Рефлексивная социальность в новых исторических координатах

Глобальный процесс все активнее ведет к изменению социальных структур, форм организации труда, восприятия действительности и познания. Контуры прежнего индустриального мира размываются, а сквозь них все очевиднее проступает иная социальность эпохи неолиберализма и/или «после либерализма» (И.
Валлерстайн). Терракты 11 сентября в Нью-Йорке заострили внимание исследователей на глобальном характере новой социальности, на кризисе неолиберализма и прямых угрозах самому модерну. Теракты предельно заострили проблему территории, или факт присутствия не-модерна на территории модерна. События 11 сентября потребовали уточнения таких понятий, как террор и война, экономическая глобализация и неолиберализм, государство и суверенитет225. Впервые стала очевидной уязвимость суверенитета государства, но не перед лицом рынка и «суверенитета потребителя» (К. Омае), а перед терроризмом, облачившимся в новые формы. Одновременно произошло осознание того факта, что терроризм и радикальный фундаментализм находятся уже не вне, а внутри обществ самого разного типа, будучи адаптированы к их плюралистической культуре на манер сетевых интеракций, создающих перманентную угрозу стабильности и безопасности граждан (об этом более обстоятельно написано в гл. 11). Американцы, пожалуй, последними из представителей классического модерна осознали, что «за скобки» риска больше не попадает и их оберегаемый двумя океанами континент: риск стал глобальным. До событий 11 сентября актуальной казалась возможность контроля за рисками, исходящими, прежде всего, от государств и из космического пространства, что в значительной мере определило политику США по выходу из системы ПРО и поставило множество политических проблем перед мировым сообществом. Однако после событий 11 сентября проблема создания национальной системы противоракетной обороны стала на порядок менее значимой в контексте новых возможностей «индивидуализации войны». Политика глобального доминирования была поставлена под сомнение, ибо ее провозглашение не сняло, а по многим параметрам даже обострило проблему рисков на мировом уровне. Террористические акты 11 сентября 2001 года продемонстрировали новые формы непредсказуемых угроз для общества «гарантированного выживания» и новые виды рисков для простых граждан, осознавших в одночасье свою социальную незащищенность и близость к остальному человечеству — «общности, объединенной коллективной судьбой» (У. Бек). В концепции общества риска У. Бека «после 11 сентября» все отчетливее стала подчеркиваться транснациональная угроза со стороны неправительственных организаций насилия, ставших неотъемлемым атрибутом современности — социума планетарного масштаба. Впервые, подчеркивает Бек, была нарушена государственная монополия на применение вооруженной силы, и общество столкнулось с радикальным злом, укорененным в модерне в качестве его оппонента, и в то же время архаически самоотверженным. «Террорист-самоубийца является полной и радикальной противоположностью по отношению к homo economicus. Он не имеет никаких экономических и моральных ограничителей, а потому служит носителем абсолютной жестокости. Его преступление и сам террорист-самоубийца в строгом смысле — единичны. Нельзя совершить самоубийственные террористические акты дважды, а государственной власти не нужно доказывать его преступление. В этой “единичности” синхронизируются преступление, добровольное признание в нем и самоликвидация»226. Вместе с тем «единичность» преступления с очевидностью фиктивна. За «единичностью» сокрыта «множественность», воодушевляемая психологическим неприятием ценностей как модерна, так и постмодерна, причем эта множественность достаточна активна, организована в сетевые сообщества и во многом противостоит уже не только и не столько государству, сколько непосредственно гражданскому обществу, ищущему новые формы самоорганизации. Изменяющееся пространство-время социального бытия выводит человека за пределы сложившейся некогда структуры индустриального мира в постиндустриализм и постмодернизм, в новое понимание процесса труда и ценностного измерения жизни. Одновременно следует признать, что новое понимание бытия укоренено в риске. Именно в риске пребывают и современный неолиберальный постиндустриализм, и постмодернизм. Изменение характера деятельности человека, системы ценностей требуют изменения устоявшихся институциональных структур, не отвечающих новым реалиям жизни: преобразование государства актуализирует перспективу не мирового господства, а субсидиарного управления с опорой на низовые подсистемы; образовательная система призывает не к линеарному мышлению, а к сетевому полилогу. Повсеместный кризис институтов власти и управления вызывает у человека ощущение надвигающегося «конца света». Мир последнего десятилетия разрушает недавние футурологические прогнозы и социальные стереотипы относительно общества всеобщего благоденствия, предвещая весьма драматический образ наступающего XXI века, в котором главенствующую роль начинают играть факторы неопределенности и риска, объективно связанные с назревшими переменами. «Единственная альтернатива мирового господства, — утверждает в одном из последних телевизионных интервью 36. Бжезинский, — это мировая анархия». Действительно, ощущения «конца реальности», панические страхи (от птичьего гриппа до неуверенности в завтрашнем дне) становятся неотъемлемыми атрибутами жизни. Кажется, что риск уже активно и всерьез противостоит традиционной власти, а неопределенность — управляемости. А раз так, то власть надо укреплять и расширять сферу ее влияния; надо передавать ей все больше и больше полномочий и делать ее ответственной за все и вся. Кажется, что речь должна идти об этакой всемирной службе МЧС, всемирной мобильной полиции, всемирном правительстве, охраняющих граждан планеты от хаоса и заботящихся о стабильности и порядке. Однако это не так. Более того, все как раз наоборот. И именно поэтому исследование общества риска становится столь актуальным и востребованным. Общество риска призывает граждан не верить больше во всесильного Левиафана и классический индустриализм во имя всеобщего самосохранения и гражданского мира. В обществе риска важно актуализировать не власть и мировое господство, а силу и авторитет самих граждан, людей, институтов гражданского общества, т. е. возможность институциональных союзов, ассоциаций, форумов, выборных органов, способных осуществлять мониторинг рисков, принятие решений по поводу рисков и контроль над ними. В сознании людей жила и живет потребность в определении меры социальной опасности и безопасности, в выработке социально-политических и технологических механизмов, адаптирующих человека к жизни в условиях неопределенности и к действиям в ситуациях риска. В обществе риска именно эту потребность и следует перевести в практический план действий. Общество должно мобилизовать свой внутренний ресурс, человеческую активность, формы взаимодействия и контроля, понимая, что время «иерархий» прошло, а пространство власти видоизменилось. На рубеже новых перемен, затронувших, наконец, и западный модерн, роль Левиафана принимает на себя не государство, а общество — глобальное гражданское общество. Общество риска рождается в силу исчерпанности индустриального модерна, в том числе важнейших его составляющих — классовых различий, ориентации на производительный труд и рост богатства. Вместо этого появляются всеобщая опасность, страх, неуверенность и всеобщее равенство в страхе и неуверенности. Богатство, власть и образование — три важнейшие составляющие элитарного неолиберального кредо, становятся все более уязвимыми. Объективное знание — базовый критерий модерна — недостижимо. Более того, знание фальсифицировано, заменено «клиповым сознанием», «штрих-пунктирным» восприятием действительности. Дифференциации на знающих и незнающих, власть предержащих и бесправных, богатых и неимущих создают предпосылки для разрыва социальной ткани общества, не способного к самоорганизующимся действиям. Особенно негативно проявляются эти тенденции на периферии модерна. «Мы видим картину общества, образованного множеством индивидов, включенных в рыночные отношения и обуреваемых страхом и неуверенностью. Тем самым мы совершенно неожиданно оказываемся перед лицом основной проблематики социологии, некогда вполне справедливо названной Толкотом Парсонсом «Гоббсовой проблемой». Гоббсова проблема — это вопрос о возможности социального порядка при взаимодействии множества изолированных своекорыстных индивидов»205, причем индивидов, одержимых страхом и паническими настроениями.
Именно к пониманию всеобщего страха, возникающего в результате «борьбы всех против всех» (Гоббс), ближе всего позиция Бека. Однако, полагает А. Филиппов, «эти угрозы для людей хотя и исходят, конечно, от людей же, их деятельности, ихтех- ники и индустрии, но, во-первых, не носят конкретного, направленного характера, ...и, во-вторых, это состояние страха и неопределенности образуется... поверх общества, его институтов и его норм»206. Современный мир открывает и еще одну возможность решения «Гоббсовой проблемы» — интерактивную коммуникацию и сетевую политическую культуру. Маятник модерна, раскачивающийся исторически между обществом и государством, изменяет свои координаты, начиная поиски нового равновесия между индивидом и обществом. Общество риска формируется как новая психологическая общность людей вне национально-государственных границ, которая нуждается не в традиционной политике, складывающейся в системе государственных и международных отношений, а в суб- и трансполитиках — новых наднациональных и локальных сетевых взаимодействиях институтов гражданского общества и непосредственных коммуникаций граждан. У. Бек призывает к демократической активности низовые структуры общества, пытаясь реанимировать известный принцип управления «сверху» на основе сигналов «снизу». В обществе риска происходит изменение социальных институтов и их функций, впервые заявляют о своих правах новые социальные акторы. Институциональная динамика становится наиболее мощным фактором развития, перераспределяет функции управления в ситуации, когда наиболее кардинальной трансформации подвергается государство, испытывающее острый кризис суверенитета и представительной демократии. Суверенитет государства не является более гарантом защищенности от риска; общество все менее уповает на социальные институты, теряющие свою былую легитимность и статус. Риск в современном мире есть атрибут самого общества как политического организма. Поэтому и ответ на риск надо искать в обществе. В обществе риска риски по большей части являются социально мотивированными и социально конструируемыми и происходят по причине крушения традиционных административных начал и базовой рациональности. Социальные институты (пост)индустриального общества с середины XX века подошли к исторически беспрецедентной возможности уничтожения жизни на земле с помощью неадекватных решений, в том числе и в высших эшелонах власти. Психологические исследования «огруппле- ния мышления» показали не только стратегическую уязвимость властных решений, например в военных конфликтах, но и их определенную провокационность для последующей эскалации риска. Очевидно, что существующие институты власти явно не поспевают за технологиями и обнаруживают все меньшую компетентность на уровне управления. Постиндустриальное общество, ориентированное на заботу о безопасности и здоровье людей, сталкивается все чаще с парадоксальной ситуацией , которая характеризуется смесью высокого уровня безопасности, основанного на безупречности техно-бюрократических норм и контроля, и одновременно продолжающегося распространения исторически новых видов опасности, выходящих из-под контроля технологически «безупречных служб». Это противоречие носит не столько технический, сколько социальный, политический и даже психологический характер. И затрагивает оно самые разные сферы деятельности, некогда подконтрольные государствам и международным институтам. Помимо институциональной проблемы, столь же системный характер носит технологическое воздействие человека на природу. В настоящее время воздействия человека на окружающую среду уже не гасятся и не поглощаются ею, а практически немедленно возвращаются человеку в виде соответствующих природных реакций. «Экологический демпфер» исчерпан: человечество стало столь большим, что масштаб его влияния на природу практически совпал с масштабами самой природы207. По сути, этот масштаб также не соизмерим с частными интересами и экономическими потребностями отдельных государств. Поэтому такие организации как, например, «Гринпис» переместились в межгосударственные пространства. В последней четверти XX века скорость развития технологий стала превышать скорость осознания человеческим обществом причин и особенно последствий этого развития208. Тот факт, что практически все социальные и политические процессы отстают от стремительно разворачивающихся экономических и технологических преобразований (зачастую, кстати, подчиненных сугубо национальным или региональным интересам), существенно снижает качество принимаемых решений на высших уровнях власти. Принципы транснациональной политики в настоящее время не выработаны, а ее структурная организация не отвечает транснациональному уровню экономики и экологических угроз. Переход к обществу риска означает перемещение центра тяжести от традиционных политических институтов к индивидуально-демократическим. Проблема кризиса представительной демократии, задействованной исторически на реализацию властных полномочий внутри государства и под эгидой государственного суверенитета, вызывает к жизни многообразные формы «участвующей» демократии, «рецептивного администрирования», способствующие активизации самодеятельности индивида. В условиях риска и кризиса традиционных институциональных структур общество должно самоорганизовываться на принципах индивидуальной ответственности, органически сопряженных с автономией и свободой индивида как общественного и политического существа. Современная политическая власть, занятая преимущественно спасением своего статуса и связанных с ним материальных благ и полномочий, не осознает (или делает вид, что не осознает) масштаб современных рисков и их социальное начало. Она стремится использовать существующую научную и обыденную перцепции рисков в своих интересах. Политические системы функционируют все чаще во вред и вопреки интересам общества и индивида, заставляя последнего подчиняться ценностям главенствующего большинства и ограничивать свою свободу рамками национального государства. Определение рисков, их выявление, а также управление рисками перелагается обычно на «компетентные органы» и имплантируется в общественное сознание через деятельность СМИ. Власть не несет ответственности за социальную конструированность рисков и не допускает население к обсуждению проблем, представляющих для общества (общественности) определенную угрозу. Между тем аварии, катастрофы, опасения населения за возможность их повторения могут привести к крушению всю систему уверенности общества в собственной безопасности и стать факторами мощной политической конъюнктуры и острейшей борьбы за власть. Взрыв общественной активности в социально-политическом пространстве в ответ на риск может стать объектом политической спекуляции и искажения в зависимости от целей и противоречивых интересов субъектов власти. Манипуляция рисками является одновременно манипуляцией общественным сознанием в интересах властвующих структур. Потенциальная масштабность рисков и эффекты их воздействия указывают на то, что современное демократическое общество не может позволить себе делегировать всю власть по принятию любых решений о рисках, их последствиях только определенным властным структурам или компетентным органам. Общество должно занять более активную позицию в этих процессах через эффективное разделение властей, требование подлинной свободы СМИ, соблюдение гражданских прав и развитие социально-политического участия населения в политическом процессе. Политика по выявлению риска, определению степени его опасности и устранению риска должна быть социально контролируемой и социально направленной. Новая политическая система обязана выработать глобальное видение риска. Такая система, опирающаяся на активное гражданство, может стать залогом становления подлинного «демократического постмодернизма». Глобальное общество людей представляется сегодня как общество вероятностное, не строго прогнозируемое и контролируемое, характеризующееся высоким уровнем неопределенности. Современные западные исследователи (У. Бек, Э. Гидденс, Р. Кеохейн, Я.А. Шольт и др.), исследуя развитие демократических институтов, все активнее привлекают внимание общественности к эволюции демократии и к активному участию в этом процессе граждан, формирующих посредством своей коммуникации не только публичные сферы, институты, но и человеческие эмоции, воображение, восприятие, т. е. то системное видение проблемы, которое может стать залогом ее преодоления.
<< | >>
Источник: П. К. Гречко, Е. М. Курмелева. Социальное: истоки, структурные профили, современные вызовы. 2009

Еще по теме Рефлексивная социальность в новых исторических координатах:

  1. Спектакль: социально-исторические координаты
  2. Исторические и методологические координаты типов социальности
  3. 2.13. Исторический нигилизм «новых философов»
  4. 3.5. Рефлексивно-перцептивные способности учителя к проектированию ситуаций межличностного взаимодействия, способствующих гуманизации социально-образовательной среды
  5. § 1. Поиск новых направлений социально-экономической политики. Россия на пути капиталистического развития
  6. 3. Социальная философия в поисках новых Проектов развития а) теории модернизации и трансформации общества
  7.              Система координат
  8. Понятие о системах координат, используемых в геодезии
  9. 3.6. Рефлексивно-инновационные технологии
  10. Разговоры и рефлексивность
  11. а) ГРАНИЦЫ РЕФЛЕКСИВНОЙ ФИЛОСОФИИ
  12. § 5. Историческое развитие социальных общностей
  13. Общественное и человеческое в координатах ! информационно-коммуникативного
  14. СОЦИАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ
  15. Социальная философия о характере исторического процесса