<<
>>

§3. Использование жеста в системе образования и политической власти

Мы показали в предыдущем параграфе, что социальная жизнь предполагает наличие сценариев жестов. Эти сценарии могут не осознаваться членами социума, но они исполняются. Не исполнение этих сценариев приводит к исключению из социума.
Эти сценарии возникают не произвольным путём, они связаны с теми представлениями, ценностями, идеями и традициями, которыми живёт социум. К примеру, связь техник тела с представлениями о том, каким должен быть «новый» человек, пролетарий, воспитанный на коммунистических идеалах, исследуется в монографии Оксаны Булгаковой «Фабрика жестов». Жесты людей проистекают из идей, господствующих в социуме. Эти идеи, ценности, идеалы экстериоризуются, воплощают себя в жестах. Это естественный процесс воплощения представлений, которые разделяются членами социума, на всех процессах социальной жизни. В социальной феноменологии есть идея о том, что общество создаётся и держится теми представлениями о нём, которые разделяют его члены. Общество - это прежде всего мысль о нём. Это некое мысленное образование, которое распадается тогда, когда его члены перестают верить в его существование: «Социальный мир это не только мир конституированный, но конституированный особым образом, именно - конституированный смыслами. ... Социальный мир как бы прекращает свое существование, если ему отказано в человеческом признании. Вне человеческого признания социальная реальность не обладает свойством существования. Общество реально потому и постольку, поскольку члены общества признают его реальным, относятся к нему как к реальности, определяют его как реальность»221 222. Представления, которые разделяют члены социума и которые делают возможным само существование этого социума, не всегда выражаются явным образом в языке. Более того, члены общества даже могут следовать им, не вполне их осознавая: «Нужно учитывать, что не всякая интерпретация дает жизнь социальности, а такая, которая возникает спонтанно, которая обыденна, даже рутинна и настолько очевидна для самих участников социальной реальности, что они даже не ведают, что так интерпретируют свою жизнь. Социологи-феноменологи говорят о существовании некоторые «фоновых» ожиданий, невыполнимость которых кажется просто невозможной» . Однако, даже если эти представления не вполне осознаются членами социума, они всё равно управляют социальной жизнью, экстериоризуются, воплощаются в социальных отношениях, ситуациях, институциях, в языке и т.д. К примеру, по мысли Барта, письмо - это «опредметившаяся в языке идеологическая сетка, которую та или иная группа, класс, социальный институт, и т. п. помещает между индивидом и действительностью, понуждая его думать в определенных категориях, замечать и оценивать лишь те аспекты действительности, которые эта сетка признает в качестве значимых»223. Аналогичным образом эти представления экстериоризуются в жестах, в телесном поведении людей. К примеру, Элиас в «Процессе цивилизации» показал, как менталитет, ценности социума формируют определённый язык жестов, который меняется вместе с изменением этих ценностей.
Ещё один пример можно найти в статье Виллема Фрихофа «Поцелуй сакральный и мирской», где проводится параллель между представлениями, которые лежат в основе социальной жизни, и жестом поцелуя: «. после многих веков преследования поцелуй, как приветствие при случайной встрече, возвращается в быт Северной Европы. Культ дружеского и неформального общения свидетельствует о том, что мы вступаем в новую, более демократическую, эру жеста»224 225. Возможность коммуникации и возможность функционирования социума зиждется на предсказуемости, повторяемости, схожести наших жестов. Применительно к жестам тоже есть «фоновые» ожидания, приведение в действительность которых обеспечивает стабильную социальную жизнь. Таким образом, теоретической базой для данной диссертации является положение социальной феноменологии о том, что общество конституируется нашими представлениями, которые экстериоризуются в социальной жизни: в языке, социальных отношениях, институтах и, в частности, в жестах. С другой стороны, наша работа сближается с таким направлением социологии, как символический интеракционизм. Представители этого направления считают, что общество представляет собой взаимодействие людей через символы. При этом самыми первыми, наиболее близкими к человеку символами, являются жесты. Родоначальник символического интеракционизма Дж. Мид так же, как его ученик, И. Гофман, полагал, что именно на основании жестов строится коммуникация людей, и, тем самым, вся социальная жизнь. Однако жесты не только выражают ценности и представления, принятые в данном обществе, но также сами создают эти ценности и представления. Лингвистический поворот в философии XX века показал, что мы являемся существами не столько говорящими, сколько говоримыми языком . С этой точки зрения язык является системой, элементы и правила функционирования которой предзаданы, даже несмотря на то, что они постепенно развиваются и меняются. Индивид, рождённый в социуме, говорящем на определённом языке, подключается к этой системе языка, которая формирует его мышление. Язык учит его не только говорить, но и мыслить определённым образом - тем, который зафиксирован в структуре языка, в правилах его грамматики, в его лексическом богатстве. При этом сам субъект языка может не догадываться о предзаданности его мышления структурами языка. Тот же тезис мы можем переосмыслить применительно к жесту: мы являемся существами не столько исполняющими жесты, сколько исполнимыми ими. В самом деле, любое общество имеет определённый язык жестов: техники тела, символические жесты, сценарии жестового поведения для той или иной ситуации. Этот язык жестов предзадан для каждого отдельного члена общества. Тело осваивается этим языком, социализируется, в него входят принятые жесты, а вместе с ними - тот способ мышления, которые характерен для данного социума и который экстериоризован в этих жестах. Тело формируется этими жестами, они входят в его плоть и становятся своими, неотделимыми, а вслед за этим ценности и представления, которые выражаются в этих жестах, проникают в сознание человека. Яркий пример находим в «Повести о Сонечке» Цветаевой, где актёр-студиец, обучающийся хорошим манерам у бывшего аристократа Стаховича, говорит об этих уроках: «И я уже много понял, Марина Ивановна, и скажу, что это меньше всего - форма, и больше всего - суть. Стахович нас учит быть. Это - уроки бытия. Ибо - простите за грубый пример - нельзя, так поклонившись, заехать друг другу в физиономию - и даже этих слов сказать нельзя, и даже их подумать нельзя, а если их - 1 подумать нельзя - я уже другой человек, поклон этот у меня уже внутри» . Усвоение через жесты ценностей и представлений, характерных для социума, широко используется в воспитательном процессе. Подчиняя импульсивное и непослушное тело ребёнка, формируя из него социально приемлемый жест, воспитатель одновременно направляет и его сознание, подсказывает верный, основанный на ценностях данного общества, ход мышления о себе, обществе и других. Если в одних обществах (индустриальных, постиндустриальных) воспитательный процесс предполагает освоение жестов послушания, двигательной пассивности, аккуратности, которые сформируют в ребёнке качества, необходимые ему как будущему работнику, то в других («архаических») детей обучают физической ловкости, выносливости, силе, концентрации, которые воспитают в нём уверенность в себе и помогут выжить. Так, в средних школах многих стран детей приучают к ограничению движения, к стандартным позам во время сидения, к правильным техникам бега, ходьбы, к ношению школьной формы, благодаря чему прививается терпение, выносливость, опыт подчинения: «...с помощью формы (имеется в виду школьная форма - Е.Ш.) можно изменять привычки и создавать новую личность, лучше приспособленную к учебной и социальной деятельности» . 226 227 Анализируя техники тела периода детства в архаических племенах, Мосс заметил, что большая, по сравнению с европейскими обществами, доступность для младенцев свободных движений, соприкосновений с матерью, приводит в итоге к совершенно иному способу общения с ней: «История ношения детей очень важна. Ребёнок, которого мать носит непосредственно на себе в течение двух или трёх лет, совершенно иначе относится к своей матери, чем ребёнок, которого не носят; у него совершенно иной контакт со своей матерью, чем у нашего ребёнка»1. В дворянских семьях России XIX - начала XX века огромное значение придавали телесной деятельности детей, воспитанию в них хороших манер. Целью этого было не простое придание внешнего лоска для того, чтобы ребёнок впоследствии вошёл в «высший свет», но воспитание в личности таких качеств, как выносливость, терпение, скромность, способность переносить неприятности: «Светская муштровка должна была до известной степени сделать детей одинаковыми, подавить чрезмерные проявления индивидуальности и «естественности», подогнать под довольно строгий поведенческий шаблон, и вследствие такой подгонки самым главным в воспитании считалось противодействие «упрямству» и «строптивости» детей, причём с самого раннего возраста»2. В описаниях хороших манер, прививаемых ребёнку, внешние характеристики перемежаются с личностными качествами: «С утра ребёнок должен быть полностью одет, умыт, причёсан, должен держаться прямо, смотреть весело, хотя бы на душе было и грустно, относиться ко всем со вниманием, строго держаться общественных приличий и быть готовым всё к новым и новым замечаниям»3. После революции 1917 года способом обучения крестьян и рабочих «хорошим манерам», тому, как должно себя держать и какие жесты исполнять, становится кино. И первое, что бросается в глаза в послереволюционных фильмах - это выпрямление спины. В отличие от кинофильмов, снятых в дореволюционное время, где прямая спина - это характеристика аристократа, а люди низших сословий, занятые тяжёлым физическим трудом, ходят и работают согбенными, в новых фильмах пролетариат и крестьяне держат спину ровно, а голову не убирают в плечи. Через этот визуальный образ пролетария-победителя предполагалось воспитать соответствующие жесты в реальных людях, а через них - осознание собственного достоинства, чувство превосходства над представителями бывшей аристократии и т.д.228 Заметим, что сами выражения «держать осанку», «расправить плечи», «поднять голову», называя жесты, предполагают именно определённые ценности, способ отношения к ситуации и к себе. То есть сам язык хранит в себе указание на то, что исполняемые жесты не просто связаны с ценностями, но приводят эти ценности в жизнь, поддерживают их значимость. По этому поводу интересное замечание приводится в автобиографической книге О.В. Волкова про жизнь бывших дворян в соловецких лагерях: «В погожий летний день тут настоящее светское гулянье: прохаживаются и сидят люди с отличными манерами. Они учтиво друг с другом раскланиваются, благовоспитанно разговаривают вполголоса, нередко вставляя французские слова. Если случится пройти тут даме из женбарака, знакомые очень изысканно целуют ей руку. У большинства этих светских людей вид потрепанный и болезненный, на них одежда, обтершаяся на тюремных нарах, но держатся они чопорно и даже надменно. Это - защитная реакция упраздненных, попытка как-то удержаться на краю засасывающей лагерной трясины, предохранить что-то свое от размывания мутной волной обстановки, прививающей подлую рабскую психологию. Хлипкая внешняя преграда...»229. Жесты, таким образом, играют огромную роль в коммуникации не просто как отдельные акты, передающие сообщения от одного участника коммуникации к другому, но как способ создания определённого дискурса коммуникации, пространства ценностей. Исполняя жесты, индивид легитимизирует ценности и представления, которые в них экстериоризованы. Об этом замечательно написано в «1984» Оруэлла на примере жеста главной героини: «Она смотрела на него несколько мгновений, потом взялась за молнию. Да! Это было почти как во сне. Почти так же быстро, как там, она сорвала с себя одежду и отшвырнула великолепным жестом, будто зачеркнувшим целую цивилизацию»230. Её жест будто зачеркнул целую цивилизацию, так как не вписывался в строгие представления о скованном и апатичном поведении, которое предписывалось людям в обществе, членом которого были герои. Жесты не только передают конкретную информацию, которая в невербальной семиотике могла бы быть названа «значением» жеста, они задают «тон» общения, указывают на то, как себя осознаёт индивид, исполняющий жест, как он осознаёт того, на кого направлен этот жест, какими руководствуется представлениями о коммуникации и т.д. Тем самым жесты задают правила игры, по отношению к которым другой вынужден самоопределяться. Наши жесты меняются в зависимости от того, с кем мы общаемся. С одной стороны, это происходит непроизвольно и бессознательно: в физиологии известно такое явление, как эффект Карпентера, когда при наблюдении движения или мимики другого у наблюдателя происходит слабое сокращение мускулов, участвующих в движении наблюдаемого. С другой стороны, жесты того, с кем мы общаемся, детерминируют наше отношение к нему и стиль общения. И это играет огромную роль в педагогике: взрослые могут с помощью своих жестов и жестов, направленных на детей, формировать в них определённое отношение к себе и к другим. На то, как сильно связан жест с выражаемым в нём ценностями, указывает выражение «совершить/сделать жест». «Совершить/сделать жест» - это привести в жизнь определённые ценности: «совершить благородный жест», «сделать жест отречения» и т.д. Мы уже показали, что жест является механизмом идентификации, и на примере возрастной, гендерной и профессиональной идентификации рассмотрели, как этот механизм работает. Теперь хотелось бы обратить внимание на то, что жест детерминирует самоидентификацию индивида, особенно в отношении статусных групп. Для многих статусных групп, классов, сословий жест - это важнейших механизм демаркации, отделения своих от чужих. Попасть в эти группы возможно только при условии освоения соответствующих жестов, что само по себе практически невозможно при изначальной дистанцированности от них. Жесты, характерные для группы, должны стать плотью, органичными для индивида, включённого в неё, а это возможно лишь тогда, когда сам процесс воспитания, социализации происходит внутри этой группы. Неслучайно в те периоды, когда происходит ужесточение границ между различными сословиями, жест оказывается в центре внимания, культивируется и ритуализируется. Так, Мария Богуцка в статье «Жест, ритуал и социальный порядок в Польше XVI-XVII веков» обращает внимание на рост значимости жеста в быту польской шляхты в период, когда она теряла своё экономическое и политическое могущество, захваченное магнатами. Дворяне пытались сохранить своё привилегированное положение именно с помощью жестов, манер поведения: «Исполненное степенности и благородства поведение защищало дворянство от размывания и проникновения в его среду представителей низших сословий, укрепляло самоуважение и престиж этой социальной группы часто более эффективно, чем юридические нормы. Роскошь, блеск и респектабельность неизбежно должны были присутствовать не только в одежде или убранстве помещений, но также и в манерах шляхты. Ритуализованные жесты воспроизводились почти с сакрализованной последовательностью»231. Эту же позицию разделяет и Жан-Клод Шмитт, который связывает развитие в ХП-ХШ веках на Западе литературы «хороших манер» с нараставшим расслоением общества, когда каждая социальная группа стремилась отделить себя от других232. Поскольку владение определёнными жестами, техниками тела - это необходимое условие вхождения в статусную группу, то для того, чтобы самому почувствовать себя её членом, осуществить процесс самоидентификации, нужно уметь исполнять эти жесты. Так, в России Х1Х века аристократом мог чувствовать себя лишь тот, кто освоил техники фехтования, верховой езды и исполнения бальных танцев233 234. Наши жесты влияют на наше уважение к себе, оценку себя в качестве социальной личности, персоны: «... на нём новенькое серое пальтецо, и он ещё не может равнодушно надевать его. Равнодушие придёт разве только ещё через неделю, а теперь он поминутно смотрит себе на обшлага, на лацканы и вообще на всего себя в зеркало и чувствует к себе особенное 4 уважение» О способности тела влиять через свои жесты на внутренний мир индивида, на его отношение к себе, прекрасно знали во все времена высшие сословия. Они придавали огромное значение воспитанию хороших манер не только потому, что последние утверждали высокий статус в социальной иерархии, но и потому, что были способом обрести уважение к самим себе и сохранить чувство собственного достоинства. Наше размышление о том, что жесты конституируют способ мышления, коррелирует с установкой в современной философии, согласно которой дихотомия тела и сознания есть тупиковый путь размышления о них. Предложенный Декартом психофизический дуализм, представление о совершенном различии тела и мышления, об их не зависимом друг от друга существовании, не раз подвергался критике. Начиная с XIX века философия, в пику предыдущей традиции, основывающейся на рационализме и считающей разум универсальной характеристикой, выдвигает на первый план тело как индивидуальную сущность человека: «существенно: исходить из тела и пользоваться им как путеводной нитью»235, так как «феномен тела есть более богатый, отчетливый, осязаемый феномен, методически подлежащий выдвижению на первое место, без какого-либо предрешения его последующего смысла»236. В XX веке в экзистенциальной феноменологии (Сартр, Марсель, Мерло-Понти) появляются понятия живого тела и телесности, которые снимают дуализм объекта и субъекта, души и тела. Тело понимается ими как самоуправляемая система, как мыслящее и действующее, как то, что не может быть сведено к объекту, управляемому извне. Тело не отделяется от мышления, а становится способом мышления, представления мира: «... феноменальное тело является у Мерло-Понти всеобщим способом обладания миром. Только благодаря феноменальному телу и его непрерывному диалогу с миром мы воспринимаем, переживаем и постигаем вещи, природу и поведение другого человека как культурные объекты, тело же выступает основой языка и истории как интерсубъективных феноменов»237. В современной эпистемологии развивается телесно-ориентированный подход, который исследует влияние тела на наши представления о мире: «Тело - часть мира, и не столько физического, сколько культурно-исторического, оно всегда в контексте мира, вмонтировано в него и одновременно создает его»238. Немецкий философ Д. Кампер ввел понятие «мышление тела», которое означает, что тело не только имеет сознание, оно само является сознанием, особым типом мышления, в котором происходит конструирование мира и себя в мире. Тело - это неотчуждаемый первый медиум между индивидом и средой, благодаря которому индивид включается в культурноисторические процессы, воспроизводит их, поддерживает культурные ценности и создает новые. Таким образом, в современной философии актуальны представления о том, что тело задаёт нам систему мышления, и поэтому идея о способности жеста к конституированию мышления, к созиданию ценностей и представлений, оказывается уместной и вписывающейся в современные концепции тела. Итак, жесты конституируют наше мышление, являются способом усвоения социальных ценностей и представлений, и потому имеют огромное значение в процессе социализации. Индивид исполняет жесты миметически: наблюдает у других людей, воспроизводит в конкретных ситуациях, а затем «привыкает» к ним, эти жесты становятся чем-то естественным для тела. Важно отметить, что этот процесс обычно не достигает уровня сознания. Таким образом, усвоение соответствующих ценностей и представлений тоже происходит, во многом, на подсознательном уровне. Они «вписываются» в тела людей, воспроизводятся ими, и тем самым получают подтверждение своей действенности и значимости: «Институции часто предоставляют типы жестов, возникшие в их рамках и шлифовавшиеся на протяжении длительного времени, в них представители институций выражают социальные притязания институций. Употребляя «предоставленные» жесты, репрезентанты этих институций встраиваются в традицию институции и её социальных запросов»239. Социальная значимость жестов определяется во многом именно их способностью воздействовать на подсознательном уровне. Жесты - это способ освоить социальные ценности и представления через «мышление тела». Во многих случаях рациональное усвоение этих ценностей и представлений, достигаемое через вербальное проговаривание и анализ, неэффективно. Через мимесис жестов, напротив, знание об этих ценностях становится «своим», неотделимым от индивида и его тела: «Жесты - это выражение и представление практического знания, связанного с телом. Его невозможно приобрести с помощью анализа, языка или мышления. Для его приобретения нужен скорее мимесис»240. Это ещё раз подтверждает огромное значение жестов в педагогике, так как через те жесты, которые видят дети, а также через те, исполнения которых от них требуют, в их сознания намного глубже проникают представления о нормах поведения, об отношении к себе и к другим, чем через вербальную передачу этих представлений. Жесты - это не просто выражение эмоционального состояния, и даже не просто экстериоризация представлений и способа мышления, принятого в социуме, но также способ конституирования этого способа мышления. Мы здесь вовсе не имеем в виду того, что жесты детерминируют сознание людей. Такая абсолютизация их значения для конституирования социальных представлений была бы очевидно неверной. Однако их участие в конституировании способа мышления существенно, и оно тем более значимо и требует обнаружения, что происходит чаще всего неосознанно. Таким образом, жесты не просто регламентируются социумом, но сами конституируют мышление людей, а через это конституируют социальную жизнь, задают её правила. Вслед за пониманием жеста, предложенным Дж. Мидом, можно сказать, что жесты - это основа приспособления людей друг к другу, они прочитываются как символы, как сигналы того, как «исполнитель жеста будет вести себя дальше»241, а потому создают своеобразный стиль коммуникации и пространство ценностей. В конечном счёте, жесты существенно влияют на наши представления о социальной реальности, и потому на саму социальную реальность. Жесты можно рассмотреть как своеобразный язык, который, по аналогии с вербальным языком, «говорит нами», создаёт нас, наши отношения в межличностной и других видах коммуникации и тем самым всю социальную жизнь. Жест как инструмент политической власти Мы видели, что жест является способом конституирования мышления людей, способом усвоения ценностей и представлений. Это свойство жеста делает его важным инструментом в установлении и поддержании власти. Мы говорим здесь как о власти одной социальной общности над другой, так и о власти политической. Та же педагогика, в которой, как мы показали, распространено использование жеста для формирования «нужного» мышления, является проявлением власти одной социальной общности - взрослых, прошедших процесс социализации, над другими - теми, кому предстоит стать членом социума. Любой социум имеет свою, характерную для него манеру движения, свой язык жестов, стиль телесной деятельности. В разные исторические периоды и в разных странах люди двигаются по-разному. Воспроизвести манеру жестов, принятых в другом социуме, крайне трудно, так как в наше тело прочно вошёл язык жестов, характерный для нашего социума, перенять же чужой язык жестов до конца невозможно. На жесты влияют многие факторы: анатомические особенности тел, менталитет, ценности, традиции, и среди прочих - тип политической власти. Тип политической власти предполагает определённую манеру движения, специфические жесты людей - как властителей, так и подчинённых. Показательна в этом отношении разница между жестами и способом власти влиять на эти жесты в таких двух государствах, как Древняя Греция и нацистская Германия. Одной из существенных черт социальной жизни Германии эпохи национал- социализма было частое проведение рабочих маршей и военных парадов. Они настолько характерны и существенны для национал-социализма, что до сих пор официально запрещены в современной Германии, так как нераздельно связаны в сознании людей со временем правления Гитлера. Проведение военных маршей и парадов - это отличный способ тренировки тел подчинённых: они требуют выправки, силовой подготовки, напряжённости и собранности тела, его готовности выполнять конкретные приказы. Это формирование послушного тела и одновременно милитаризация его. Тело марширующего уподобляется точно работающему механизму, обнаруживающему свою мощь перед тем, как она будет направлена на то дело, ради которого воспитывалась. Кроме того, тела марширующих становятся частью единой гигантской машины, все составляющие которой подобны друг другу и являются друг для друга опорой и границей. Маршируя внутри колонны, невозможно ни покинуть её, ни игнорировать ритм и движения окружающих. И в то время, пока участник парада или марша через «вписанность» своего тела в марширующую колонну начинает осознавать себя маленькой частью отлаженного механизма, зрители переживают восторг и благоговейных страх перед слаженностью и силой армии. Военные парады призваны демонстрировать военную мощь нации и тем самым усиливать её волю и веру в себя, а также вызывать страх и осторожное отношение со стороны других наций. Неслучайно идеологические парады распространены, по большей части, в странах тоталитарного режима: в Иране, Китае, Северной Корее, в прошлом - в странах социалистического блока. Марши воспитывают в людях особые отношения со своим телом: тело проходит дрессировку, становится сильным, сноровистым, послушным, но при этом имеет чёткий диапазон возможных жестов. Марширующее тело не свободно, напротив, оно полностью детерминировано во всех своих жестах, подчинено принятой манере движения. Это сказывается и на сознании людей: человек, зажатый в своём теле, не способный свободно двигаться, не может чувствовать себя свободным, быть независимым в своих мыслях и действиях. И совершенно иная картина предстаёт нам, когда мы рассматриваем жесты древних греков. Для них было обязательным танцевальное образование: «Танцевали в Греции все - сверху донизу, от крестьянина до Сократа. И все сколько-нибудь образованные люди танцевали грамотно, так как танцы не только входили в число обязательных дисциплин, но им охотно продолжали обучаться и взрослые люди»242. Танец и маршировка в строю - два едва ли не противоположных способа воспитания жеста. Если последняя, хотя и предполагает сильное сноровистое тело, оставляет его зажатым, подготовленным к исполнению строго ограниченного репертуара жестов, то танец, напротив, освобождает тело, увеличивает возможный диапазон жестов, стилей движения. Хореографическая подготовка тем и отличается от занятий спортом и физической культурой, что должна, наряду с физическими характеристиками тела - гибкостью, растяжкой, силой, координацией - развивать выразительные возможности тела, освобождать его от зажимов, подготавливать для восприятия самой различной пластики. Тело, способное к танцу, свободно и открыто миру: «Будучи формой участия в культуре и одним из способов её создания, танец всё же, прежде всего, служит личному самоосвобождению. В движении мы создаём себя: мы танцуем, чтобы убедиться в нашей телесной свободе. Освобождённые от всего практического и утилитарного, мы испытываем в танце полное раскрепощение и способны прочувствовать свою волю в чистом виде. Мы движемся ради движения и танцуем ради танца»243. Свобода движения в танце изгоняет страх, подавленность, приносит радость и веру в себя, поэтому танцующий человек - это человек свободный. В этом отношении танец сходен с игрой: «Танец есть сама игра, более того, представляет собой одну из самых чистых и совершенных форм игры»244. Целью танца, как и игры, является он сам и ничего более: он принципиально не утилитарен, и потому существует лишь ради наслаждения и радости. Танец формирует свободную личность, и потому государство, воспитывающее граждан через танец, не может быть тоталитарным. Оно должно ценить их индивидуальность, быть заинтересованным в развитии их талантов и личностных особенностей на благо всего общества. Однако в Древней Греции танец, так же, как в нацистской Германии - военные парады и марши, служил способом политического влияния на жесты и через них - на социальный характер граждан. Такое использование танца находилось в рамках свойственного Древней 1реции представления о воздействии мелоса на этос. Так, Герцман пишет, что Дамон Афинский - выдающийся музыкальный педагог, у которого учился музыке Сократ, «особенно большое значение ... придавал воздействию музыки и танцевального искусства на формирование характера»245. Занятия танцами в античности служили тому, чтобы через воспитание гармоничного, эстетически совершенного жеста исключить те телодвижения, которые связаны с низменностью духа. Так через танец тела граждан формировались в общественно-приемлемые жесты, а через это происходило формирование гражданского этоса. Весьма показательно содержание античных танцев: они изображали состояния и страсти души, их цель, пользуясь выражением Лукиана, - «показать людские нравы и страсти»246. Даже само зрелище пляски, не говоря об исполнении её, рассматривалось как сильнейшее педагогическое средство: «Такое зрелище настоящим образом совершенствует душу, вызывая в ней благородные чувства»247. Греческий танец педагогичен, но вовсе не эротичен: «Как отмечает Курт Сакс, в греческих танцах довольно мало внимания уделяется движениям таза, а упор делается на общую красоту и пластичность человеческого тела, тогда как танцы варварских народов характеризуются сексуальными элементами, особенно в области тазобедренных движений. ... В античном мире Эллада настолько противостояла Анатолии («Востоку»), что восточная куртуазная манера эротизации танца вызывала гражданское отвращение. ... позы и движения (в Элладе — Е.Ш.) должны быть красивы и возвышенны, а публичная пляска должна приводить общество к согласию («гармонии»)»248. То, что танец в Древней Греции служил способом политического воспитания граждан, вовсе не противоречит тому, что танец освобождает тело и через это - приносит радость, избавление от страха и внутреннюю свободу. Дело в том, что полисная демократия основывалась именно на таких свойствах гражданского этоса, как внутренняя свобода, способность проявлять волю, принимать решения и нести за них ответственность, способность создавать гармоничный союз с другими людьми (для чего также требуется внутренняя свобода и самообладание). Танец же, наряду с тем, что дарит внутреннюю свободу, способен направить её в сторону формирования этих важных для гражданина качеств, равно как и благородства, мужества, силы духа. Внутренне свободный человек может позволить себе танцевать. Так же и сильный, свободный народ черпает в танце радость, которая является для него источником силы. Мольеру приписывают хорошее высказывание по этому поводу: «Все болезни человечества и все политические ошибки и неудачи возникли только из неумения танцевать». Сильные духом народы хранят свою танцевальную традицию даже в условиях внешнего насилия и тягот жизни, потому что она даёт те самые жизненные силы, энергию, бодрость, которые помогают ему существовать как народу. Марши и парады в этом отношении - не очень хороший признак, указывающий на то, что сила духа и личность подавлены идеологией, и масса людей сильна лишь за счёт внешнего «двигателя», сильной организации, но лишена способности самоопределяться. На примере обществ Древней Греции и нацистской Германии мы показали, что политическая власть с помощью педагогики жестов вписывает в тела и сознания граждан соответствующие ей представления. Тому, как власть инвеструет себя в тела людей, посвящена работа Фуко «Надзирать и наказывать». Фуко показывает, что тело любом обществе неизбежно проходит через дисциплины послушания, манипуляции, формирования, благодаря которым специфические жесты, в которых власть выражает свои претензии, проникают в тело, становятся естественными, привычными и повторяются автоматически. Начиная с классической эпохи власть уделяет особое внимание дисциплине тела. Стратегия дисциплинирования тела осознаётся как очень эффективная и в экономическом, и в политическом смысле. В экономическом, так как с помощью дисциплины тела достигается наибольшая производительность, силы и способности тела используются максимально полно. В политическом, так как эта стратегия позволяет осуществлять проникновение власти на мельчайшие уровни: в повседневность, быт, производство, обучение, - на которых власть упрочивает себя и надзирает за людьми, оставаясь при этом незамеченной. Такое воздействие на мельчайшем уровне Фуко называет «микрофизикой» власти (или «клеточной» властью). Микрофизика власти «позволяет дисциплинарной власти быть одновременно чрезвычайно нескромной, поскольку она повсюду и всегда начеку, поскольку в силу самого своего принципа она не оставляет ни малейшей теневой зоны и постоянно надзирает за теми самыми индивидами, на которых возложена функция надзора, - и крайне «скромной», поскольку она действует постоянно и главным образом безмолвно»249. Фуко приводит огромное количество примеров дисциплины тела, анализируя которые, показывает, что власть стремится к децентрализации, к равномерному «растеканию» по телу общества: «Этот аппарат (контроля - Е.Ш.) должен быть сопротяженным со всем телом общества, и не только в крайних пределах, которые он соединяет, но и в мельчайших деталях, ответственность за которые он на себя берет. Полицейская власть должна распространяться «на все», однако это «все» - пыль событий, действий, поведения, мнений - «все, что происходит», ... те «вещи, кои всякий час случиться могут», те «мелочи», о которых говорила Екатерина II в Великом наказе»250 251, а также к автоматизации, к естественному воспроизводству самой себя: «поддерживает себя собственными механизмами» . Власть уже не нуждается в использовании силы и насилия, которые и экономически дороги, и политически невыгодны, так как провоцируют недоверие людей и их противопоставление себя власти. И что для нас особенно важно, власть с помощью этой «микрофизики» - дисциплины тела - конституирует индивида, создаёт его по своему образу и подобию. Индивид, на которого направлена власть - это не просто индивид, онтологически независимый от этой власти и случайно оказавшийся под её бременем, но производная власти, её продукт. Его онтология конституируется властью. Фуко пишет: «индивид ... есть реальность, созданная специфической технологией власти, которую я назвал «дисциплиной» (дисциплиной тела - Е.Ш.)»252. Власть - это творческое отношение, она создаёт знание, представления и ценности людей, самого индивида - и всю социальную реальность: «Надо раз и навсегда перестать описывать проявления власти в отрицательных терминах: она, мол, «исключает», «подавляет», «цензурует», «извлекает», «маскирует», «скрывает». На самом деле, власть производит. Она производит реальность; она производит области объектов и ритуалы истины. Индивид и знание, которое можно получить об индивиде, принадлежат к ее продукции»253. Власть - это не привилегия, не онтологическая характеристика и не свойство, но постоянно возобновляемое отношение, которое зиждется на стратегии, на технике влияния, и среди них особенно - на дисциплине тела. Именно через жесты власть конституирует социальную реальность: не только индивидов, но и отношения между ними. Жесты проникают во все сферы социальной жизни, всюду, где действует тело, и через это повсюду проникает действие власти: «Дисциплины все больше служат техниками изготовления полезных индивидов. ... Отсюда их укоренение в самых важных, центральных и продуктивных секторах общества. Они присоединяются к некоторым существенно важным функциям: производству, передаче знаний, распространению трудовых навыков, военному аппарату. Отсюда и двоякая тенденция, развивающаяся на протяжении XVIII века: к увеличению числа дисциплинарных институтов и дисциплинированию существующих аппаратов»254. Благодаря дисциплине тела, или педагогике жеста, возможно достижение такой системы контроля, которая уподобляет общество идеально работающему механизму. Жесты одних (наставников, надзирателей, мастеров) порождают ответные жесты других (учеников, осуждённых), приказ прочитывается мгновенно. Если выражение приказов, поощрений и недовольства на словах допускает некоторое замедление, связанное с усвоением смысла вербальной речи и тона, который ей сопутствовал, то жесты делают коммуникацию максимально простой, рефлексивной, и потому удобной и выгодной с точки зрения управления. «Приказ не надо ни объяснять, ни даже формулировать: достаточно того, чтобы он вызывал требуемое поведение. Ответственный за дисциплину сообщается с тем, кто ей подчиняется, посредством сигнализации: не надо понимать приказ, надо воспринимать сигнал и немедленно на него реагировать. ... Дисциплинированный солдат «начинает повиноваться всему, что бы ни приказали; его повиновение быстро и слепо; тень непослушания, малейшая задержка были бы преступлением». Муштра школьников должна производиться так же: мало слов, никаких объяснений, полная тишина, прерываемая лишь сигналами»255. Таким образом, у Фуко мы находим теоретическую поддержку нашей идеи о том, что жесты конституируют мышление людей, и тем самым самого индивида и социальную реальность. Французский мыслитель показывает, как этим свойством жеста пользуется власть. Кроме тех примеров, которые приводит сам Фуко и которые относятся, большей частью, к классическому веку, можно обратиться к недавней истории. Например, в той же нацистской Германии очень активно пользовались дисциплиной тела. Так, была особая регламентация внешнего вида молодых девушек - членов партии, через которую власть стремилась воздействовать на их нравственность и идеологическую стойкость: «... газета Berliner Tageblatt за 8 января 1936 года требовала, чтобы члены «Союза немецких девушек» полностью отказались от косметики. Им предписывалось носить только простую одежду, не надевать никаких украшений, будучи в форме, и заплетать волосы в аккуратные немецкие косы. Тем самым «кокетство отдельных лиц» станет невозможным и «дух немецких девушек окончательно закалится»256. Кроме того, что жесты используются как способ организации, упорядочивания общества и конституирования мышления людей, они являются каналом для выхода экстатической энергии. Это свойство жеста также используется властью. Управляя жестами, можно направить экстатическую энергию общества, эту диониссийскую стихию, в нужное русло. Социальная жизнь предполагает взаимодействие аполлонического и диониссийского начал. Кроме организации, порядка, системы, должно быть и вдохновение, воля, порыв, без которых социум становится нежизнеспособным. Показательно, что слово «буесть», от которого образовано «буйство» имеет, по Далю, такие значения, как «отвага, молодечество, удаль, дерзость»257. Но это диониссийское начало, буйство необходимо направлять, ибо само по себе оно может как остаться бесплодным, так и быть разрушительным. Вместе с тем, если его направить в нужное русло, то оно может принести значительные плоды. Так, талант, или даже харизма, правителя проявляется в том, чтобы возбудить и поддержать это диониссийское начало в людях, а затем направить его в общественно-приемлемое русло, на покорение нужной цели. И в первом, и во втором случае управление жестами играет значительную роль. Тело само по себе эмоционально, оно намного скорее, чем разум, воспринимает информацию, основывающуюся на чувствах и эмоциях, а также оно непосредственно, по своей природе, выдаёт эмоции и чувства, охватывающие его. Ввести в состояние буйства можно через управление жестами. Такие мероприятия, как флешмобы, спортивные соревнования, карнавалы, предполагают исполнение жестов, которые приводят как участников, так и зрителей в состояние праздничного настроения, эйфории, возможно, даже экстаза. Через это состояние высвобождается энергия, «удаль», диониссийская сторона народа, которые, будучи замкнуты в людях, могли бы быть обращёнными на социально-опасную деятельность. Так происходит упорядочивание социального буйства, направление его в безопасное русло, которое, к тому же, достигает и позитивной цели (как, например, мода на спорт обеспечивает позитивную занятость молодёжи, формирующую в ней здоровое тело и здоровый, не слишком заинтересованный в политике, дух). Проведение таких мероприятий и их курирование на государственном уровне очень важно для поддержания жизнеспособности и одновременно внутреннего покоя, хорошей организации в обществе. Так, в Древней Греции, во времена, по-видимому, Писистрата были узаконены диониссийкие шествия и мистерии. Празднества в честь Диониса проводились ещё до этого узаконивания, однако их последствия были разрушительными: «Ночные празднества в честь Вакха совершались во многих местах Греции. На Кифероне, по преданию, фиванский король Пентей, в наказание за преследование бога, был растерзан женщинами, впавшими в вакхическое неистовство, и между прочим, собственной матерью, принявшей его за какое-то животное. Это и подобные ему сказания объясняются тем, что действительно некоторые женщины, в исступлении и экстазе (менады неистовствующие), разрывали в жертву богу живых животных, преимущественно молодых козлят, а в некоторых местностях в старое время приносились Дионису даже человеческие жертвы, как на это указывает отчасти и прозвище бога — Оместес (поедающий сырое мясо). Чуждое греческой натуре, неистовое чествование Вакха подверглось в Греции полному преобразованию. Оно вскоре получило художественный оттенок и слилось отчасти с культом Аполлона, а фанатические фригийские обряды ... исчезли, приняв постепенно форму комедий»258 259. Как известно, о карнавализации культуры как о полюсе, противоположном организационной, повседневной стороне жизни, писал в труде, посвящённом Франсуа Рабле, М. Бахтин . Однако в данном случае мы не можем принять его точку зрения относительно равноценности этих двух составляющих культуры. На наш взгляд, экстатическая сторона жизни, несомненно присутствующая как в отдельном человеке, так и в жизни социума, в рамках социальной жизни не является равноценным противоположным полюсом для аполлонического, организационного начала. Напротив, она может и должна быть контролируема, направляема организационной стороной, даже, возможно, быть «освящённой» некоторой государственной идеей - например, идеей сильного единого народа, как это часто бывает в время проведения международных спортивных соревнований. Таким образом, жест используется политической властью для воспроизводства и укрепления себя как на аполлоническом уровне - через дисциплину жеста, благодаря которой происходит конституирование соответствующего ей индивида, так и на диониссийском уровне - через организацию таких мероприятий, как спортивные соревнования, флешмобы и карнавалы, благодаря которым экстатическая энергия народа направляется не на агрессию и разрушение, а в нужное, общественноприемлемое русло. Два свойства жеста делают его важнейшим инструментом для поддержания и установления политической власти: это незаметность жеста как инструмента влияния (жест - это нечто трудно объективируемое, потому что не отчуждаемое от тела индивида и всего социума), и способность жеста воздействовать на уровне эмоций, не всегда контролируемых разумом и потому сильно влияющих на массы людей.
<< | >>
Источник: ШЕМЯКИНА ЕКАТЕРИНА ВИКТОРОВНА. СОЦИАЛЬНЫЙ СМЫСЛ ЖЕСТА: ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ. Диссертация, СПбГУ.. 2014

Еще по теме §3. Использование жеста в системе образования и политической власти:

  1. Дидактические особенности использования системы современных технологий экологического образования
  2. 1. Политическая власть и политическая система
  3. А.Н. Мещеряков Возвышение рода Фудзивара (китайская образованность, политическая система и официальная идеология в Японии VII—VIII вв.)
  4. ШЕМЯКИНА ЕКАТЕРИНА ВИКТОРОВНА. СОЦИАЛЬНЫЙ СМЫСЛ ЖЕСТА: ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ. Диссертация, СПбГУ., 2014
  5. Глава 23. Установление Советской власти в стране. Формирование новой государственно-политической системы. Экономическая политика большевиков. Брестский мир
  6. 8.1. Система юридического образования в России и принципы ее построения Система юридического образования и ее структура
  7. Тема 12 Исполнительная и законодательная власти РФ в конституционной системе разделения властей
  8. ? 15. СИСТЕМА ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ. УПРАВЛЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЕМ
  9. 3.3. Становление системы промышленного образования. Всероссийские съезды деятелей по техническому и профессиональному образованию
  10. Тема 20 СИСТЕМА ОРГАНОВ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ РОССИИ. ПРИНЦИП РАЗДЕЛЕНИЯ ВЛАСТЕЙ
  11. Тема 12 Исполнительная и законодательная власти РФ в конституционной системе разделения властей