<<
>>

Новое неравенство: от классов — к сословиям?

На первый взгляд, ничего подобного не происходит - наоборот, господствующее положение занимают идеологемы естественности и необходимости не только гражданского (политического, объемно-правового), но и социального (классового) равенства.
Еще в 1970-е гг. тематика равенства и социальной справедливости занимала важнейшее место в докладах Римского клуба; А. Печчеи писал о том, что «необходимо прежде всего более равноправное общество на всех без исключения уровнях человеческой организации», подразумевая более равномерное распределение власти и доходов, и призывал к тому, «чтобы действительно все обеспечиваемые системой блага - включая товары и услуги - предоставлялись в распоряжение всех без исключения членов общества»41. П. Холландер был уверен, что США становятся эгалитарным обществом; М. Бунге уже в начале 1990-х гг. выступал с концепцией «холотехнодемократии», которая должна обеспечить равный доступ к богатству, культуре и политической власти; Д. Белл в своей теории постиндустриального общества считал достижение возможно более полного равенства главной целью и ценностью последнего42. Однако реальность постиндустриального общества оказалась несколько иной. Хотя по ряду параметров оно действительно отвечает представлениям футурологов 70-х гг. (доминирование «белых воротничков» и т.п.), всеобщего изобилия не наступило и снижения неравенства не произошло. В Западной Европе сегодня ниже черты бедности живут 30 млн. человек, не имеют работы 20 млн. человек, жилья - 3 млн. человек. В богатейшей стране мира, США, в начале 1990-х гг. свыше 35 млн. человек находились за чертой бедности (16,5% населения), 23 млн. взрослых были практически неграмотны (каждый пятый), продолжительность жизни 13% населения не достигала 60 лет. В то же время число миллионеров достигло почти трех миллионов, число миллиардеров с 13 человек в 1982 г. выросло до 170 человек в 1998 г.; состояние Билла Гейтса к 2000 г. равнялось состоянию 106 млн. американцев. В течение двух-трех последних десятилетий бедные становились еще беднее, а богатые — еще богаче: доходы беднейшей пятой части населения США с 1979 по 1995 г. сократились на 21 % , а доходы богатейшей пятой части увеличились на 30% . Средние недельные ставки заработной платы американских рабочих между 1973 и 1990 гг. снизились с 327 до 265 долл. (в долларах 1982 г.), причем снижение заработной платы происходило одновременно с повышением доли высококвалифицированного труда и фактическим увеличением рабочей недели с 40 до 50 часов. В 1993 г. на долю верхнего квинтиля в США приходилось 48,2% национального дохода, а на долю нижнего - всего 3,6%; верхнему одному проценту населения принадлежало 40% всех активов, что вдвое превысило уровень середины 70-х гг. Почти то же самое (хотя и в меньших масштабах) происходит и в Европе: так, в Большом Лондоне между 1979 и 1991 гг. реальный доход семей нижнего дециля снизился на 14%, а отношение дохода верхнего дециля к нижнему выросло почти вдвое, с 5,6 до 10,2 раз.
Социальная поляризация в «первом мире» увеличивается, и это происходит одновременно с внедрением информационных технологий и общим экономическим ростом43. «Очевидно, что в информациональных обществах есть неравенство», - пишет М. Кастельс44, и с ним трудно не согласиться. С чем это связано, почему так получилось, что технологический и экономический рост привел не к умень шению, а к увеличению социальной дифференциации? Этот вопрос становится еще более интересным с учетом того, что политика правительств развитых стран в 70- 80-е гг. была направлена именно на уменьшение неравенства, поддержку малоимущих слоев населения. Еще в середине XX века западноевропейские и, в частности, германские рабочие жили довольно скромно - расходы на питание, одежду и жилье составляли не менее 3/4 семейного бюджета, доля сбережений не превышала 5% , и только 6% рабочих семей имели собственное жилье. К середине 70-х гг. ситуация заметно изменилась: расходы на питание, жилье и одежду снизились до 60%, доля накоплений выросла до 12,5%, а собственное жилье имели уже 39% . В США в 1929 г. на долю 5% наиболее богатых американцев приходилось 30% национального дохода, а на долю 40% наиболее бедных - 12,5%. К 1947 г. эта пропорция существенно снизилась: 5% наиболее богатых в это время принадлежало 20,9% национального дохода, а 40% беднейших - 16,8%. В то же время положение оставалось достаточно острым: еще в 1959 г. за чертой бедности находилось 23,2% населения, результатом чего стали многочисленные выступления 60 х гг. В этих условиях правительством был взят курс на увеличение социальных расходов и борьбу с бедностью: с 1960 по 1975 г. ассигнования на пособия малоимущим увеличились с 22,3 млрд. до 50,9 млрд. долл., т.е. в 2,3 раза, расходы на бесплатное питание и медицинские услуги для этой группы населения выросли с 27,1 млрд. до 107,8 млрд. долл. (в 4 раза), на социальное страхование - с 65,2 млрд. до 238,4 млрд. долл. (в 3,7 раза), на профессиональную подготовку и повышение квалификации - с 0,5 млрд. до 12,1 млрд. долл. (в 24,2 раза). Совокупные ассигнования на все эти цели к 1972 г. достигли 18,7% ВНП Соединенных Штатов. В результате к 1974 г. доля живущих за чертой бедности американцев снизилась в два с лишним раза, до 10,5-11,5%; к 1976 г. 1% наиболее богатых граждан владел 17,6% национального богатства, что явилось самым низким показателем за всю историю США45. Исходя из этого, можно было рассчитывать, что и в дальнейшем социальное неравенство будет продолжать сокращаться и через два-три десятка лет может быть сведено к абсолютному минимуму. Однако ничего подобного не произошло: уже к 1979 г. за чертой бедности в США оказа лось 11,7% населения, в 1983 г. этот показатель вырос до 15,2% , а через десять лет составил почти 16% ; в 1998 г. за чертой бедности находилось 15% населения США, а после пересмотра уровня, официально определяемого в качестве черты бедности, соответствующая цифра достигла 19%. Самое интересное, что масштабы государственной помощи малоимущим ничуть не сократились: в 1992 г. на эти цели расходовалось 12% государственного бюджета, в 1996 г. - 16%, или 420 млрд. долл. Государственную помощь к концу 80-х гг. получали 39 млн. американцев, при этом для 22 млн. это был основной источник дохода; в 1995 г. в структуре доходов нижнего квинтиля населения США трансферты и пособия составляли более 4/5. Если бы заработная плата была единственным источником дохода, то за чертой бедности уже в 1992 г. оказались бы 21% работающих американцев и 50% пожилых людей; заработная плата 18% работающих на постоянной основе жителей США была в это время ниже прожиточного минимума, и точно такую же зарплату получали 47% работающих в возрасте от 18 до 24 лет. Немногим лучше ситуация и в Западной Европе: в странах ЕС к 1997 г. за чертой бедности оказалось 17% населения, а в Великобритании - даже 22%; общее количество бедных достигло 57 млн. человек46. Таким образом, социальная поляризация в развитых, информационных и/или постиндустриальных обществах не снижается, а увеличивается, и это происходит несмотря на активную социальную политику государства. Очевидно, в этом процессе находят свое выражение определенные объективные закономерности социально-экономического развития; действительно, некоторые исследователи считают, что информационное общество так же, как и индустриальное, делится на классы, но это классы нового типа: «класс интеллектуалов, носителей знаний и класс тех, кто не входит в новую информационную экономику»47. Наиболее подробно эта концепция представлена в серии публикаций В.Л. Иноземцева. Постиндустриальное общество, считает Иноземцев, является и постэкономическим: наиболее важным производительным ресурсом в нем становится не труд и не капитал, а «способность усваивать и создавать знания, обеспечивающие технологический прогресс и формирование новых социальных технологий»48. Речь идет не об информации как таковой, но о способности ее усваивать и использовать, а главное - продуцировать, т.е. создавать интеллектуальный продукт; это своего рода новый капитал - человеческий, интеллектуальный, структурный, не воплощенный в материальных объектах, а лишь персонифицированный в конкретных носителях. Производитель информационно-интеллектуального продукта, knowledge-worker, занятый в knowledge industry (промышленности, где производство непосредственно связано с использованием знаний), не трудится - он творит, его деятельность находится практически за пределами отношений эксплуатации. С повышением доступности информационной техники и технологий работники интеллектуального труда могут приобретать необходимые им средства производства в личную собственность; с другой стороны, они продают на рынке не свой труд, а готовый информационный продукт, отличающийся уникальностью и невоспроизводимостью. Knowledge-worker не выступает ни объектом, ни субъектом эксплуатации, необходимой для него является не частная, а личная собственность, и мотивирован он не столько утилитаристски, сколько постматериалистически, т.е. стремлением не к максимизации личного материального благосостояния, а к самосовершенствованию в процессе своей деятельности. Но это именно постматериалистическая, а не антиматериалистическая мотивация - «постматбриалистами становятся чаще всего те, кто с рождения пользуется всеми материальными блатами, чем в значительной степени и объясняется их приход к постматериализму»49. Дело в том, что сегодня все большая часть общественного достояния перераспределяется в пользу высокообразованных специалистов, ведущих самостоятельную деятельность или работающих на корпорации, бизнес которых связан с высокими технологиями. Верхний квинтиль населения США на 90% состоит из лиц, имеющих диплом колледжа, университета или продолжающих послевузовское образование, причем лишь 4% последних получают доход за счет владения капиталом или недвижимостью, а 96% либо трудятся по найму в крупных компаниях и государственных организациях, либо заняты индивидуальной деятельностью. Совокупный доход данной социальной группы только с 1979 по 1989 г. увеличился вдвое, причем в структуре этого дохода заработная плата не превышает 40% , а большую часть составляют вознаграждения за произведенные информационные продукты и патенты, реализацию авторских прав, гонорары и т.п. Сегодня 1% наиболее богатых жителей Америки контролирует 40% национального богатства и присваивает 19% национального дохода США, причем эта элита фактически совпадает с knowledge-class: из миллиона наиболее состоятельных американцев более 40% составляют люди творческих профессий, врачи, ученые и адвокаты, а остальные 60% - это наемные менеджеры крупных компаний, 2/3 которых являются бакалаврами или докторами наук. При этом огромное значение имеет тот факт, что уровень доходов в постиндустриальном обществе определяется не самой суммой знаний и умений, полученных в процессе образования, а тем, насколько уровень последних выше среднего или, точнее, выше уровня большинства населения. Если в конце XIX века менее 1/10 американской молодежи учились в средней школе, а в середине XX века последнюю оканчивали уже 9/10 американцев, это значило лишь то, что данный уровень образования перестал приносить его носителям доходы, существенно превышающие средний уровень. В 1940 г. в колледжи поступало менее 15% выпускников школ, а к 1993 г. этот показатель вырос до 62% ; соответственно, высшее образование, ставшее к этому моменту доступным для большей части населения, автоматически перестает давать его обладателям высокие доходы. С 1968 по 1977 г. доходы лиц с незаконченным средним образованием увеличились на 20%, а доходы выпускников колледжей - только на 21% ; но уже в следующем десятилетии, за период 1978-1987 гг., доход обладателей среднего образования сократился на 4%, а доход выпускников колледжей вырос на 48% . С этого времени высшее образование стало вполне ординарным, соответственно, диплом колледжа уже не является залогом получения сравнительно высоких доходов: с 1987 по 1993 г. средняя зарплата обладателя диплома четырехгодичного вуза снизилась на 2%, в то время как обладатели степени бакалавра стали получать на 30% больше, а доктора наук увеличили свой доход в 2 раза. С 1992 г. работник с дипломом колледжа может заработать за свою карьеру в среднем на 600 тыс. долл. больше, чем работник со средним образованием, а доктор наук - на 1,6 млн. долл. больше, чем выпускник колледжа и, соответственно, на 2,2 млн. долл. больше, чем работник со средним образованием. Наивысший уровень образования четко коррелирует с получением максимальных доходов, поэтому приобретение такого образования тоже становится высшей ценностью во всех смыслах слова. С одной стороны, с 1980 г. по сегодняшний день доля выпускников колледжей, происходящих из семей с доходом выше 67 тыс. долл., увеличилась с 30% до 80%, т.е. в два с половиной раза больше сравнительно состоятельных людей стали понимать, насколько важно дать детям высшее образование. С другой стороны, стоимость обучения в частных университетах США с 1970 по 1990 г. выросла на 474%, в то время как рост потребительских цен составил лишь 248% : высшее образование стало товаром повышенного спроса и, соответственно, повышенной стоимости50. Отличительной характеристикой постиндустриально- го/постэкономического общества становится своеобразный парадокс: «Не определяя обогащение в качестве своей цели, новый высший класс получает от своей деятельности результат, к которому не стремится», в то время как «люди, принадлежащие к новой угнетаемой страте, не получают от своей деятельности результат, к которому стремятся»01. Иными словами, люди с невысоким уровнем образования хотят заработать деньги, а интеллектуалы стремятся к творчеству, но последние получают в качестве нечаянного плода своего творчества огромные доходы, в то время как первые все в меньшей степени могут стать обладателями того, к чему так стремятся. Дело в том, что зеркальным отражением процесса формирования интеллектуального класса является процесс формирования underclass - низшего, подавленного, угнетенного класса. Андер- класс сегодня - это отнюдь не совокупность асоциальных элементов и разного рода маргиналов, это «новые бедные» - люди, постоянно или временно не имеющие работы, занятые неполный рабочий день и даже работающие полный день, но получающие при этом зарплату меньше установленного минимума, чей доход не превышает половины среднего дохода индустриального работника. К данным категориям в совокупности относится около 1 /3 населения развитых стран; это в первую очередь работники физического труда, значительная часть иммигрантов и представителей этнических меньшинств, а также собственно деклассированные элементы. Андеркласс начал формироваться в ходе становления постиндустриального общества, т.е. в 70-90-е гг. XX в., когда стал сокращаться спрос на низкоквалифицированный и среднеквалифицированный труд с одновременным увеличением доли «белых воротничков» (в США к 1991 г. последние составляли уже 57,3% рабочей силы). Параллельно происходило снижение оплаты такого труда: за 80-е гг. в США зарплата работников с высшим образованием увеличилась (с учетом инфляции) на 13%, в то время как зарплата работников с неоконченным высшим образованием снизилась на 8%, со средним образованием - на 13% , а у тех, кто не окончил среднюю школу, - на 18% . В 90-е гг. обозначилась новая тенденция: производительность труда продолжала расти, а заработная плата начала падать; экономический рост стал сопровождаться не повышением, а снижением доходов и благосостояния низко- и среднеквалифицированных работников. Зарплата почти пятой части занятых полный день работников к 1998 г. снизилась до уровня прожиточного минимума. Еще более значительным изменением стало распространение неполной занятости и «гибкого труда» на основе временных вакансий и краткосрочных контрактов; к середине 90-х гг. доля временно занятых работников и людей, у которых продолжительность рабочей недели не достигала половины среднестатистической, в США составляла 22% совокупной рабочей силы, в Великобритании - 24,1%, в Канаде - 18,6% , в Германии - 16,3% , во Франции - 15,6% . Практика неполной занятости удобна и предпочтительна для интеллектуального класса, но совершенно нежелательна для низкоквалифицированных индустриальных работников и лиц, занятых в сфере услуг, так как последние теряют от этого и доходы, и надежды на стабильную жизнь, в то время как для первых сами понятия рабочего дня, рабочей недели и т.п. становятся все менее адекватными - уже к 1995 г. 10 млн. человек в США были связаны со своими местами работы лишь телекоммуникационными сетями52. Что касается среднего класса, бывшего основным и наиболее многочисленным в развитом индустриальном обществе, то в условиях постиндустриального общества он проявляет выраженную тенденцию к разложению, к диффе ренциации между представляющим собой новую элиту интеллектуальным классом и низшим андерклассом. Таким образом, постиндустриальное общество является стратифицированным, при этом классовое деление базируется в нем на принципиально новом фундаменте: «основой социальных различий становится интеллектуальный уровень человека и его способности». «Впервые в истории, - пишет В.Л. Иноземцев, - условием принадлежности к господствующему классу становится не право распоряжаться благом, а способность им воспользоваться»53: суть в том, что господство интеллектуального класса основывается не на присвоении части национального богатства, производимого трудом угнетенных классов, а на собственном производстве интеллектуального продукта. Основной ресурс, на котором базируется благосостояние интеллектуального класса, - это знания и способности, которые не могут быть ни отчуждены, ни перераспределены; с другой стороны, knowledge-class не только владеет средствами производства, но и создает их, обеспечивая тем самым свою фактическую независимость от угнетенных классов. Наконец, господствующий класс теперь отличается от угнетенного как мотивацией труда, так и системой ценностей; все это делает классовое расслоение не только неизбежным, но и неизбывным, так как принадлежность к элите или андер- классу теперь определяется не позицией в системе распределения материальных и политических ресурсов, занять которую при том или ином стечении обстоятельств может каждый, а уникальными личными способностями человека - интеллектуальное расслоение становится основой социальной поляризации гораздо более жесткой, чем любая исторически известная ее форма04. В постиндустриальном обществе, как и в любом другом стратифицированном социуме, неизбежен классовый конфликт: в усиливающемся противостоянии на одной стороне располагается класс людей, способных продуцировать информацию и знания, выступающие на современном уровне развития технологии наиболее важным и редким ресурсом, а на другой стороне - класс людей, которые по тем или иным причинам на это не способны. Высшая и низшая страты постиндустриального общества различаются интеллектуальным потенциалом, мотивацией деятельности, системой ценностей; они в гораздо большей степени отчуждены друг от друга, чем основные классы индустриального и аграрного обществ, и это взаимное отчуждение будет только нарастать по мере дальнейшего социально- экономического развития. Социальное неравенство приобретает не только новые масштабы, но и принципиально новое качество - оно практически не может быть преодолено; классовая борьба в этих условиях будет представлять собой абсолютную деструкцию, ибо, даже уничтожив интеллектуальный класс, андеркласс не будет способен не только занять его место, но и обеспечить собственное выживание. И тем не менее новый классовый конфликт неизбежен. Поляризация нарастает, причем и интеллектуальный класс, и андеркласс все больше самозамыкаются, начинают трансгенеративно воспроизводиться, а разделяющий их средний класс подвергается возрастающей эрозии. На данный момент и сами классы-антагонисты, и их классовое самосознание только формируются, манифестируя свое отношение к граждански институциализированному мидлклассу уходом из публичности в приватность, отстраненность и абсентизм; конфликт между ними еще не достиг открытого противостояния, однако такая ситуация не может длиться вечно. Андеркласс пока пассивен и инертен, но он все больше отчуждается от своего оппонента, а сама его пассивность гарантируется бесперебойной работой системы социального обеспечения, за счет которой он поддерживает свое существование на относительно приемлемом уровне7. Однако в свете усиления позиций консерватизма в США с их исключительным положением единственной сверхдержавы (а также в Великобритании и до некоторой степени в других странах Европы) перспективы не только увеличения, но и сохранения достигнутого уровня государственного соцобеспечения выглядят не очень оптимистично. Понятно, что ни одно демократическое правительство не решится на то, чтобы полным упраз днением или резким сокращением пособий и трансфертов малоимущим восстановить против себя третью, а то и большую часть граждан, но это вполне может сделать недемократическое правительство; с другой стороны, можно предполагать такое развитие событий, при котором та же самая цель может быть достигнута иным путем, а именно - за счет лишения гражданских прав определенной части населения, что будет означать не что иное, как начало становления нового сословного или квазисословного строя. Этот процесс фактически уже начался, хотя интерпретируется он еще не в вертикально-сословных, а в горизонтально-национальных категориях: речь идет об углубляющемся расколе между гражданами и негражданами в связи с ужесточением практики предоставления гражданских прав иммигрантам, составляющим значительную часть андеркласса. Промышленный бум 50-70-х гг. XX века в развитых странах формировал высокий спрос на дешевую рабочую силу, поэтому в этот период в Западной Европе и США образовались крупные анклавы иноэтнич- ного населения - выходцев из стран «третьего мира». В США на 2000 г. в 7 из 12 крупнейших городских агломераций (Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго, Хьюстон, Филадельфия, Сан-Франциско, Вашингтон) количество белых граждан составляло от 30,8% до 49,6% , т.е. они превратились в локальное меньшинство. Приток переселенцев в Западную Европу был не столь велик, однако привел к тем же последствиям: если сначала доля иммигрантов в совокупной рабочей силе превышала их долю в общей численности населения (т.е. приезжали молодые, холостые и до определенной степени квалифицированные работники), то к середине 1990-х гг. доля иммигрантов, вовлеченных в производственную деятельность, не достигала и 50%, остальные представляли собой иждивенцев (членов семей) и безработных, живущих на социальные пособия. Ассимиляция инорасовых, иноэтничных, иноконфессиональных иммигрантов в странах Западной Европы еще более затруднена, чем в Америке, поэтому здесь образовались не менее крупные, но еще более обособленные сообщества. Мусульманское население в Германии, Франции и Англии превысило 10 млн. человек; в Германии количество мечетей выросло с трех в 1969 г. до полутора тысяч в середине 1990-х гг. Среди коренных жителей стран Западной Европы и США все это вызывает резкое неприятие по отношению к иммигрантам, степень которого в последние годы быстро возрастает. В США по данным опросов середины 1990-х гг. 70% респондентов высказывались за снижение иммиграционной квоты с 1 млн. до 300 тыс. человек в год, а 54% опрошенных считали необходимым снизить ее до 100 тыс. человек в год. Опросы 2001 г. засвидетельствовали, что 72% граждан США высказывают желание, чтобы размеры иммиграции были снижены не менее чем в 2 раза. В странах Западной Европы исследования 1998-1999 гг. показали, что среди молодежи европейских стран негативное отношение к иммигрантам разделяют 27,3% французов, 39,6% немцев, 41% бельгийцев. Начиная с 1995 г., в Европе резко выросло число избирателей, голосующих за националистические и ультраправые партии, в программах которых ставятся цели резкого сокращения иммиграции или даже выселения части иммигрантов. На парламентских выборах в Дании, Бельгии, Швейцарии в 1999-2001 гг. ультраправые получили от 16% до 22% голосов; в Австрии на выборах 1999 г. они получили 27% и провели своих представителей в состав правительства; в Нидерландах в 2002 г. правые сформировали вторую по численности парламентскую фракцию. На президентских выборах 2002 г. во Франции лидер ультраправых националистов Жан-Мари Jle Пен получил в первом туре 17% голосов, обойдя Лионеля Жоспена, а Жак Ширак только 19,7%, так что лишь благодаря экстраординарным усилиям оппонентов руководителю Национального фронта не удалось возглавить одну из крупнейших и влиятельнейших держав континента. Под давлением этих сил в Западной Европе приток иммигрантов с 1991 по 2000 г. был сокращен с 1,5 млн. до 680 тыс. человек в год35, что, впрочем, не решает проблемы с уже имеющимся массивом иммигрантов, инкультурация и нормальная социализация которых снизилась до таких пределов, что лишь устойчивость либеральной традиции до сих пор блокирует введение дискриминационно-сегрегационных юридических и административных мер. Даже правительство США в последнее время заметно ужесточило иммиграционные правила. Проблема натурализации стоит достаточно остро - из числа иммигрантов, прибывших в США в течение 1990-х гг., 27% не знали английского языка, а в самих Штатах до 14% населения не говорит по-английски (в ряде районов испанский и китайский языки превращаются в основные, владение ими требуется при поступлении на работу в муниципальные учреждения). При дальнейшем развитии этой ситуации вопрос о гражданских правах иммигрантов может быть поставлен ребром - как предупреждает И. Уоллерстайн, «оказавшись не в состоянии остановить иммиграционный наплыв, она (Америка. - А.Ш.), быть может, примется за строительство дамбы между правами граждан и правами тех людей, которые не имеют гражданства. В мгновение ока Америка может оказаться в ситуации, когда нижние 30, даже 50 процентов ее рабочих не будут полноправными гражданами, следовательно, будут лишены избирательных прав и надежного доступа к социальной помощи. Случись это, нам придется перевести часы на 150-200 лет назад»56. Что имеется в виду? Имеется в виду не что иное, как сословный строй, т.е. такое политическое устройство общества, при котором основным параметром социальной дифференциации является не национальная, т.е. этно-лингво-культурная принадлежность, а обладание тем или иным объемом юридически закрепленных прав и обязанностей. В этом случае оппозиция «высших» и «низших» становится перпендикулярно по отношению к оппозиции «своих» и «чужих», правовые различия получают приоритет по отношению к этническим, так что образуется аристократический интернационал, транс-, над- и вненациональная элита, эксплуатирующая массу и господствующая над ней вне зависимости от национальной принадлежности последней. Мы уже анализировали эту ситуацию на примере античности, однако для большей наглядности обратимся к не столь отдаленному в историческом времени и культурном пространстве материалу. 1.
<< | >>
Источник: Шипилов А.В.. «Свои», «чужие» и другие. - М.: Прогресс-Традиция. - 568 с.. 2008 {original}

Еще по теме Новое неравенство: от классов — к сословиям?:

  1. Новое неравенство
  2. НЕРАВЕНСТВА И СОЦИАЛЬНЫЕ КЛАССЫ
  3. 8.1. Превращение класса «в себе» в класс «для себя» и проблема интереса
  4. Сословия
  5. ОБЩЕСТВЕННЫЕ КЛАССЫ Важнейшие моменты в развитии Проблемы классов и основные учени
  6. МЕЩАНСКОЕ СОСЛОВИЕ
  7. СОСЛОВИЯ
  8. Эволюция янбанского сословия
  9. Гражданство и сословия.
  10. Социальная мобильность. Источника пополнения мещанского сословия
  11. Податные сословия: торговцы, ремесленники, крестьяне
  12. VII. Политеистическое жреческое сословие
  13. VI. Возникновение жреческого СОСЛОВИЯ
  14. Глава 2 МЕЩАНСТВО - «ЗАБЫТОЕ СОСЛОВИЕ» РОССИЙСКИХ ГОРОДОВ
  15. ВОССТАНИЕ ЧЕШСКИХ СОСЛОВИЙ
  16. Глава XXVII ГУСТАВ III И ПРОДОЛЖАЮЩЕЕСЯ УРАВНЕНИЕ СОСЛОВИИ (1773—1792 гг.)
  17. XIV. Нравственное влияние жреческого сословия