<<
>>

Национальное государство: начало конца

«Народ, нация представлялась европейским историкам и мыслителям конца XIX века таким же естественным феноменом, как город представлялся греческим мыслителям», - пишет Раймон Арон20. Действительно, столетием назад в рамках достигшего безраздельного господства националистического дискурса социальная реальность концептуализировалась таким образом, что человечество виделось совокупностью относительно самостоятельных и автономных обществ, которые в отношении культуры конституируются как нации, а в отношении власти - как государства.
Это видение экстраполировалось на всю предшествующую историю, процессы и события которой интерпретировались сквозь призму представлений о некой неизбежной и необходимой, «природной» естественности нации-государства, так что в историческом процессе фиксировалась главным образом та или иная степень приближения к этой фундаментальной норме, оценивавшаяся в категориях прогресса-застоя-регресса. Такой взгляд на настоящее и прошлое, перманентно транслируемый образовательной системой, получил в XX веке настолько широкое распространение, что из идеологической конструкции превратился в своего рода ментальную установку. В целом до середины и даже до последней трети XX века эти «коллективные представления» являлись достаточно адекватными: рождение новых национальных государств после Первой и Второй мировых войн, даже учреждение таких международных организаций, как Лига Наций и ООН, свидетельствовали о подлинном апофеозе нации-государ- ства. «Национальное государство является сейчас доминирующей формой общества в мире и в качестве таковой главным фактором в жизни каждого человека, - писал Ч.Р. Миллс. - Все институты и сферы повседневной жизни большинства людей теперь организованы в то или иное национальное государство»21. Однако уже в середине века начали появляться прямо противоположные высказывания. «В целом можно считать, что время национальных государств прошло», - постулировал в 1949 г. Карл Ясперс. «Путь развития идет, по-видимому, от национальных государств через крупные континентальные сферы влияния к мировой империи или мировому порядку»22. Ясперс отдавал предпочтение не мировому государству имперского типа, а глобальной федерации государств; он указывал, что в едином мире все процессы будут внутренними, отпадет необходимость проведения внешней политики и сама оборонительная функция государства, но вместе с тем новое глобальное единство в ситуации исчезновения внешней угрозы будет находиться под угрозой внутренней анархии. Тем не менее, считал Ясперс, «при всех обстоятельствах должно лишать всех суверенитета во имя одного всеохватывающего суверени тета. Этот суверенитет может быть ограничен основными сферами власти - армией, полицией, законодательством, - и носителем этого суверенитета может быть посредством выборов и соучастия все человечество»23. Таким образом, мир будущего представлялся немецкому философу некой глобальной демократией, причем во имя этого мирового политического целого следовало всемерно ограничивать еще существующие национальные суверенитеты. Двумя десятилетиями спустя весьма резко высказался о суверенной нации-государстве А.Дж. Тойнби, предвещавший, что должна погибнуть либо она (оно), либо все ставшее заложником атомной бомбы человечество: «Сила поклонения культу национального государства вовсе не свидетельствует о том, что национальный суверенитет действительно представляет собой удовлетворительную основу политической организации человечества в атомный век, - указывал он.
- Истина как раз в прямо противоположном... в нашу эпоху национальный суверенитет, по сути дела, равносилен массовому самоубийству»24. А еще через несколько лет национальный суверенитет и сам институт национального государства подвергся критике со стороны Римского клуба, аналитики которого апеллировали при этом не столько к угрозе ядерной войны, сколько к выдвинутым ими положениям об ограниченности природных ресурсов планеты и необходимости объединения для контроля за их использованием и реализации программ глобальной социальной справедливости. Аурелио Печчеи писал о том, что концепция независимости приводит к неуправляемому и анархическому состоянию мирового сообщества, поэтому необходимо заменить ее концепцией взаимозависимости. Основное затруднение на этом пути - национальный суверенитет, который «представляет собой в век глобальной империи человека главное препятствие на пути к его спасению». То, что «суверенитет национального государства по-прежнему остается краеугольным камнем нынешнего мирового порядка», представлялось Печчеи очевидным признаком ненормальности последнего, так как тратить огромные средства на содержание армий, дипломатических ведомств и т.д. есть совершенный абсурд; функционирование всех эти пережиточных институтов ничуть не улучшает, а, наоборот, ухудшает международную обстановку - «стоит ли удивляться, что структура нынешнего международного здания оказывается столь нестабильной и шаткой, если оно построено из старых негодных кирпичей - суверенных национальных государств». Принцип национального суверенитета - это идеологическое оружие правящих классов, интересам которых и служит национальное государство; они оказывают политическое и психологическое давление на подчиненное им население, раздувают националистические и шовинистические настроения в своих корыстных целях. Тем не менее становится очевидным, что «сосуд суверенитета дал течь»; сегодня «постепенно вызревает и обретает реальные черты идея необходимости отказа от принципа суверенности национального государства». По мнению Печчеи, «большинство людей - в отличие от иных современных учреждений - сейчас уже вполне ясно осознает, что национальное государство не может более идти рс, наравне с ходом времени» ; правда, чем его заменить, он не говорит, а просто предлагает всесторонне исследовать эту проблему с целью разработки проекта новой структуры международного сообщества. Вопрос о том, какой должна быть эта структура, Печчеи оставлял открытым; не получил он однозначного разрешения и у другого ведущего исследователя Римского клуба - Э. Пестеля, который также рассматривал институт национального государства как серьезную угрозу самому существованию человечества, ибо гонка вооружений достигла критического предела, а защитное поведение индивидов и групп осталось таким же, как в эпоху аграрного общества. Требуются коренные перемены, необходимой предпосылкой которых должно стать признание, что «понятие национального государства устарело и от него нужно отказаться в пользу наднационального мирового государства»26; только тогда война перестанет быть инструментом политики, и рост каждого актора будет не в ущерб, а на пользу другим. Со времени доклада «За пределами роста» прошло уже два десятка лет, но наднационального мирового государства пока не появилось, и от национального суверенитета никто по своей воле еще не отказался. Однако проблема кризиса нации-государства стала еще более острой и противоречивой: с одной стороны, очевидно, что «государства- нации продолжают оставаться основными звеньями миро вой системы», с другой стороны, все более отчетливым становится понимание того, что «человечество просто выросло из коротких штанишек национального государства»27.
Казавшийся естественным, от природы данным и совершенно универсальным триединый концепт общества-на- ции-государства перестает работать. Общества представляются теперь диффузными, выглядят не как монолитные блоки, а как некие сгущения всемирно-человеческой взвеси, нации из примордиальных данностей превращаются в искусственные конструкты, а национальные государства рассматриваются как пережиточные явления. Раймон Арон говорит об «обвинительном акте против наций»; Дэниел Белл считает, что «национальное государство стало слишком мало для решения крупных проблем и слишком велико для решения мелких»; Юрген Хабермас высказывает мнение, что «сегодня, с превращением Европейского сообщества в политический союз, постепенно исчезает и классическая форма национального государства»28. Превращение ЕЭС в ЕС, конечно, есть один из наиболее очевидных примеров того, в какой степени и какими темпами развивается процесс деконструкции нации-государства даже на исторической родине этого института - в Западной Европе, где впервые возникло само понятие национального суверенитета. Однако это лишь часть общего движения; эрозия национального суверенитета приобретает глобальные масштабы, ибо является одним из важнейших аспектов глобализации. Мы уже говорили о том, какого размаха достигла сегодня деятельность ТНК и МНК, которым еще в 1970-е гг. предлагалось придать особый вненациональный правовой статус, передать их под эгиду ООН и т.п.29; если этого до сих пор не произошло де- юре, то де-факто дело зачастую обстоит именно так - в терминологии А. Зиновьева, транснациональные корпорации «ведут себя как суверенные человейники»30. Но не менее влиятельными глобальными акторами выступают и различные международные организации, такие как Международный валютный фонд, Всемирный банк, Всемирная торговая организация, Организация экономического сотрудничества и развития и др. Сегодня в мире существует, по разным оценкам, от 6000 до 30 000 международных организаций31, причем подавляющая часть их - неправительственные и негосударственные, а влияние некоторых из этих организаций и тем более их совокупный политический вес превосходят масштабы влиятельности очень многих национальных суверенных государств. Неправительственные организации втягивают граждан в коалиции, выходящие за пределы национальных границ; следует заметить, что даже антиглобалистское, или альтерглоба- листское движение, выступающее против нынешней модели глобализации, реализуемой как транснациональными корпорациями, так и организациями типа МВФ, ВБ и ВТО, по своему составу также является западнически-гло- балистским: 75% антиглобалистов происходят из развитых стран, 2/3 их окончило университет, при этом 23,1% говорят на двух языках, 28,2% - на трех, 19% - на четырех, 11,3% - на пяти32 (фактически это контрэлита, столь же транс- или гипернациональная, как и та, против которой она выступает). «Силы, обладающие реальным влиянием, сегодня в основном экстерриториальны»33, - указывает 3. Бауман, и именно эти свободно перемещающиеся в пространстве силы объективно заинтересованы в деструкции национальных государств. Однако это не какая-то таинственно-анонимная «мировая закулиса», строящая заговоры против всего мира в своих корыстных целях; это все те же финансовые и финансово-промышленные группы, ТНК и МНК, базирующиеся в странах ОЭСР, и прежде всего - в США, но при этом нельзя забывать, что сами США в этом отношении выступают не как нация-государство, а как некий симбиоз национального государства и наднациональных структур34. А.С. Панарин совершенно правильно указывает на то, что группы и структуры, выступающие инициаторами глобализационных процессов, стремятся к ослаблению и дискредитации института национального государства и самого понятия национального суверенитета в первую очередь для того, чтобы иметь возможность свободно оперировать ресурсами, капиталами и прибылью в мировом масштабе35. Конфликт между глобальной и локальными элитами закономерен, ибо механизмы доступа к власти и собственности, способы их контроля, средства эксплуатации ресурсов и населения у них различные, порой прямо противоположные; в то же время это не значит, что в данном конфликте есть абсолютно «правая» и абсолютно «неправая» стороны - все происходящее квалифицируется как справедливое или несправедливое, исходя из интересов оппонирующих сторон, и в этом случае «добро» и «зло» относительны. Интеграция национальных государств являлась в то же время дезинтеграцией империй, и в этой борьбе были свои выигравшие и свои проигравшие; теперь разворачивается противоположный процесс, и снова то, что выгодно одним, задевает интересы других. Речь сегодня идет не о мировой империи или мировом правительстве, а о том, что развитые страны стремятся обеспечить свой контроль над остальным миром как экономическими, так и политическими средствами; на повестке дня стоит не управление миром, а управляемость мира. Никакие, даже самые злокозненные глобалисты не требуют немедленного насильственного уничтожения института национального государства, просто данная политическая форма начинает постепенно превращаться в формальность: национальные правительства явочным порядком оказываются поставленными перед фактом, что их функции все больше превращаются лишь в одну из подсистем глобальной системы управления6. «Слабые государства - это именно то, в чем новый мировой порядок (подозрительно похожий на новый мировой беспорядок) нуждается для своего поддержания и воспроизведения, - пишет Бауман. - Слабые государства легко могут быть низведены до полезной роли местных полицейских участков, обеспечивающих тот минимальный порядок, который необходим бизнесу, но при этом не порождающих опасений, что они могут стать эффективным препятствием на пути свободы глобальных компаний»36. Иными словами, при формальном сохранении всего антуража суверенного национального государства значение этого политического института постепенно снижается; с другой стороны, меняется само понимание того, что представляет собой национальное государство - по определению Н.А. Косолапова, оно «все более трансформируется из исторической и этнокультурной самоценности в корпорацию по управлению социально-территориальной системой»37. •>’ : Этот процесс многие аналитики комментируют с помощью понятия «поствестфальская система». Имеется в виду, что концепция роли и статуса национального государства впервые была постулирована при заключении Вестфальского мира 1648 г., положившего конец Тридцатилетней войне. Тогда владетельные князья и вольные города Священной Римской империи получили право вести войны и заключать мирные и торговые договоры между собой и иностранными государствами; при этом сохранялись общеимперский сейм, суд, войско и сама должность императора, однако реально империя превратилась даже не в конфедерацию, а в минимально связанный конгломерат «имперских чинов», в каком качестве просуществовала еще более полутора веков (до 1806 г.). Современная ситуация имеет прямо противоположные характеристики: сегодня номинально-титульное существование начинает становиться уделом национальных государств, а реальный суверенитет переходит к наднациональным глобальным структурам. Главным способом легитимации поствестфальской системы выступает примат прав человека по отношению к правам государства, однако на деле речь идет в первую очередь об ограничении суверенитета национальных государств, не состоящих в ОЭСР: страны «большой семерки», и прежде всего США, оттесняя ООН и присваивая себе право судить о легитимности того или иного правительства, практикуют в международных отношениях принцип избирательности суверенитета, когда тому или иному государству может быть вполне произвольно присвоен статус «страны-изгоя». Интересам именно этой группы стран отвечает все более полно проводимый в жизнь принцип приоритета международного права над национальным; сегодня международные судебные учреждения уже привлекают к ответственности бывших лидеров национальных государств, и можно предположить, что вскоре станет реальностью и вызов в международный трибунал действующих глав государств с последующим их осуждением и смещением, не говоря уже о руководителях меньшего масштаба. В этом отношении право следует за силой - поствестфальская система еще только формируется, и юридические нормы не успевают формализовать вводимые явочным порядком новации. В большем приближении этот процесс выглядит как разрушение Ялтинско-Потсдамской системы международных отношений, сложившейся после Второй мировой войны и основанной на принципе национального суверенитета, т.е. рассмотрении международных отношений как межгосударственных. Сегодня на мировой арене действуют как государства, так и меж-, над- и негосударственные акторы, причем некоторые из последних являются настолько влиятельными, что их решения становятся не только фактически, но и юридически обязательными для номинально суверенных национальных государств. Деградация национального суверенитета выражается и в стирании различия между внутренней и внешней политикой вплоть до того, что даже войны начинают интерпретироваться не как внешние межгосударственные столкновения, а как конфликты внутри мирового сообщества; показательно, что из 82-х вооруженных конфликтов, зафиксированных в мире с 1988 по 1992 г., 79 были квалифицированы как внутренние38. Распространение нового понимания войны особенно заметно по используемой при этом политической лексике: речь идет не о «войнах», а о разного рода «операциях», как бы проводимых некой международной полицией против международных же преступников, в роли которых могут оказываться целые государства наравне с лицами и организациями. Впрочем, и в мирных отношениях размывание национального суверенитета вполне очевидно выражается в том, что международные организации свободно действуют на «суверенной» территории отдельных государств, в то время как внутригосударственные акторы, включая региональные политические единицы, вступают в сферу между- *_# Г> Q народных отношении . В целом можно говорить о том, что происходит становление нового, постнационального политического порядка, который институциализирует новые, транс-, вне- и постнациональные социальные субъекты, их взаимоотношения и взаимодействия. Новые сообщества - беженцы, туристы, гастарбайтеры, студенты, космополитические интеллектуалы, нелегальные иммигранты, члены транснациональных филантропических, экологических, антиглобалистских движений, правозащитных организаций, религиозных сект, международных преступных групп, террористических организаций и т.д. - решительно выходят за рамки наций-государств. Возникают новые, внутри- глобальные формы социальности, получающие приоритет 40 над таким типом коллективного единства, как нация . Согласно нашей теории, национальное единство предполагает внутреннюю гомогенность и внешнюю гетерогенность, т.е. преобладание оппозиции «свои - чужие» над оппозицией «высшие - низшие», при котором равноправие граждан выступает оборотной стороной неравноправия наций, равенство «своих» сообщает им позицию превосходства над «чужими». Противоположным или, точнее, перпендикулярным национальному типом социальной организации выступает сословный, при котором внутреннее неравенство снимает внешнее, и оппозиция «высшие - низшие» доминирует над оппозицией «свои - чужие». В этом плане закономерно встает вопрос: если сегодня наблюдается деградация нации-государства, не говорит ли это о начале одновременного и взаимосвязанного процесса становления некого нового сословного или квазисословного строя? Если горизонтальные оппозиции деинтенсифицируются, а сами оппоненты дереализуются, не значит ли это, что происходит интенсификация вертикальных оппозиций и реализация соответствующих оппонентов? Попробуем это проверить. 1.
<< | >>
Источник: Шипилов А.В.. «Свои», «чужие» и другие. - М.: Прогресс-Традиция. - 568 с.. 2008

Еще по теме Национальное государство: начало конца:

  1. Глава 1 РЫВОК К ВЛАСТИ, ИЛИ НАЧАЛО КОНЦА
  2. РОЛЬ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В ПРОЦЕССЕ ФОРМИРОВАНИЯ И НОРМИРОВАНИЯ РУССКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА ДО КОНЦА 30-х ГГ. XIX В.*
  3. РОЛЬ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В ПРОЦЕССЕ ФОРМИРОВАНИЯ И НОРМИРОВАНИЯ РУССКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА ДО КОНЦА 30-х ГГ. XIX В. (стр. 202—205)
  4. Ч е те ер ты й период КОНЕЦ РЕКОНКИСТЫ И НАЧАЛО НАЦИОНАЛЬНОГО ОБЪЕДИНЕНИЯ (XIII-XV вв.)
  5. Искусство русского централизованного государства конца XV-XVI века
  6. Глава II БОРЬБА СОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА ЗА ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ МИР, ПРОТИВ ИНОСТРАННОЙ ВОЕННОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ. НАЧАЛО НОРМАЛИЗАЦИИ ОТНОШЕНИИ С КАПИТАЛИСТИЧЕСКИМИ ГОСУДАРСТВАМИ (1917—1924 гг.)
  7. ЕВРОПЕЙСКАЯ ДОМАРКСИСТСКАЯ ФИЛОСОФИЯ КОНЦА XVIII в.-ПЕРВЫХ ДВУХ ТРЕТЕЙ XIX в. И НАЧАЛО КРИЗИСА БУРЖУАЗНОЙ ФИЛОСОФИИ
  8. 3. Начало Великой Отечественной войны, ее национально-освободительный характер.
  9. Создание национального государства
  10. За рамками национального государства
  11. Национальное государство, насилие и слежка
  12. От политической раздробленности к национальным государствам.
  13. Т е м а 7. ОБРАЗОВАНИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВ В ИТАЛИИ И ГЕРМАНИИ
  14. ШПЕНГЛЕР О ПРОБЛЕМЕ НАЦИЙ И НАЦИОНАЛЬНЫХ ГОСУДАРСТВ
  15. Кризис феодальной системы Начало становлениянациональных государств
  16. Национальное государство — что дальше?