<<
>>

4

В истории древнерусского литературного языка XIV—XVI вв. наблюдаются свои закономерности.

Для характеристики взаимоотношений между церковнославянским языком и русской письменно-деловой и разговорно-бытовой речью очень ценны такие факты, как помещение в Новгородском словаре XIII в.

(по списку Московской Синодальной кормчей 1282 г.) таких, обозначенных как «неразумные на разум» слов и выражений: бисер 'камень честьнъ', зело 'вельми', исполинъ 'сильный', рог 'сила', хам 'дързъ' и т. п.; или в Новгородском словаре XV в. (по списку Новг. 1431 г.): доблесть, душевный блуд 'ересь' и 'нечьстие', жупел 'сЬра', качъство 'естество, каковому есть', количьство (мера есть колика), кычение (высокоречъе славы ради), свойство (кто имать что особно), смерчъ — 'облакъ дъжде-венъ', суетно, художъство 'хитрость' и др. под.

Общеизвестно, что в Северо-Восточной Руси продолжались южнорусские традиции развития книжно-славянского русского литературного языка. Так, они обнаруживаются в общности лексико-фразеологических формул северо-восточной агиографии с домонгольской (со второй половины XII — иногда до XVI в.); ср., например, указания В. О. Ключевского в его исследовании «Древнерусские жития святых» на то, что в Житии Авраамия Смоленского (XIII в.) отразился искусственный стиль киевской письменности, что в Житии Александра Невского заметно «литературное веяние старого киевского и волынского юга» и т. п. С. А. Бу-гославский в статье «Литературная традиция в северо-восточной русской агиографии» отмечает близость оборотов и форм севернорусских житий к стилистике Сказания о Борисе и Глебе, «Слова о законе и благодати» митр. Илариона и других памятников киевской литературы.

Южнославянские реформаторы церковнославянского языка в XIV — в начале XV в. готовы были признать конструктивной основой нового общеславянского церковно-книжного языка именно русскую церковнославянскую его редакцию.

Так, Константин Костенческий в «Сказании о славянских письменах» выдвигает на первое место «тончайший и красней-ший русский язык».

Показательно, что сделанные в период второго южнославянского влияния «в XIV—XV вв. переводы с греческого, безразлично кем бы они ни были сделаны и каков бы ни был их текст (наполнен болгаризмами или нет), обыкновенно называются в русских списках переводами на русский язык» 88 (например, повесть о Стефаните и Ихнилате переведена «з греческих книг на русский язык» и т. п.).

Термином «второе южнославянское влияние» устанавливается предел между двумя периодами в истории церковнославянского русского литературного языка: первый — с X по конец XIV в., второй — с конца XIV — начала XV в. по середину или конец XVI в. В эпоху второго южнославянского влияния церковнославянский язык подвергается сильным изменениям. В него проникают кальки с греческого, греческие слова, а иногда и построенные по типу греческой конструкции обороты. Приводились в движение и становились в новые соотношения и элементы старой системы церковнославянского языка.

Любопытно, что в так называемой Тучковской редакции Жития Михаила Клопского (1537 г.), связанной со стилистическими традициями

*8 А. И. Соболевский. Переводная литература Московской Руси..., стр. 36.

второго южнославянского влияния, уже нет слов и словообразований русского диалектного характера. Точно так же устранены отражения разговорной речи. Слова с экспрессией разговорности или с диалектной окраской заменяются книжными оборотами. Сенцы уступают место слову преддверие. Вместо слова своитин у Тучкова читаем: «Сей старець сродъ-ствия съузом нам приплетается». Фраза пойде вода и ударится с упругом из земли у Тучкова читается так: изыде вода выспрь, яко трубою. Вместо тоня, налога, ширинка употреблены слова мрежа, нужа, убрус. «Целый ряд слов и выражений, встречаемых в первоначальном тексте произведения и во второй редакции, Тучков опускает совершенно. Мы уже не встретим у него таких слов, как молвит, жары, досягати, жонка, назем, словосочетания с тех мест в значении 'с той поры', и целого ряда других» 89.

Новый витийственный стиль «плетения словес» был основан на резком обострении внимания к звуковой, морфологической, народно-этимологической и семантической стороне церковнославянских слов и словосочетаний.

Возрождались обветшалые славянизмы и создавались новые слова, производные и составные, нередко калькированные с греческого. Язык высокой литературы возводился в ранг священного, он становился абстрактно-риторическим, экспрессивно нормированным и описательно-перифрастическим. «Из высоких литературных произведений по возможности изгоняются бытовая, политическая, военная, экономическая терминология, названия должностей, конкретных явлений природы данной страны. . . и т. д.» 90. Ср. место посадник — вельможа некий, старейшина, властелин граду тому и т. д. Избегаются слова «худые» и «грубые», «зазорные», «неухищренные», «неустроенные», «неудобренные» и т. п. Происходит сознательное отталкивание от соответственных слов и выражений. Вместе с тем внутри самого книжно-славянского типа речи разрабатывается тонкая и сложная синонимика славянских слов и оборотов, придающая стилю повышенную экспрессивность. Синонимы выстраиваются в цепи присоединений и перечислений. Парные сочетания синонимических выражений демонстрируют изобилие образов и риторической экспрессии. В том же плане развиваются повторы, усилительные сочетания однокоренных слов. Обостряется интерес к семантическим тонкостям речи, к афористичности и звуковой симметрии выражений. Возникает множество неологизмов, из которых некоторые недолго сохраняются в активной системе литературного словаря. Перечни синонимических или же относящихся к одной и той же семантической сфере слов и перифраз создают словесную «сытость» или полноту стиля (ср. в Житии Стефана Пермского: кумиры глухии, болваны безгласный, истуканы бессловесные и т. п.).

Подбираются высокие составные эпитеты, тавтологичные или контрастные по отношению к определяемым словам. Эти эпитеты одновременно эмоциональны и религиозно или этически возвышенны (радостнотворный плач, тленная слава и т. п.).

Это широкое литературно-общественное (культурно-общественное) движение способствовало обогащению и стилистическому развитию церковнославянского литературного языка.

«Новый стиль заставлял внимательно относиться к значению слов и к оттенкам этого значения, к эмо-

89 «Повести о житии Михаила Клопского», стр. 80.

90 Д. С. Лихачев. Некоторые задачи изучения второго южнославянского влиянжя в России. М., 1958, стр. 28.

циональной стороне слова, к ритмике речи, к ее звучанию, обогащая язык неологизмами, новыми заимствованными словами, разнообразными прилагательными, дав обильное количество новых сочетаний слов, новых эпитетов, развив формы прямой речи, монологической и диалогической, расширив эмоциональную выразительность языка» 91.

В период второго южнославянского влияния возникает ряд теорий словесно-художественного творчества, направленных на подъем стилистической культуры древнерусского литературного языка. Одна из этих теорий, связанная с именем Епифания Премудрого, в которой говорилось о святости предмета изображения, о его неизреченности, недосягаемости, «побуждала писателя к тщательной работе над языком, к стилистическому новаторству, к словотворчеству». Обычное, обыденное слово бессильно воспеть деяния героя. Необходимы «витийства словесные». «Пышность» стиля «так же необходима для возвышенного сюжета, как необходим драгоценный оклад на особо чтимой иконе» 92. В витийстве сего сложным и нечетким синтаксисом, в перифразах, в нагромождении однозначных или сходных по значению слов и тавтологических сочетаний, в составлении сложных многокоренных слов, в любви к неологизмам, в ритмической организации речи и т. д. — во всем этом нарушалась «двузначная» символика образа, на первый план выступали эмоциональные и вторичные значения93. На основе южнославянской манеры письма вырабатывалась «лингвистическая каноничность» литературного изложения94. Это был чрезвычайно важный этап в истории русского литературного языка. Без правильной оценки его становится непонятным то большое количество церковнославянских элементов, слов и оборотов, которые до сих пор существуют в русском литературном языке.

В период второго южнославянского влияния не только активизировалась и во многих отношениях претерпела изменения масса прежних, унаследованных от старославянского языка слов и выражений, но появилось много новых южнославянизмов.

Под их влиянием укоренились новые методы книжного словообразования. А. И. Соболевский, А. А. Шахматов, а за ними В. А. Богородицкий и Л. Л. Васильев указывали, что вовремя второго южнославянского влияния происходила искусственная славянизация привычных слов.

А. И. Соболевский отметил следы церковно-книжного смещения ъ и ь, присущего памятникам XV—XVI вв., в словах стогна (до конца XIV в. — стъгна, стегна; ср. стъзя, стезя, до-стигати и т. п.); зодчий (старинное славянское зьдчий), брение, бренный (при старом — до конца XIV в.— бьрние, берние, бьрнънъ и т. п.) и нек. др.

Не подлежит сомнению, что именно в период второго южнославянского влияния возобладало начальное ю- над у- в таких словах, как юноша, юность, юница, юдоль (при оудоль), юг, юродивый; ср. союз95 и т. п.

91 Там же, стр. 64.

92 О. Ф. Коновалова. К вопросу о литературной позиции писателя конца XVI в. «Труды Отдела древнерусской литературы», XIV, стр. 211, 206.

93 См.: Д. С. Лихачев. Средневековый символизм в стилистических системах Древ- ней Руси и пути его преодоления. «Акад. В. В. Виноградову к его шестидесяти- летию. Сб. статей». М., 1956, стр. 170.

94 См.: А. И. Яцимирский. Григорий Цамблак. Очерк его жизни, административной и книжной деятельности. СПб., 1904, стр. 388.

95 Ср. замечания А. В. Михайлова о различии списков книги Бытия XIV—XVI вв. в этом отношении: А. В. Михайлов. Опыт изучения текста книги Бытия пророка Моисея в древнеславянском переводе, ч. 1. Варшава, 1912, стр. X.

Ср., например, ряд слов, укрепившихся в русском литературном языке в эпоху второго южнославянского влияния: имущест-во, пре-имущ-ество, могущ-ество; ср. существо.

В русском литературно-книжном языке XVI—XVII вв. некоторые разряды славянизмов носили на себе отпечаток торжественной, несколько старинной экспрессии. Азбуковники рассматривали их среди ученых и малопонятных для широкого круга читателей иностранных слов. Таковы, например, были: жупел, изваянный, истый (праведный, подлинен), ков (лесть), клеврет (сработник), кормило ветреное (парус), нарекание (роптание) и т.

п.96

М. Н. Сперанский отмечал активизацию специфических приемов словообразования и словосложения, развившихся у нас под вторым южнославянским влиянием; например образования на -ствие, отвлеченные имена существительные сложного типа, новые формы словосложения и т. д.97

Вопрос о разных типах словосложения, распространившихся в древнерусском языке под влиянием старославянского языка, еще недостаточно исследован. В период второго южнославянского влияния процесс образования сложных слов в книжно-славянском древнерусском литературном языке активизируется, возникают и укрепляются новые виды словосложения 98. По мнению И. И. Срезневского, в русском литературном языке XV—XVI вв. по южнославянским образцам «составлялись новые слова производные и сложные, — и число этих слов увеличило стечением времени состав книжного языка на третью долю, если не более» 99. М. И. Сухомлинов указывал на рост отвлеченной лексики в русском литературном языке-с XV в., т. е. в период второго южнославянского влияния. «Отвлеченность выражения рано проникает в язык и долго, весьма долго выражается в нем» 10°. Во многих разрядах слов устанавливаются новые формы соотношения лексических частей словосложения. На это обратил особенное внимание М. Н. Сперанский, а по отношению к стилю исторической беллетристики XVI в. — А. С. Орлов (ср. в Повести о Динаре: женочревство вместо ласкание жен; в Повести об осаде Пскова злоусердый, гордона-порная и т. п.). Такие слова, как лицемерный, лицемерие, были уже в древнерусском языке непонятны широкому кругу читателей. Характерно в «Златоусте» (по рукописи XVI в.) такое объяснение, следующее за употреблением выражения нелицемерная любовь: «Сие же лицем'Ьрство нарицается иже богатых д'Ья стыдятся, аще неправду дЪют, а сироты озлобляти» 101.

М. Н. Сперанский, отмечая распространение разных типов сложных слов под влиянием южнославянской литературной школы XIV—XV вв., так характеризовал язык Повести о Динаре, относимой им к XV— XVI вв.: сложные слова встречаются «преимущественно для обозначения

98 Ср. «Сказания русского народа, собранные И. П. Сахаровым», т. II. СПб., 1885.

97 См.: М. П. Сперанский. Из истории русско-славянских литературных связей. М., 1960.

98 Ср.: В. И. Пономарев. К истории сложных слов в русском языке (сложные суще- ствительные в «Лексиконе» Федора Поликарпова 1704 года). «Докл. и сообщ. [Ин-та языкознания АН СССР]», т. IV, 1953.

99 И. И. Срезневский. Мысли об истории русского языка..., стр. 78.

100 М. П. Сухомлинов. Исследования по древней русской литературе. СПб., 1908, стр. 530.

101 Там же, стр. 429.

отвлеченных понятий, причем текст особенно любит при их образовании суффикс ,,-ство'1 (реже ,,-creie"); таковы: великозлобство, звЪрообраз-ство, властодержьство, властодержавство (в значении как правления, так и страны), женочревство' (значение не ясно; в цитате из нашей Повести в Казанском летописце заменено: ласкание жен), работство (но и: рабство); рядом: зв%розлоб1е, властодержателъница (ср. у Миклошича, 67 — властодръжателъ), властодержец, властодержавец» 102.

В языке «Истории о Казанском царстве» ярко выражено тяготение к книжно-риторическим украшениям в стиле Макарьевской эпохи. Употребляются новые звучные книжные слова: грямовоение, звяцание и т. п. Образуются искусственные неологизмы по архаическим образцам: от страха сильного грянутия (152); умысли убегжеством сохранит живот свой (71); изведоша его воины... на секательное место (72) и др. под.

В русском литературном языке XVI в. в высокопарном стиле Макарьевской эпохи распространяется прием искусственного словосложения, нередко объединяющего синонимические основы. Например, в «Повести о прихождении короля Литовского Стефана Батория в лето 1577 на великий и славный град Псковъ»: храбродобропобЪдный, мерт вотру поты, ка-менподЪлъный = оградный; ср. доброувЪтливый, благоздравие и т. п.103

Быть может, волной второго южнославянского влияния занесены в русский литературный язык такие слова, как суевер, суеверие, суеверный (ср. старославянизмы: суеслов, суесловие, суемысл, суемудрый и т. п. Срезневский, Материалы..., III, 610 и Дополнения, 250—251; Востоков. Словарь церк.-слав. языка, II, 193); хлебодар (ср. Академический словарь 1847 г., IV, 403; в монастырях: раздаватель печеного хлеба братии. Акты Юридич., 152: При хлебодаре старца Галактиона — Словарь Академии Российской. Изд. 2, VI, 558; ср. у Державина в оде «На рождение царицы Гремиславы», 1, 500, 14: «Ты сердцем — стольник, хлебодар»); рукоплесканье (ср. в древнерусском языке плескати и плеснут руками, но ср. отсутствие слова рукоплесканье в Лексиконе треязычном 1704 г.); гостеприимство, вероломство; земнородный (ср. Срезневский. Материалы..., I, 975; Сборн. Кир. Белозер., XII в.); подобострастный (Срезневский, II, 1040, чин. избр. по списку 1423 г.); громогласный (Срезневский, 1, 597; Стихирарь, XVI в.); любострастный; первоначальный (Срезневский, II, 1764, поуч. митр. Фот. 1431 г.); тлетворный (Срезневский, III, 1078, Менандр XV в.) и др. под. В русском литературном языке XVII в. указаны новые виды словосложения, иногда тройственного (в языке Епифания Славинецкого, Кариона Истомина, Федора Поликарпова и др.) 104.

До сих пор еще не произведено сопоставления русских сложных слов с южнославянскими, примеры которых приводились исследователями среднеболгарской литературы и языка XIV—XV вв. (например, П. А. Сырку105, А. И. Яцимирским, М. Н. Сперанским и др.).

Очень трудно, почти невозможно пока определить даже приблизительно лексический фонд, которым обогатился русский литературный

102 М. Н. Сперанский. Повесть о Динаре в русской письменности. «Изв. ОРЯС», т. XXXI, 1926, стр. 51. (Примечание).

103 А. С. Орлов. О некоторых особенностях стиля великорусской исторической бел- летристики XVI—XVII вв., стр. 362—363.

104 См.: С. Н. Враиловский. Один из пестрых XVII столетия. СПб., 1902; Он же. Федор Поликарпович Поликарпов-Орлов. — ЖМНП, 1894, октябрь, ноябрь.

105 П. А. Сырку. Евфимия патриарха Терновского служба препод, царице Феофане... СПб., 1900.

язык в период второго южнославянского влияния. Размеры пришлой со славянского юга литературной продукции были настолько велики, что исследователи второго южнославянского влияния (например, А. И. Соболевский) считают возможным говорить о расширении состава письменности почти вдвое.

<< | >>
Источник: В.В.ВИНОГРАДОВ. ИСТОРИЯ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА. 1978

Еще по теме 4: