<<
>>

Дискурсивная «забота об истине»

Постмодернизм с его деконструкцией часто обвиняют в полном забвении истины. Между тем это далеко не так. Есть здесь своя телеология истины. Фуко назвал ее «заботой об истине». Скажем больше: интенция на истинность для постмодернизма принципиальна.
Принципиальна, тверда, но и специфична. Один из главных разработчиков этой интенции - Фуко представил ее очень выразительным автобиографическим сравнением: «для Хайдеггера основным вопросом было знать, в чем сокровенное истины; для Витгенштейна — знать, что говорят, когда говорят истинно; для меня же вопрос в следующем: как это получается, что истина так мало истинна?»141. Истинностное устремление постмодернизма выполняется на широком поле им же развиваемой дискурсивности. Дискурсивности, а не дискурса, который больше подходит модернизму как идейному выражению эпохи Модерна. Дискурсивность — это вывернутый наизнанку процессуальности дискурс. В общем же, дефинитивном, плане разницы между ними нет: это — образ речи (по аналогии с образом жизни), рефлексивная языковая коммуникация, артикулирующая тот или иной тип рациональности. Все дело в типе рациональности. Именно в нем кроется главное отличие дискурса от дискурсивности, как, впрочем, и их родовых расширений — модернизма и постмодернизма. В понимании Фуко, дискурс пронизан «волей к истине». То есть он упрямо линеарен и логоцентричен, матрицей его эпистемологического статуса выступают мифология и/или идеология. Дискурсная воля к истине, будучи упорной, настойчивой и решительной — как и всякая действенная воля, внутренне тяготеет к форме и стилю, иначе говоря, — организованности, завершенности, порядку. Определяя, она о-преде- ливает, устанавливает непереступаемые границы, нормативные демаркации, когнитивные табу. Иными словами, воля к истине действует как система разрешений, окруженная исключениями и запретами. Сам по себе волевой аспект истины не бросается в глаза, на поверхности дискурса он вообще не заметен. По справедливому замечанию Фуко, воля к истине «такова, что истина, которую она волит, не может эту волю не заслонять»142. «Заслонять» означает делать невидимым, недоступным. Прежде всего, — для самой истины, но также и для тех, кто подбирается к ней извне, любопытствует снаружи, внешним образом. От них истина (в волевой своей определенности) не просто закрывается, но и защищается. В «заслонять», далее, всегда есть что-то и от «маскировать». Размер или мера «маскировочного» присутствия зависит от характера социально-культурного контекста дискурса. Чем больше в нем, этом контексте, универсалистских и мессианских настроений, тем интенсивнее и плотнее маскировка — исторического и релятивистского положения истины. Вообще истины дискурса формируются под непосредственным влиянием, даже руководством той или иной (данной) культуры. Они — продукты ее эпистемологической институционализации и, как следствие, — доминирования, в котором неуютно чувствуют себя другие версии и модели рассуждения, иные линии и структуры интерпретации.
Несмотря на нетерпимость к иному, дискурс не исключает множественности, но множественности однотипной, по сути гомогенной. Дискурсов всегда много, они исходят из разных источников, артикулируют различные аспекты реальности, но способ их структурирования и функционального использования один — консервативно-охранительный. Пользуясь терминологией Фуко, можно сказать, что стратегически дискурс тяготеет к дисциплинарному знанию, предполагающему сохранение доктринальной идентичности, восходящей в конечном счете к автору-основателю, т. е. тому, кто стоял у ее истоков, а в дальнейшем занял транс-дискурсную позицию. Дискурс в этом плане приветствует и поощряет создание верных или лояльных доктрине текстов, текстов-дублеров, текстов-двойников. Различий, в том числе и фрондерски-показных, здесь немало, но доктринального единства еще больше, его перевес очевиден. Дискурсной идентификации с доктриной можно достичь разными путями — не исключаются искренность и субъективная честность, но это не отменяет ее общий механизм — он по сути и всегда ин-доктринальный (навязанный или идущий извне). В дискурсном опыте человек не меняется, а просто проявляется, разворачивается, утверждается. Дискурс всегда дискурс о чем-нибудь. Предлог «о» семантически насыщен дистанцией и возвышением. Ставя субъекта в позицию над дискурсом, он как раз и избавляет его от трансформирующей по логике обратной связи захваченности или вовлеченности. Дискурс же в его постмодернистском понимании — как дискурсивность, всегда идете родительным падежом: это дискурс чего- нибудь (той же истины, морали, современности, гражданского общества и т. д.). Возвышающаяся так или иначе привилегированная позиция автора или читателя исключается здесь по определению. Дискурсивность растет не в ствол, а в куст, она горизонтальна, а не вертикальна. Вступая в такую дискурсивность, не знаеш^чем она закончится, если вообще закончится, каким (прежним ли?) из нее выйдешь. Все интеллектуальные ходы в такой дискурсивности скорее непоследовательны, чем последовательны. Дискурсивный опыт есть в конечном счете опыт «некоторого практикования себя». В одном из интервью Фуко очень проницательно заметил: «Работа, которая не является попыткой изменить не только то, что ты думаешь, но одновременно даже и то, что ты есть, не очень-то захватывает»143. Фуко вторит Делез: «Все признают, что есть опасность в экстремальных физических упражнениях, но мышление также является экстремальным упражнением, для него всегда не хватает воздуха. Когда мыслят, то неизбежно сталкиваются с линией, где жизнь и смерть, разум и безумие играют друг с другом, и эта линия вас притягивает»144. В отличие от дискурса с его волей к истине, дискурсивность пронизана, опять же по Фуко, «заботой об истине». Забота об истине есть попечение о том, чтобы «мыслить по-иному», видеть и говорить что-то новое, постоянно экспериментировать и превращать все в проблемы (мысли как проблематизации), мыслить о прошлом против настоящего, сопротивляться настоящему в пользу будущего145. Строго говоря, «забота об истине» есть забота об истинах, о множественности истин, вернее, о борьбе истин против Истины. Предмет ее постоянной и прямой заботы — «игра истины», свободная коммуникация истинного и ложного. В дискурсе человек предпочитает высказываться, говорить отом, что накопилосьу него в голове, отложилось в сознании, в дискурсивности, напротив, он дает высказаться тому, что не знает или плохо знает. Забота об истине предстает как открытая множественность, разное допускающая, в том числе и то, что Фуко называет непредвиденной или непредсказуемой случайностью. Приходит эта случайность не в форме внезапного озарения, а в результате тяжкого труда, усердной трансформации, медленных и требующих усилий изменений. Будучи иначе-мышлением, забота об истине трансгрессивна, она стремится преодолеть пределы, полагаемые волей к истине и ее инфракультурной средой. В форме трансгрессивности находит свое самое убедительное выражение та энергия свободы, которая заключена в заботе об истине. Забота об истине призвана срывать со знания маски власти, затрудняющие путь к свободе, пресекающие способность к пониманию. «Нет ничего более непрочного, — пишет в данной связи Фуко, — чем политический режим, безразличный к истине; но нет ничего более опасного, чем политическая система, которая претендует на то, чтобы предписывать истину»146. Дискурсивность заботы об истине адресуется, говоря словами Фуко, не к основателю (fondateur), как в случае дисциплинарного дискурса воли к власти, а к учредителю, «установителю» (instaurateur). «Учредители дискурсивности» создают «возможность и правило образования других текстов... некую бесконечную возможность дискурсов»147. Здесь не требуется верности доктрине — достаточно релевантности вновь создаваемых текстов актуальному и потому продолжающемуся дискурсу. Приветствуются не аналогичные или близкие мысли, а как раз наоборот — мысли отличные и даже противоположные, лишь бы они оставались в рамках некой общей релевантности. «Учредительная» дискурсивность очерчивает транс-дискурсивную позицию автора и служит умножению различий-истин. «Когда... я говорю о Марксе или Фрейде, — пишет Фуко, — как об «учредителях дискурсивности», то я хочу сказать, что они сделали возможным не только какое-то число аналогий, они сделали возможным — причем в равной мере — и некоторое число различий. Они открыли пространство для чего-то, отличного от себя и, тем самым, принадлежащему тому, что они основали. Сказать, что Фрейд основал психоанализ, не значит сказать — не значит просто сказать, — что понятие либидо или техника анализа сновидений встречается и у Абрахама или у Мелани Клейн, — это значит сказать, что Фрейд сделал возможным также и ряд различий по отношению к его текстам, его понятиям, к его гипотезам, — различий, которые все, однако, релевантны самому психоаналитическому дискурсу»148. Выводы из изложенного выше могут быть разными, но, пожалуй, самый «поверхностный» таков: современность не отказывается от поиска истины, но только делает она это не единым, а «множественным» фронтом — на пути творческой деконструкции исторически устаревших форм бытия и познания, всего того, что не отвечает больше духу времени, что вступает в противоречие с происходящими в мире изменениями. Деконструкция идет дальше «позитивной» (гегелевско-марксистской) и «негативной» (адорновской) диалектики, свободно экспериментируя не только с формально-языковыми, или знаково-символическими, но и с матери- апьно-содержательными элементами изучаемой реальности, требуя не просто свободы творчества, но творчества (расширения границ) самой свободы. Деконструктивистская работа со смысловой неопределенностью знаков и символов по-своему приближает нас к разгадке самой большой неопределенности бытия — смыслу жизни человека и общества.
<< | >>
Источник: П. К. Гречко, Е. М. Курмелева. Социальное: истоки, структурные профили, современные вызовы. 2009 {original}

Еще по теме Дискурсивная «забота об истине»:

  1. ФУНКЦИЯ КОНТРОЛЯ, РОДИТЕЛЬСКАЯ ЗАБОТА И РОДИТЕЛЬСКИЕ ТРЕБОВАНИЯ Родительская забота
  2. Рефлексивность, дискурсивное и практическое сознание
  3. Истина как основа, цель познания и критерий истины
  4. Истину или то, что выдается за истину, исследовать и испытывать
  5. Истинность моделей в свете учения об объективной, абсолютной и относительной истине
  6. От лицемерия к рационализации: трансформация дискурсивного режима сексуальности37 (Е. Здравомыслова, А. Темкина)
  7. Дискурсивная интерпретация
  8. ЗАБОТА О ДРУГИХ
  9. ДИСКУРСИВНЫЕ И ПРЕЗЕНТАТИВНЫЕ ФОРМЫ
  10. В заботе о себе.
  11. Дискурсивный режим сексуальности как аналитический инструмент
  12. ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ ФИЛОСОФСКОЙ ИСТИНЫ И АБСОЛЮТНОСТЬ ИСТИНЫ ХРИСТИАНСКОЙ
  13. Модель «советского» отцовства: дискурсивные предписания22 (Ж. Чернова)