в значительной мере пониманием той опасности для конструируемой Европы, которая заложена в ее истории, и естественным нежеланием ворошить прошлое, воспоминания о котором неминуемо будут вновь и вновь реанимировать старую вражду. Но нет ли в нем и другой подоплеки - подсознательного стремления вытеснить травмирующее чувство унижения, стереть из памяти эпизоды, вызывающие неловкость и сожаление?
Во второй половине XX в. все более заметным становится соперничество с США, чье растущее влияние на международную политику ущемляет самолюбие Франции, которой все труднее сохранять статус великой державы. Во многих случаях позиция Франции принимается в расчет лишь в той мере, в какой она поддерживает США или противостоит им. Однако окончательное решение остается за американцами107. Так было, в частности, накануне
ввода войск в Ирак, когда взаимное неприятие достигло небывалой остроты. После иракского кризиса американцы стали восприниматься даже в большей степени враждебным народом, чем англичане. Согласно опросу, проведенному за месяц до празднования 60-летия высадки десанта союзников в Нормандии, никогда еще уровень симпатии к США не был таким низким: 25% против 54% в 1988 г. и 41% в 2000 г. Уровень антипатии за эти же годы вырос с 6% до 27%[‡‡].
Впрочем, к чести французов надо сказать, что многие из них проводят разграничение между политикой американского государства и персонально президента Буша, которая вызывает острое неприятие, и простыми американцами, к которым сохраняется симпатия со времен Второй мировой войны (последнюю, согласно распространенному мнению, выиграл десант союзников в Нормандии). Пожилые люди больше склонны не доверять немцам, “которые причинили нам немало зла”, чем выглядеть неблагодарными в глазах американцев, “которые пришли нас освободить”.
И все же, что делает Америку страной, которую французы “любят ненавидеть”108? Гегемонистские претензии на статус мирового арбитра (или, вернее, мирового жандарма)? Наивная уверенность американцев в том, что именно они несут миру ценности демократии? Или растущее доминирование английского языка в мире и ползучее проникновение американизмов во французский язык (против которого идет упорная борьба; кстати, принятая в 1992 г. поправка в Конституцию, устанавливающая, что “государственным языком республики является французский язык”, была направлена не против региональных языков или языков иммиграции, как может показаться, а против английского языка)[§§]? Наверное, все это вместе, особенно если вспомнить, что говорил генерал Шарль де Голль о важности чувства величия для национального самосознания французов. Как Франция, так и США претендуют на роль образца, примера для остального человечества, и это соперничество создает ревность и напряженность в их отношениях109.
Помимо “внешних” врагов, от которых исходит угроза национальному суверенитету, есть и враги “внутренние”, представляющие опасность для национальной идентичности. Поскольку идентичность, как мы знаем, находится в постоянном движении, обновлении, иерархия ее составляющих не задана раз и навсегда, соответственно, и Другой, или Другие, в зеркале которых она отражается, не могут не меняться вместе с ней. В эпоху, когда Франция строила свою идентичность на базе католического универсализма, когда она считалась “старшей дочерью церкви” и имела особые, привилегированные отношения со Святым престолом, роль внутреннего врага последовательно отводилась иудеям, гугенотам, иезуитам, которые воспринимались как инородные вкрапления, мешающие национальному единству, и были обречены ли
бо на уничтожение, либо на ассимиляцию, либо на отторжение. Лозунгом того времени была знаменитая триада: “одна вера, один закон, один король”.
После Революции 1789 г., когда на смену идее христианской нации пришла идея нации революционной, гражданской, но не менее универсалистской, Другой, которому надлежало противостоять, принял обличье крестья- нина-провинциала, и теперь острие борьбы было направлено на стирание региональных различий, на борьбу с региональными языками, препятствующими распространению идей Просвещения и установлению торжества Разума110.
Вот уже на протяжении двух столетий страна расколота на два политических лагеря, “левых” и “правых”, борьба между которыми “достигает интенсивности гражданской войны”111. Лишь в самые последние годы, по мере размывания социальных классов и ослабления роли политических партий и профсоюзов, это противостояние стало менее выраженным.
Сегодня все более очевидно, что на первое место среди внутренних врагов выходят иммигранты, точнее - иммигранты-неевропейцы, выходцы из стран “третьего мира”. Анализируя механизм возникновения этой категории общественного сознания, Э. Ле Браc приходит к заключению, что, по сравнению с ситуацией 1930-х - 1940-х годов, когда представление о “врагах” и “друзьях” формировалось исходя из логики политического противостояния, которая лишь подкреплялась “этническими” аргументами, сегодня эти последние приняли самостоятельный характер112. Действительно, на политическом уровне между Францией и государствами Магриба напряженности нет, тогда как негативное восприятие и проявления дискриминации, бытовой и даже структурной, в отношении иммигрантов из этих стран отрицать невозможно. Новый образ иммигранта выглядит устрашающе: он вобрал в себя все “лучшие” качества нежелательных иммигрантов прошлого. Он одновременно силен и враждебен, как немец, хитер и ловок, как левантинец, и культурно далек, как “цветные”. Пресса правого политического спектра дополняет этот портрет традиционными характеристиками, рисуя иммигрантов как “новую политическую силу, молодую, сплоченную, в корне отличающуюся от остального населения, уже сегодня составляющую большинство на определенных территориях и легко поддающуюся манипулированию”. Такое конструирование опасности создает, в зеркальном отражении, портрет типичного француза, каким, вероятно, хотели бы его видеть Ж.-М. Ле Пен и его сторонники: “молодого, приверженного принципам солидарности, фундаменталиста, убежденного в своей вере, колонизатора по поведению, хорошего стратега, сумевшего занять определенные позиции на территории, где он находится в меньшинстве”113.
Однако обобщенный автопортрет “среднего француза” начала третьего тысячелетия, вырисовывающийся из анализа публикаций СМИ и моих полевых материалов, заметно отличается от отражающегося в кривом зеркале ультраправых. Это, в первую очередь, убежденные индивидуалисты, непокорные, вечно всем недовольные бунтари, чувствующие личную ответственность за свою судьбу; уважение к другому и вежливость занимают одни из первых мест в иерархии их жизненных ценностей, развитое понятие чести граничит у них с высокомерием, а культ равенства не исключает удовольствия от осознания своего превосходства над другими, в какой бы то ни бы
ло сфере. Они продолжают считать французскую философию и художественную культуру непревзойденными, и это убеждение, питающее нелепый шовинизм, не встречает понимания у иностранцев, иногда небезосновательно считающих французов высокомерными. В то же время они легко переходят от излишнего самовозвеличения к самоуничижению, и когда высокомерие становится невозможным, вместо того, чтобы исправлять ситуацию, предпочитают посыпать голову пеплом. Они гордятся тем, что во Франции ценность человека не определяется его зарплатной ведомостью и что материальное преуспеяние не является жизненным эталоном114.
“Француз всегда живет с оглядкой на некую Идею. Между Идеей и идеологией, Идеей и идеализмом нет четких границ. Наша претензия на универсализм, на роль носителей вечных ценностей, наша потребность в бесконечном самовозвышении, наш поиск особого пути, более осмысленного и более уединенного, наше неприятие стадности создают непрерывное внутреннее напряжение, которое успешно прячется за нашим чувством меры, вежливости и гармонии”115. “Эта одержимость политикой, сближающая между собой даже злейших врагов, является причиной того, что Франция всегда видит себя носителем некоей миссии, как если бы вся наша история была непрерывным нравственным поиском”116. 
<< | >>
Источник: В.А. Тишков, В.А. Шнирельман. Национализм в мировой истории. 2007

Еще по теме “ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДРУГОГО”[††]. ФРАНЦУЗ, ЕГО “ДРУЗЬЯ” И “ВРАГИ”:

  1. 202. ДРУЗЬЯ И ВРАГИ СИНЕЙ ОРДЫ
  2. Неандертальцы и кроманьонцы: друзья или враги?
  3. ЛИБЕРАЛИЗМ ПРОТИВ ФАШИЗМА И КОММУНИЗМА («ОТКРЫТОЕ ОБЩЕСТВО И ЕГО ВРАГИ»)
  4. Урок 2: Пусть всегда будут враги, пусть всегда будут друзья
  5. 00.htm - glava19 М.М. Ковалевский и его западные друзья (Ф. де-Куланж, Гексли, Тард, Дюркгейм, Вормс, де-Грееф, Бергсон, Эсмэн, Ферри, Спенсер, Тэйлор, Маркс, Вандервельд, Верхарн и др.)
  6. Назначение жилого помещения и пределы его использования
  7. Глава XIII (Что) имея только желание блаженства, он не может ни желать другого, ни не желать этого блаженства; и чего бы ни желал он, воля его не будет ни справедливой, ни несправедливой
  8. 3.3. Производственно-инвестиционный потенциал и показатели его использования
  9. КТО ТАКОЙ “ФРАНЦУЗ” ОППОЗИЦИЯ ЮРИДИЧЕСКАЯ: КРОВЬ ИЛИ ПОЧВА?
  10. Е.И. Филиппова ЧТО ТАКОЕ ФРАНЦИЯ? КТО ТАКИЕ ФРАНЦУЗЫ?