<<
>>

Роль идентичности в процессе адаптации личности в рамках социокультурной среды и сообщества

Данный параграф посвящен описанию взаимосвязей между феноменом идентичности и элементами социальной реальности, такими как личность, сообщество, социальная структура. Эти компоненты представляют разные уровни анализа и контексты употребления понятия «идентичность» и позволяют, рассмотрев их в парном анализе, выявить ключевые признаки идентичности и механизмы ее функционирования.

В ходе анализа множества определений идентичности мы столкнулись с тем фактом, что представление различных направлений и теоретических школ относительно идентичности напрямую связано с определением личности человека в рамках определенной культуры.

Именно поэтому мы считаем необходимым выявить, как связаны между собой структура идентичности и структура личности, и как эти явления проявляют себя во взаимосвязи друг с другом.

Прежде всего, необходимо уточнить, что в данном параграфе речь идет об индивидуальной идентичности. Она может быть множественна или же представлять собой нечто единое и целостное, однако, так или иначе, идентичность «привязана» определенным образом к одной конкретной личности. Таким образом, личность является питательной средой для формирования идентичности, и, одновременно, - естественной границей, регулирующей экспансию идентичности в окружающее личность социокультурное пространство.

Однако, как метко заметил Клиффорд Гирц, «современная западная концепция личности как связанной, уникальной и более или менее целостной мотивационной и когнитивной вселенной ..., какой бы неизменной она нам не казалась, тем не менее, в контексте мировой культуры, является весьма специфичной идеей» [Geertz, 1979, p. 229]. Быть может, сомнение в единстве и непрерывности человеческой личности и предопределило формирование представлений о спорности существования единой, связной и непротиворечивой идентичности человека.

С одной стороны, характер личности определяет характер идентичности и ее индивидуальную структуру. С другой стороны, идентичность, в свою очередь, может оказывать стабилизирующее влияние на личность, удерживать ее и сохранять от распада. Энтони Гидденс в этом отношении утверждал, что самоидентичность - это «постоянное чувство непрерывной духовной и телесной личности» [Giddens, 1991, p. 55]. Что формируется раньше? Здесь также уместен вопрос о том, какая структура является более стабильной: структура идентичности или структура личности.

Социализация, аккультурация и адаптация - это те процессы, которые в равной степени влияют как на идентичность, так и на саму личность человека. Однако «социализация никогда не тотальна и никогда не является завершенной. Это подводит нас к двум следующим проблемам: во-первых, каким образом реальность, интернализованная при первичной

социализации, поддерживается в сознании, и, во-вторых, какое место занимают в биографии индивида последующие акты интернализации (или вторичной социализации)» [Berger, Luckmann, 1991, p. 157].

С учетом вышесказанного можно предположить, что идентичность является в данном случае промежуточной структурой, которая «перерабатывает» притязания общества и культуры, тенденции и запросы, а затем передает скорректированный сигнал в направлении самой личности.

О том, что идентичность служит своего рода источником для обогащения социокультурного содержания личности, писал еще Эдмунд Гуссерль: «индивидуальное Я в своем стремлении к культуре обращается на накопленные богатства своего общества не столько ради пассивного удовольствия их присвоения, сколько ради получения стимула для развертывания личности и для того, чтобы сориентироваться в мире (точнее, в одном из миров) культурных ценностей» [Гуссерль, 1994b, с.

484]. Таким образом, идентичность отвечает за ориентацию в социокультурном пространстве и за наполнение личности содержанием, необходимым для того, чтобы успешно действовать в определенных социальных контекстах.

Еще один аргумент в пользу непосредственной тесной связи между личностью и идентичностью основан на необходимости быстрой ориентации в социокультурной среде, быстрых ответов на культурно-исторические и социо-экономические вызовы эпохи и крайне быстрых темпах культурных трансформаций. Трансформация структуры и содержания идентичности является сугубо индивидуальным процессом, когда необходима быстрая реакция для мобилизации личности посредством артикуляции идентичности.

О влиянии «текучей повседневности» и ускорения социальных изменений на идентичность Зигмунд Бауман пишет следующее: «идентичность в современном сознании и практике изначально является индивидуальной задачей. Именно индивид должен найти путь, чтобы вырваться из ситуации неопределённости. Не в первый и не в последний раз проблемы, происходящие из социального, были переложены на плечи индивида, а коллективные болезни должны быть исцелены персонально подобранным средством» [Bauman, 1996, p. 19].

Каким образом снизилось влияние общества и сообществ на формирование идентичности? Эйбрахамс отмечает, что «с возрастанием значения контроля над идентичностью со стороны индивида, институциональные способы управления трансформациями личности утратили свою власть» [Abrahams, 1986, p. 52]. Можно предположить, что свобода индивида в современном обществе в большей степени связана не с доступом к средствам производства, и даже не со свободой потребления, а напрямую ассоциируется с правом выбирать, формировать и корректировать свою идентичность.

А это, в свою очередь означает, что стремление к свободе личности основано сегодня на стремлении к свободе репрезентации собственной идентичности в обществе и возможности быть верно истолкованным и интерпретированным со стороны других членов общества. То есть, «для того, чтобы социально санкционированная трансформация произошла, мы должны верить в силы, которые инвестируются властями, чтобы обозначить для нас эти изменения. Но во многих смыслах сегодня подобная власть упала в цене благодаря нашей вере в то, что мы должны произвести такие изменения самостоятельно» [Abrahams, 1986, p. 52].

Таким образом, способность влиять на процессы личностных изменений напрямую связана с ясным пониманием собственного места в мире и идентичности. Однако способность к осознанию идентичности самим субъектом определяется также и степенью его адаптированности к окружающей социальной среде. В последующих рассуждениях мы постараемся выявить связь между способностью к адаптации в среде и четкостью структуры личностной идентичности.

В социологии термин «социальная адаптация» часто упоминается в одном ряду с такими понятиями как «социализация», «интернализация», «аккультурация». В предыдущем параграфе мы упоминали о процессе социализации и ссылались на позицию Бергера и Лукмана, которые полагают, что интернализации - это акты вторичной социализации, предполагая тем самым, что существует «первичная» социализация. Именно первичная социализация формирует индивида как субъекта социального действия, благодаря чему становится возможна последующая институциональная социализация. С данным утверждением солидарен Вл. Ядов: «:...без прохождения стадии адаптации невозможно представить себе развитие социального субъекта как деятельного агента, формирующего новые социальные структуры и отношения» [Ядов, 1995, с. 159]. Только после формирования субъекта мы можем говорить о возможности интернализации, адаптации и других социокультурных процессов.

Формирование идентичности индивида, безусловно, начинается еще до завершения его социализации. И даже если социализация не завершена или, по каким-то причинам, проходит не успешно, выходя за рамки нормы, то идентичность, не зависимо от этого, обретает некую устойчивую форму, и иногда скорее рефлексивную и автономную, чем предписанную общественными отношениями.

«Адаптация, в свою очередь, начинается, когда уже существует какой-либо личностный фундамент, относительно которого происходит процесс со-настройки с окружающей реальностью. Она не может протекать в условиях отсутствия сформировавшегося субъекта. Однако может возникнуть вопрос: возможна ли адаптация субъекта, у которого отсутствует или не артикулирована идентичность? Мы склонны предположить, что это невозможно, поскольку социокультурная адаптация это процесс соотнесения конкретных исторических и географических измерений с не-анонимным субъектом, у которого есть характерные черты, свойства и, конечно же, Имя» [Рахманова, 2015а].

И, если социализация - это явление, которое происходит, завершается и дает определенный результат, о котором мы можем в дальнейшем судить, то адаптация - это серия разнонаправленных векторов, исходящих из единого центра, поскольку для каждого индивида адаптация происходит в отношении разных сред, общностей и ситуаций. Зачастую неустойчивая или «кризисная» идентичность представляется результат сбоя процесса адаптации. И возникновение проблем с самоопределением, и неспособность встраивания в социокультурную общность - это своего рода девиация, что, безусловно, является проблемой и угрозой для стабильной социальной политики.

Так, в выводах к своему эмпирическому исследованию, посвященному изучению идентичности в пост-советском обществе, Владимир Ядов и Елена Данилова отмечают, что «собственно кризисной идентичностью принято считать состояние людей, не способных в силу разных причин (в том числе и вследствие психологический ригидности) адаптироваться к меняющимся условиям жизни» [Данилова, Ядов, 2004, с. 30]. То есть, идеальное сочетание идентификационных и адаптационных стратегий, согласно данному утверждению, выглядит следующим образом: стабильная идентичность, основанная на знании традиции и технологии и гибкая, подвижная тактика приспособления и адаптации к среде. Стабильность и гибкость - вот наилучшая формула.

Однако если мы прислушаемся к западноевропейским и американским коллегам, в их работах мы найдем несколько иную формулу идеальной стратегии поведения. Эрик Эриксон полагает, что для того, чтобы индивид мог сохранить свою целостность, свою стабильную идентичность, ему необходимо в некоторых ситуациях не быть гибким и не принимать все условия изменчивой окружающей среды, а, наоборот - противостоять унифицирующим тенденциям, которые являются угрозой для его индивидуальности: «при здоровом

индивидуализме “предданная” девиантность сдерживает гнев, служа целостности, которую необходимо восстанавливать, без чего психосоциальная эволюция была бы обречена. Таким образом, человеческая адаптация имеет свою “предданную” девиантность, своих бунтовщиков - тех, которые отвергают существующее, чтобы приспособиться к тому, что так часто называют (и, защищаясь, и роковым образом злоупотребляя) хорошими словами “человеческие условия”. “Преданная” девиантность и формирование идентичности у необычных личностей часто связываются с невротическими и психотическими расстройствами или по крайней мере с пролонгированным мораторием относительной изоляции, в которых претерпеваются все отчуждения юности» [Эриксон, 1996, с. 262].

Учитывая обе позиции, мы можем сделать вывод о том, что адаптация имеет две стороны: она важна для сохранения традиционных тенденций, но в некоторых случаях дезадаптация порождает новую норму, новую традицию, и становится толчком для социальных изменений. Импульс к дезадаптивному поведению, равно как и источник адаптационных стратегий, заложен в самой структуре идентичности.

Идентичность - это неосознанный, но взвешенный выбор, проходящий в единицу времени, - в пользу традиции или изменения. Это также и выбор между ценностью автономного «Я» и ценностью единства и солидарности внутри сообщества. И потому сильная, ясно ощущаемая идентичность не позволяет инертности адаптационных процессов взять верх над изобретательностью и нестандартными путями развития общества и индивида [см.: Рахманова, 2015а]. «В нашем последнем разговоре Пауль Тиллих выказал беспокойство по поводу чрезмерной сосредоточенности медицины на “адаптивном” “эго”. Она, по его мнению, может привести (я передаю своими словами) в будущем к дальнейшим попыткам сделать человечество настолько “адаптивным”, что оно уже будет не в состоянии думать об “абсолютных целях”» [Эриксон, 1996, с. 307]. Поэтому говоря о социальной адаптации, следует с большой осторожностью говорить об этом явлении исключительно в позитивном значении. Иначе можно получить ситуацию, которую очень метко подметил Вл. Ядов: «Пассивно-выжидательная стратегия адаптации определенно доминирует над активно­деятельной, каковая отличает немногих из “продвинутых” и относительно благополучных слоев населения» [Ядов, 1995, с. 177].

Не является ли причиной пассивности сама установка на то, что адаптация так или иначе необходима? У некоторых исследователей мы видим даже уравнивание идентификации и адаптации, которые, как предполагается, находятся под давлением социального поля: «идентификация - одно из направлений “привязки” человека к определенному социальному полю наряду с ориентацией и адаптацией» [Щербакова, 2004, с. 48]. О подобном давлении и даже символическом «насилии» пишет и другая исследовательница: «именно благодаря умению человека включаться в социальное, производя над своим Я особый вид культурной деятельности («насилие культурой») - «стирание» различий, «устранение» инаковости, адаптацию к отличиям с Другими («Чужими»), человек являет себя в Мы, осознавая себя не только через индивидуальное бытие, но и через совместное сосуществование с другими людьми» [Астафьева, 2012, с. 80].

О негативной стороне вышеописанного контраста стабильности и гибкости упоминают в своей критической статье Брубекер и Купер. Они отмечают, что порой «приписывание индивидов к таким “идентичностям” оставляет многих людей - с неровной траекторией происхождения и разнообразием культурообразующих инноваций и адаптаций - зажатыми между не совсем подходящей жесткой идентичностью и мягкой риторикой гибридности, разнообразия и текучести, что не дает ни понимания, ни утешения» [Брубейкер, Купер, 2002, с. 104]. В связи с этим становится понятно, что невозможно компромиссное сочетание жесткости (стабильности) и гибкости (адаптивности) идентичности. В каждой конкретной ситуации выбор делается либо в пользу сохранения крепкой личности и идентичности, либо в пользу подстраивания под общественную норму.

Или же все-таки компромисс возможен? Жан Бодрийяр предлагает совершенно неожиданный взгляд на современные тенденции: «способность адаптации совпадает с социальной мобильностью, отличной от традиционного возвышения выскочки или человека, продвинувшегося самостоятельно. Теперь не разбивают связи своей индивидуальной траекторией, не пролагают свой путь, порвав со своим классом, не сжигают мосты; речь идет о том, чтобы быть подвижным вместе со всем миром и преодолевать закодированные ступени иерархии, знаки которой неукоснительно распределяются» [Бодрийяр, 2006, с. 217].

Однако «быть подвижным вместе со всем миром» вовсе не означает размывание идентичности или потерю личностной автономии. Предлагается смена оптики, и новый взгляд на природу социальных трансформаций и социального движения как такового. История - это не движение целой совокупности индивидов, которые своими разрозненными траекториями составляют более или менее четкое русло. Теперь история - это движение обществ и сообществ, их столкновение. Теперь они, а не отдельный индивид, являются основными единицами измерения.

В связи с этим становится понятным утверждение З. Баумана о том, что ранее уникальные и даже маргинальные поступки теперь могут легко стать трендом: «контекст постмодерна даёт новые качества тем типам, что были известны его предшественникам, - и это происходит по двум ключевым направлениям. Первый: стили [жизни], когда-то практиковавшиеся маргиналами в маргинальные временные промежутки и в маргинальных местах, теперь практикуются большинством людей в период расцвета возможностей, и занимают центральное место в их жизненном мире. Теперь эти стили действительно стали стилями жизни. Второе: для некоторых, если не всех, - эти типы не являются вопросом выбора, не ‘или-или’ - постмодерная жизнь слишком беспорядочна и бессвязна для того чтобы иметь хоть какую-нибудь связную модель» [Bauman, 1996, p. 26].

Порой среда, к которой индивиду предстоит адаптироваться, настолько размыта, ее границы так зыбки, что сложно говорить о возможности как-либо повысить эффективность адаптации в подобных условиях: «в том случае, если ориентация в социальном пространстве блокируется из-за неструктурированности последнего или из-за комплекса проблем, связанных с механизмом ориентации (ригидность, дефицит информации, множественность ценностных ориентации и т.д.), адаптация затруднена» [Дудченко, Мытиль, 1995, с. 119].

Неструктурированность социального пространства, размытые границы, постоянная смена условий жизни - это не единственные проблемы, стоящие на пути реализации частных адаптивных стратегий. Ведь также «исчезают системы обмена, разлагаются системы родства, разрушаются сообщества, происходит ослабление или кризис механизмов социального воспроизводства. Обучение признавалось переносчиком определенного культурного наследия, так же как механизмом адаптации к профессиональным и социальным изменениям» [Турен, 1998, с. 97].

Анализируя вышеописанные положения, мы приходим к выводу о том, что ставка на формирование и защита идентичности от разрушительных влияний текучей повседневности - это гораздо более обоснованная стратегия, нежели превознесение значимости социальной адаптации, поскольку она в современных условиях скорее ставит под угрозу целостность личности, нежели сохраняет ее от распада.

Помимо вышеупомянутых функций (ориентация в социокультурном пространстве и снабжение структуры личности новым содержанием, сохранение целостности личности в условиях дезадаптивной среды), идентичность выполняет очень важную задачу: она создает баланс между конкретной личностью и общностью или совокупностью общностей, к которым она принадлежит.

В контексте культурной антропологии это равновесие вырабатывается в процессе инициации, именования, присвоения статуса и, на завершающем этапе - проявляется в сформированной идентичности: «Ученые часто относят ритуалы присвоения имен к ритуалам «рождения»; однако именование в меньшей степени касается рождения и в большей степени связано с установлением идентичности и выработкой баланса между индивидуумом и группой, в которой он или она родились» [Grimes, 2000, p. 45].

Очевидно, что говоря об идентичности, мы постоянно работаем непосредственно с категориями групповой принадлежности и членства. Но этот аспект не раскрывает в полной мере всего значения социокультурной идентичности как таковой.

Потому следующий шаг, который необходимо сделать, - это взглянуть на оборотную сторону идентичности, которая скорее соотносится напрямую с категорией субъективности, нежели с категорией принадлежности. «Я использую “идентичность” чтобы сослаться на место встречи - точку сшивания того, что с одной стороны, побуждает нас включиться как социальных субъектов определённого дискурса и, с другой стороны, процессов, которые производят субъективности, конструирующие нас в качестве субъектов, о которых возможно “говорить”» [Hall, 1996, p. 5-6]. В этом определении Стюарта Холла отражены, с одной стороны, процессы включения в группу, самоприписывания и признания, и, с другой стороны, процессы формирования и именования самого субъекта.

В связи с этим возникает вопрос: когда мы говорим о сообществах, имеющих сравнительно краткую историю и не укорененных на конкретной территории, то что в данном случае является первичным: субъекты, солидаризирующиеся на какой-либо основе, или же сообщества, влияющие на идентичность и групповую принадлежность своих членов?

Жан-Люк Нанси отвечает на этот вопрос, делая акцент в большей степени на взаимодействие индивидов, нежели на сообщество как конституирующую социальную инстанцию. Он утверждает, что «я», полноценная идентичность, является не эфемерной, а зрелой и стабильной, если она обладает независимым значением, которое, «как и любое другое означающее, можно было повторить вне присутствия означаемой вещи. Это возможно только в “я” другого индивида или в “ты”, с помощью которого некто обращается ко мне. В обоих случаях “я” не предшествует этой коммутации и коммуникации “я”. Сообщество и коммуникация конституируются из индивидуальностей, скорее чем наоборот, и, возможно, индивидуальность в конечном счёте есть лишь граница сообщества» [Нанси, 2011, с. 183].

И все же, социальная группа и сообщество - это необходимые компоненты сферы социального, без которых индивиды и коммуникация между ними оказались бы «подвешенными в воздухе». Кроме того, если предположить возможность прямого аналитического перехода с уровня индивида на общественный уровень, то все связи, возникающие в таком социальном пространстве, окажутся исключительно анонимными, поскольку «основные свойства общества базируются на анонимности важнейших интерсубъективных отношений. ... Межсубъектные связи рассматриваются как созданные, то есть как искусственные. ... Индивидуализм с его требованиями свобод личности образует сердцевину “общественного” образа человека. Конкуренция по правилам есть упорядочивающая идея “общественных” связей» [Беккер, 1996, с. 310].

Избежать крайности, заключающейся в полной анонимности интерсубъективных связей, позволяет только введение третьей инстанции помимо индивида и общества, а именно - сообщества. Это та инстанция, которая делает возможным прояснение процессов формирования идентичности, основанной на принадлежности к сообществам и группам - реальным или существующим лишь в представлениях людей. Сообщество, как срединная инстанция на пути от индивида к обществу, представляет собой «узелок в уходящей за горизонт сети интеракций; оно генерирует специфические формы идентичности, собственную нормативность, свою картину мира (“мифологию” в смысле позднего Витгенштейна), при этом еще и связывая их в уникальное триединство. Но “сообщество” — не эрзац “общества”, не новая личина квази-субъекта или “социального организма”: его границы, как правило, легко проницаемы, сообщества налагаются друг на друга, пересекаются, часто являются эфемерными. Тогда все прочные прежде реальности — личностная идентичность, интерсубъективная нормативность, “объективный мир” — становятся зыбкими и текучими» [Фурс, 2001].

Принадлежность к гражданскому обществу определенного государства, к нации, к человечеству - все эти виды идентичности остаются совершенно абстрактными по содержанию, пока идентичности более мелкого социального масштаба не будут артикулированы и прояснены.

В связи с этим Вернер Беккет замечает, что «противоположность “сообщественного” и “общественного” элементов есть постоянный источник интерсубъективных напряжений, которые также перманентно находят реализацию в политической области» [Беккер, 1996, с. 311]. Эти интерсубъективные напряжения проявляются и в социальной области и находят свое воплощение в формировании иерархии ценностей и идентичностей, которые притязают и распространяют свое влияние на различные аспекты личности человека.

Итак, любой вид общности - будь то группа, коллектив, сообщество - претендуют на монополию в деле выстраивания доминантных компонентов идентичности человека. С одной стороны, появление все новых и новых видов общностей обогащает идентификационный выбор индивида, предлагая новые категории принадлежности для соотнесения себя с ними. С другой стороны подобное богатство внутреннего содержания идентичности зачастую приводит к раздробленности самосознания индивида. Кроме того, многокомпонентная идентичность постепенно концентрируется на обретении новых свойств и качеств, которые появляются вместе с вступлением в новые сообщества и группы.

Однако «ядро» идентичности в ходе этого процесса постепенно ослабляется, делая индивида более податливым и разрушая его целостность за счет периферийных влияний. Жак Деррида указывает на эту опасность чрезмерно сильной идентификации, приводящей к слиянию индивида и группы: «слово “сообщество” мне никогда не нравилось из-за связанных с ним коннотаций: соучастие и даже идентификационное слияние — я в них вижу столько же угроз, сколько и обещаний» [Деррида, 1998, с. 87].

Как мы видим, категории сообщества и социальной группы играют связующую роль между индивидом обществом. И здесь индивид балансирует между двумя крайностями: в первом случае существует опасность монополизации идентификационного выбора человека со стороны одной сильной инстанции; во втором случае есть угроза сильной фрагментации идентичности. «Как нам кажется, не стоит утверждать, что эти миллионы индивидов - больные люди, чье “я” - “в осколках”, или, что речь идет только о тотальных оппортунистах (даже если некоторых из них и можно отнести к данной категории). По нашему мнению, речь идет, скорее, об “ограниченном оппортунизме”: в этом случае настоящее “я” появляется лишь в тех ситуациях, в которых индивид чувствует себя реально включенным» [Камиллери, 1993, с. 110].

Таким образом, погоня за идентичностью - ясной, богатой, четко структурированной и понятной не только самому ее обладателю, но и окружающим, - представляет собой балансирование между распылением на разнообразные категории и личностные характеристики с одной стороны, и чрезмерным акцентированием внимания на одном свойстве или на своей принадлежности к одной-единственной общности - с другой стороны. Шанталь Муфф говорит о том, что ее особенно интересует «новый способ артикуляции связи между универсальным и особенным ... вопрос в том, как возможно помыслить форму общности, которая не стирала бы различия» [Palinurus, 2007].

Соотношение сходства и различия, тождественности и уникальности становятся более явными, если при анализе идентичности принимать во внимание не только взаимосвязь личности и сообщества, личности и группы, но и учитывать социальный контекст, и, как отметил Кармель Камиллери, выделять те ситуации и контексты, в которых степень включенности в социокультурную среду оказывается наиболее высокой.

Включенность, это именно то, что позволяет сходным образом интерпретировать речь и социальные практики членами сообщества, обладающими сходными элементами идентичности. Таким образом, идентичность, понимаемая как групповая принадлежность - это «общность понимания, доступа к миру и способа действия, которые способствуют конструированию общественных отношений и обеспечивают общую риторическую основу даже в соревнованиях и ссорах» [Calhoun, 2003, p. 560]. Как формируется эта общность понимания? Очевидно, что она основывается не только на языковых практиках, но и на особом способе организации окружающей социокультурной среды. Потому нам видится необходимым рассмотреть различные пространственные категории, оказывающие непосредственное влияние на феномен идентичности.

1.2.

<< | >>
Источник: Рахманова Лидия Яковлевна. СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ НАСЕЛЕНИЯ СОЛОВЕЦКИХ ОСТРОВОВ. Диссертация, СПбГУ.. 2015

Еще по теме Роль идентичности в процессе адаптации личности в рамках социокультурной среды и сообщества:

  1. 1.1. Ноопсихологический подход к процессу развития личности в современном глобальном сообществе
  2. II. СРЕДА ОБИТАНИЯ. ФАКТОРЫ СРЕДЫ И АДАПТАЦИИ К НИМ ОРГАНИЗМОВ. СРЕДЫ ЖИЗНИ
  3. Рахманова Лидия Яковлевна. СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ НАСЕЛЕНИЯ СОЛОВЕЦКИХ ОСТРОВОВ. Диссертация, СПбГУ., 2015
  4. Социокультурная среда как сторона современной идентичности
  5. § 7. АДАПТАЦИИ (ПРИСПОСОБЛЕНИЯ) ОРГАНИЗМОВ К УСЛОВИЯМ СРЕДЫ
  6. Личность и социокультурное окружение
  7. ГЛАВА 23 Адаптация человека к условиям внешней среды
  8. Роль и место социокультурных стереотипов в межкультурном речевом общении
  9. ЛЕКЦИЯ № 5 Факторы окружающей среды и живые организмы. Адаптация к среде обитания
  10. Коллектив авторов. РОЛЬ ЭКСПЕРТНО-АНАЛИТИЧЕСКИХ СООБЩЕСТВ В ФОРМИРОВАНИИ ОБЩЕСТВЕННОЙ ПОВЕСТКИ ДНЯ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ СБОРНИК НАУЧНЫХ ТРУДОВ, 2017
  11. Глава 2. Национальные социокультурные стереотипы речевого общения, их роль и место в обеспечении межкультурной коммуникации
  12. Стадии процесса трудовой адаптации
  13. 1.5. Готовность личности к гуманистически- ориентированному взаимодействию и взаимопониманию как условие выживания в современном глобальном сообществе
  14. Мировое сообщество и процессы глобализации
  15. Особенности процесса адаптации
  16. Ананин Д. П.. СОЦИАЛЬНО-ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ПОДГОТОВКИ УЧИТЕЛЕЙ В РАМКАХ БОЛОНСКОГО ПРОЦЕССА (НА ПРИМЕРЕ ФЕДЕРАТИВНОЙ РЕСПУБЛИКИ ГЕРМАНИЯ), 2015
  17. Роль наследственности и среды в развитии психики