БААСИСТСКАЯ ДОКТРИНА “НАЦИОНАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ”: СИРИЯ И ИРАК

  К моменту своего превращения в господствующую политическую силу Сирии и Ирака ПАСВ имела программно оформленное видение “арабского отечества” и тех задач, решение которых, как предполагали теоретики партии (прежде всего основатель и ведущий идеолог М.
Афляк), возлагалось на эту группу политического действия. Это видение отталкивалось от мысли о том, что процесс “арабского возрождения” далек от завершения, от особого характера “арабской цивилизации” и, наконец, от идеи “социализма”. Детальная разработка этих положений была естественна - баасисты действовали, опираясь на длительную традицию этнической мобилизации под лозунгами “арабизма”162.
Реальное “возрождение” нации возможно лишь тогда, когда она покончит с хозяйничаньем чужеземцев и их региональных “сателлитов”. Путь к этому пролегает через осуществление “арабского единства”, способного создать взамен группы разрозненных, “ориентированных” на Запад и “подчиненных” ему государств мощный, обладающий огромными людскими и ма
териальными ресурсами, независимый от Запада как хозяйственно, так и политически центр мирового развития - “отечество”, которое должно было быть “арабским” и “для арабов”. “Арабом” же является тот, кто “говорит по-арабски, живет или стремится жить на арабской земле и верит в то, что он принадлежит к арабской нации”. И напротив, тот, кто “призывает к созданию или вступает в расистскую антиарабскую группировку, кто иммигрировал в арабское отечество с целью его колонизации”, заслуживает “насильственной высылки” за пределы арабского мира.
Возникновение “отечества” придало бы новые импульсы развитию подлинно “национальной” цивилизации. Наконец, “социализм” - “стержень арабского национализма” представлял собой “идеальную систему, позволяющую арабскому народу осуществить свои возможности, раскрыть свои таланты, гарантировать нации поступательное движение вперед как в сфере материального производства, так и духовного творчества и создать узы подлинного братства между составляющими эту нацию личностями”. Этот постулат был неизбежным итогом внутреннего развития дискурса ПАСВ. Провозгласив антинародную сущность имущих классов, партия должна была придти к идее опоры на “трудящееся большинство” нации. Заявив о своем стремлении добиться хозяйственной независимости от Запада (приходя к власти в Сирии и Ираке, баасисты инициировали расширение экономических, как и политических отношений с Советским Союзом, включая и целенаправленные контакты с правившей там партией), баасисты требовали пересмотра сложившихся региональных и мировых хозяйственных связей. Поскольку эти связи предполагали дальнейшее расширение сферы действия рыночных отношений, постольку баасисты становились движением, ориентированным на этатистскую экономическую политику.
В момент своего оформления баасистская доктрина вводила жесткое противопоставление между “независимым единым арабским государством” и “арабскими страновыми образованиями”. Тем не менее контекст концептуальных установок ПАСВ включал в себя упоминание о важности внутренней политики в рамках каждого из этих “образований” при условии, что она служит “высшим арабским интересам”. Но даже будущее “арабское государство” представало как “децентрализованное”, почти как конфедерация “парламентских” самоуправляемых административных “образований”.
Законность территориального пространства каждого из них становилась свершившимся фактом, но при условии, что все эти “образования” станут полем деятельности местных отделений ПАСВ.
Баасисты (в 1940-е годы всего лишь небольшая группа интеллигенции, объединенная в одну из многих партийных структур Сирии и Ирака163) видели себя центральным и, что не менее важно, организующим звеном этого сообщества. “Возрождение нации способно стать реальностью тогда, когда развитие свободной личности гармонически совпадает с общенациональными интересами”. Они считали себя “новым поколением арабов”, воплощающим “живую арабскую историю, восставшим против мертвой реакции и искусственного прогресса” и считающим, что “миссия арабов” стала “игрушкой политиков”, всего лишь “говорящих о национализме, но всем своим поведением противостоящих ему”164.

К 1960-м годам эта прагматически продуктивная идея оказалась в центре внимания сирийских армейских офицеров алавитского происхождения (в дальнейшем из их среды выделился клан Х. Асада) и их иракских кол- лег-выходцев из суннитского клана Такрити, в своей окончательной форме представленных С. Хусейном. Эти офицеры, а не основатели партии, осуществив военные перевороты в двух государствах и став организующим началом гетерогенных в своей основе пространств обеих стран, стали претворять ранее выработанную концепцию. Это означало прежде всего, что осуществлявшаяся под их руководством практика реального “странового” национального и государственного строительства вносила в эту концепцию принципиально важные изменения.
В июле 1970 г. и в марте 1973 были приняты соответственно временная конституция Республики Ирак и постоянная конституция Сирийской Арабской республики. Основные законы обеих стран апеллировали к “революционным” изменениям в их жизни - “славной революции семнадцатого-три- дцатого июля”165 1968 г. в иракском случае и “коррекционного движения шестнадцатого ноября 1970 г.” в сирийском166. Если для Ирака речь шла о втором приходе баасистов к власти, то для Сирии о государственном перевороте под руководством Х. Асада. Оба этих документа, принимавшихся в ситуации, когда в обеих странах развивались процессы частичной экономической (а в оказавшемся более устойчивым в сирийском случае и частичной политической) либерализации167, предполагавшей установление хозяйственных контактов с государствами Запада, реально демонстрировали итоги изменений, вносившихся в баасистскую доктрину168.
Оба конституционных акта демонстрировали движение каждого из уже самостоятельных баасистских партийных образований по пути придания их территориальному пространству действительно легитимного статуса. Сирийская конституция определяла страну, основным законом которой она выступала, как “народно-демократическое и социалистическое суверенное государство”. Его столицей становился Дамаск169. В свою очередь, иракский основной закон провозглашал Ирак “суверенной народно-демократической республикой”, столицей которой был Багдад170. Жители обеих стран становились их “гражданами”, а их государственные границы превращались в незыблемые. Каждая из стран обретала собственный гимн и флаг. Тем не менее принципиальная установка баасистской программы 1950-х годов, жестко разводившая понятия “государство” и “политическое образование”, не уходила в прошлое. Ведущие элементы общебаасистской политической речи присутствовали в обоих государственных документах.
Сирийская конституция определяла Сирию как “часть арабского отечества”, а ее народ как “часть арабской нации, работающую и борющуюся за достижение ее всеобъемлющего единства”. При этом полное игнорирование национальных чаяний неарабских меньшинств (курдов, ассирийцев, армян) было очевидной реальностью, оправдывавшейся задачей сохранения “арабского единства” страны, в которой, естественно, не должно было быть места и “конфессионалистскому регионалистскому сепаратизму”. В свою очередь, “народ” Ирака провозглашался “частью арабской нации”, а “основной целью” Республики Ирак становилось “создание единого арабского государства”. Формально в Ираке существовал курдский “автономный район”
и национально-культурная автономия “меньшинств” - ассирийцев, армян, туркоманов (фиксировавшиеся основным законом). Но подавление курдского “этнического сепаратизма” (уничтожение гражданского населения на севере страны, насильственные депортации, распространявшиеся и на ассирийцев и туркоманов) были обычной практикой иракского баасистского режима.
Важнейший элемент баасистской риторики - утверждение незавершенности арабского национального возрождения оставался реальностью. Он, вне сомнения, продолжал сохранять ведущее положение в контексте менявшейся политической речи каждого из двух баасистских партийных образований. Но, конечно же, этот элемент внутренне трансформировался. Речь шла уже не о том, чтобы придти к власти, а, напротив, о том, в какой мере уже обретенные обеими ветвями баасизма властные функции могли быть использованы в интересах легитимации каждого из обоих баасистских режимов. Поворот в этом направлении был особенно заметен в иракском случае. Уже в первой половине 1970-х годов местное баасистское руководство провозглашало: “Арабская революция ... шла по пути, который характеризовался деятельностью в политических и географических рамках арабских регионов (“страновых” государств. - Г.К.) с целью ликвидации региональных препятствий и подготовки условий для единства между ними. Революция не пошла другим путем - путем восстания в какой-либо части арабского отечества, которое бы вышло за существующие политические и географические рамки... и продолжало бы... распространяться вплоть до... осуществления задач освобождения и единства”171
Практика “страновой” этнической мобилизации меняла и апелляцию обеих фракций ПАСВ к арабской цивилизационной специфике. Баасисты в Ираке провозглашали ислам “государственной религией”172, что было беспрецедентно для традиционной речи ПАСВ. Но столь же беспрецедентны были и положения сирийской конституции, подчеркивавшей, что ислам является “религией президента республики”, а “мусульманская юриспруденция” рассматривается в качестве “основного источника законодательства”173. Обращаясь к мусульманскому наследию, сирийские и иракские баасисты, разумеется, отвечали на бросавшийся им вызов политического ислама. Но этот ответ не был бы возможен, если бы в (несомненно, светском) дискурсе партии не были заложены казавшиеся ранее маргинальными элементы риторики. Слова основателя партии М. Афляка о том, что “ислам - это история, язык, философия, система ценностей и мировоззрение арабской нации”174, обретали в новых условиях развития баасизма принципиальное значение.
Основные законы провозглашали социальную направленность обоих государств. Они становились образцом “арабского социалистического” хозяйствования для окружающего их региона. Иракская конституция была в этой связи более чем красноречива: “Государство планирует, ориентирует и руководит национальной экономикой в интересах ... созидания социалистического строя, основанного на научных и революционных принципах ... и реализации арабского экономического единства”. Однако вновь в доктрину баасизма вносились важные изменения. “Собственностью народа”, переданной в “непосредственное управление центральной власти Республики Ирак”,
провозглашались только “природные богатства и основные средства производства”. Государство вместе с тем “поощряло и поддерживало все формы кооперации в сфере производства, распределения и потребления”. В свою очередь, “частная собственность и личная хозяйственная инициатива” могли поддерживаться государством только при условии, что они “не противоречат и не наносят ущерба плановым принципам экономики” в силу того, что собственность квалифицировалась конституцией как “социальная функция, способствующая реализации целей общества и программ государства”175. Конституция же Сирии провозглашала: “Экономика государства - плановая и социалистическая, призванная уничтожить все формы эксплуатации”. Речь, разумеется, шла и о том, что планирование преследует своей целью “достижение экономической интеграции в пределах арабского отечества”. Ее положения как в отношении подходов властных структур страны к кооперативным формам собственности, так и частной, рассматриваемой в качестве средства развития “плановой экономики”, были идентичны соответствующим статьям основного закона Ирака176.
При всем очевидном сходстве и основ легитимации власти (обращение к авторитету однажды свершенной “революции”), и постулатов доктрины эволюция сирийского и иракского вариантов этнической мобилизации была иной, чем ее египетский аналог. Эпоха либерализации (1970-1980-е годы) - в обеих странах никоим образом не снижала (как это было в Египте 1970-х годов) значения арабской “национальной” самоидентификации обеих стран, а лишь конкретизировала суть арабского “цивилизационного” наследия, в той или иной степени выдвигая ислам (всегда присутствовавший в египетской “страновой” самоидентификации) в качестве его существенного компонента. Отличие баасистской модели мобилизации от египетской (как при Г.А. Насере, так и в условиях постнасеровской эволюции) определялось и характеристиками социумов обеих “баасистских” стран, и направленностью местных вариантов формально “национальной” идеологии.
Этнически и конфессионально сирийское и иракское общества были более гетерогенны, чем египетский социум. Конечно, политическая гегемония прежней европейской метрополии (как и время пребывания в составе Османской империи) оказывала свое воздействие на становление территориального пространства Египта. Тем не менее этот процесс куда как больше опирался на фактор эндогенного характера - длительность существования египетской цивилизации. Возникновение же Сирии и Ирака и в качестве территориальных пространств, и в качестве государств было обязано в первую очередь не вызывавшим их к жизни внутренним обстоятельствам, но причинам, которые были связаны прежде всего с европейской экспансией. Признание сирийскими и иракскими баасистами легитимности своей власти в обеих странах (политически прагматичного по своей сути) становилось в конечном итоге их признанием “законности” тех границ, ликвидация которых является одним из важнейших положений общебаасистской доктрины.
В свою очередь, введение ислама в круг определений “арабского” цивилизационного наследия вытекало из необходимости активного противостояния местным исламистским движениям (шиитским политическим партиям в Ираке или сирийским “братьям-мусульманам”), бросавшим в конце 1970-х - начале 1980-х годов жесткий вызов обеим ветвям ПАСВ. Наконец, сохране
ние апелляции к “арабизму” (впрочем, в сирийском случае и к исламу) было необходимо как в Сирии, так и в Ираке (хотя и в разной степени, а также в связи с разными обстоятельствами) для того, чтобы придать законность власти выходцам из среды меньшинств. Разумеется, эти меньшинства - суннитский клан Такрити и алавитский клан Х. Асада - были различны по социальному статусу (суннитское большинство Сирии всегда отрицало мусульманскую принадлежность местных алавитов). В свою очередь, доктрина, отвергавшая конфессиональную лояльность и противопоставлявшая ей принадлежность к “нации”, превращала “правящий класс” обеих стран в приемлемую для местных обществ группу политической элиты.
Баасистская доктрина была направлена на то, чтобы трансформировать Сирию и Ирак в эффективные “центры силы” (в случае же Ирака после освобождения оккупированного им в 1990 г. Кувейта речь также шла и о восстановлении его региональных “центросиловых” возможностей) окружающего их пространства. При этом в основе стремления баасистского руководства обеих стран к их превращению в такие “центры” лежала необходимость вынесения паллиативно решенных проблем гомогенизации местных социумов за пределы их территорий. Если формально таким пространством выступало все “арабское отечество” (и Сирия, и Ирак идентифицировали себя в качестве “патриотической и национальной крепости арабского отечества”177), то в реальности оно было ограничено в сирийском случае пределами “исторической Сирии”178 и в иракском (до свержения С. Хусейна) - “Благодатного полумесяца”179.
Баасистская “национальная” деятельность всегда была инструментом реализации интересов “странового” национализма. Иракские притязания на Кувейт (высказывавшиеся уже в 1930-е годы) и оккупация этой страны в 1990 г. оправдывались необходимостью “восстановления” территориальной целостности Ирака. Продолжавшаяся на протяжении 1980-х годов ираноиракская война (воскрешавшая мифологию арабского завоевания Сасанид- ской империи) легитимировалась с иракской стороны необходимостью “освобождения Арабистана”. Наконец, сирийский “страновой” национализм и воплощавшая его региональная политика рассматривали Ливан в качестве “интегральной” части “исторической Сирии”, квалифицируя эту страну как “наследие” политики французских мандатных властей, направленной на создание в границах “исторической Сирии” конфессиональных квазигосударств. В свою очередь, “нелегитимность” создания Израиля все тот же сирийский “страновой” национализм доказывал и с помощью утверждений о том, что Палестина только “южная часть исторической Сирии”. Сложившаяся система региональных международных отношений, возникавшая в связи с европейской экспансией в направлении Ближнего Востока, подвергалась делегитимации и предполагала радикальный пересмотр ее основ. Но как раз в этой связи и определилась важнейшая задача этнической мобилизации - обеспечение “национального” единства Сирии и Ирака и придание “законности” правящим там режимам.
“Национально” окрашенная идеология была орудием становления и Сирии, и Ирака в качестве центров “стягивания” части пространства Маш- рика. Но баасизм в качестве основы этого “стягивания” по-разному нюансировался обоими “страновыми” национализмами. Если в сирийском случае он
никогда не выходил за пределы пространства “исторической Сирии”, то в иракском же - не был ограничен лишь территорией “Благодатного полумесяца”, объединявшего Ирак и “историческую Сирию”, но был направлен и в сторону Залива (включая и Иран). Для обеих стран понимание содержания термина “арабское отечество” оказывалось далеким от того, чтобы рассматривать его в качестве совпадающего или тождественного. Более того, если иракская экспансия в направлении Залива превращала его в конкурента тех “центров силы”, сфера притязаний которых связана в первую очередь с Аравийским полуостровом, то действия сирийского и иракского “странового” национализма в пределах “исторической Сирии” трансформировали оба баасистских режима в порой бескомпромиссных конкурентов. Список сфер их “конфликтного взаимодействия” был действительно огромен. Он включал паритетность жесткой антиизраильской риторики, стремление установить контроль над ООП, в том числе и на основе создания исповедующих ба- асизм проиракских и просирийских фракций в ее рядах, сирийскую военную оккупацию Ливана и проводившуюся каждым из обоих баасистских режимов своей “особой” политики в отношении Иордании.  
<< | >>
Источник: В.А. Тишков, В.А. Шнирельман. Национализм в мировой истории. 2007

Еще по теме БААСИСТСКАЯ ДОКТРИНА “НАЦИОНАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ”: СИРИЯ И ИРАК:

  1. Ирак и страны Леванта
  2. СИРИЯ И ЛИВАН ПОД ВЛАСТЬЮ ТУРЕЦКИХ ЗАВОЕВАТЕЛЕЙ
  3. Глава 19 СИРИЯ, ФИНИКИЯ И ПАЛЕСТИНА В ДРЕВНОСТ
  4. Финикия и Сирия в начале I тысячелетия до н. э. Дамасское царство
  5. 00.htm - glava22 Национальность, национальный вопрос и социальное равенство
  6. НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ В ПОЛИТИКЕ И ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ. ТРИ УГРОЗЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ
  7. РОСТ РЕВОЛЮЦИОННОГО И НАЦИОНАЛЬНО- ОСВОБОДИТЕЛЬНОГО ДВИЖЕНИЯ В НАЦИОНАЛЬНЫХ РАЙОНАХ РОССИИ. РЕФОРМЫ 1861 — 1874 гг.
  8. § 8. Правова доктрина
  9. § 6. Правова доктрина
  10. § 8. Мусульмансько-правова доктрина
  11. § 5. Национальный банковский совет и органы управления Банком России. Правовой статус национального банковского совета.
  12. Доктрина легизма.
  13. Доктрина секты
  14. СТРУКТУРА ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫХ ДОКТРИН
  15. Новая концепция военной доктрины России