<<
>>

Ссылка

Ссылка — один из самых распространенных видов наказания по политическим и иным преступлениям. В течение всего XVII в. число преступлений, по которым людям грозила ссылка, увеличивалось постоянно и, по словам Н Д.

Сергеевского, «не осталось почти ни одной категории преступления, по отношению к которой не практиковалась бы ссылка». Он же дает объяснение этому явлению: ссылка была нужна государству, ибо «служила неиссякаемым источником, из которого черпались рабочие силы в тех местах, где это было необходимо для службы гражданской и военной, для заселения и укрепления границ, для добывания хлебных запасов на продовольствие служилым людям» и т.д., словом, ссылка сталадля государства «источником различных полезностей» (67.3, 217. 227-228). В ПЄТрОВСКОЄ ВрвМЯ С «СШфЫТИеМ» ТЖОЙ раЗНОВИДНОСТИ ссылки, как каторга, т.е. широчайшее использование труда ссыльных на всевозможных стройках и в промышленности, значение ссылки в истории России стало огромным. Рассмотрим основные виды ссылки.

Выдворение за о го'.Этонаказаниеприменяли нечасто,и касалось оно преимущественно дипломатов или иностранцев на русской службе, обвиненных в политических, придворных интригах или чем-то не угодивших самодержцу. Иностранное подданство для государственного преступника служило в России XVII—XVIII вв. слабой защитой: иностранца, обвиненного в государственном преступлении, могли казнить, посадить в тюрьму, сослать в Сибирь или в другое удаленное место: судьбы немцев Кульмана, Минихов, Менгдена, голландца Янсена, итальянца Санти, француза Лестока этому выразительные свидетельства. Самыми громкими такими историями в XVIII в. были высылка из России посланника Франции в России маркиза дела Шетарди в 1745 г., а также в 1796 г. братьев Массонов— двух швейцарцев на русской службе.

Об обстоятельствах высылки Шетарди уже сказано в главе об аресте, поэтому коснусь высылки братьев Массонов. Выше также приведены цитаты из записок Массона о том, как надвигалась опала и как произошел арест. Напомню, что после первой беседы с генерал-директором полиции Архаровым, придя к нему на следующий день, братья долго ждали решения своей судьбы в приемной, пока, наконец, перед ними не появился штаб-офицер и не сказал, что ему поручено отвести их к обер-полицмейстеру. «Такое перемещение к второстепенному должностному лицу, — пишет Массон, — возвещало нам, что участь наша решена царским словом и что мы предаемся в руки исполнительной власти». Вышедший в приемную обер-полицмейстер Чулков, вспоминает Массон, сказал братьям: «’’Весьма сожалею, будучи обязан объявить вам, что по воле государя, вы должны быть препровождены в ваши м е ста”. Он буквально выразился таким образом, а потому нашему воображению предоставилось выбирать любое между разнородными значениями, какие может иметь слою “место”, то есть между изгнанием за границу, Сибирью, казематом или эшафотом».

С большим трудом Массонам удалось выпросить позволения проститься с женами и детьми. Чулков дал «два часа времени, чтобы устроиться с нашими делами и достать необходимый запас денег на дальнюю д о р о - г у (подчеркнуто автором. — ? А.)». Эго означало, что братьев ждет, по крайней мере, не эшафот. Когда младший Массон пытался сказать, что вот так, сразу, за два часа, собрать деньги на прогоны, купить экипаж и лошадей им не удастся, Чулков отвечал: «Ну, когда у вас нечем платить прогонов за почтовых лошадей, то вы будете препровождены, как прочие преступники — от селения до селения, вплоть до самого места доставки».

«Этот наглый ответ, — пишет Массон, — заставил меня бояться: не решено ли сослать нас в Сибирь». Тут Чулков, подозвав двух офицеров, «приставил по одному из них ко мне и брату (к каждому особо), причем с некоторою напыщенностью провозглашал наши имена и звания, потом вынул свои часы и сказал нашим приставам тем же тоном: “Теперь час пополудни, вы отвечаете головою за этих господ, чтобы они были представлены сюда ровно в три часа”». На возражения одного из офицеров конвоя, что двух часов на сборы мало, Чулков отвечал бранью. Потом, когда Массоны были привезены обратно к обер-полицмейстеру, ОНИ НеСКОЛЬКО ЧаСОВ ПрОЖДаЛИ СВОеЙ ОТПраВКИ (635.572).

Прощание с женами стало тяжелым испытанием для братьев. Узнав от слуг, что их мужей отвезли к обер-полицмейстеру (знак чрезвычайно плохой), женщины, пишет Массон, «бросились из дому, в слезах и отчаянии, но повстречались с нами на улице. Завидев нас, одналишилась чувств, а другая горько зарыдала. Их экипаж обступила толпа, мгновенно привлеченная любопытством и сожалением. Это зрелище поколебало в нас присутствие духа... Я сел в сани к своей бедной подруге и поехал к себе, сопровождаемый офицером. Жена была в уверенности, что нас с братом ведут на смерть и что ей никогда более не увидеть своего мужа. От избытка собственной скорби я не мог ничего объяснить жене, а она, от ужаса и волнения, не в состоянии была ни понимать, ни слушать меня. Большую часть дорогого времени, данного на устройство дел, я провел в заботе успокоить и вразумить ее. Наконец, мне удалось внушить ей кое-какие надежды и она, собравшись сдухом, заявила себя достойною того дела, за которое я страдал. Онадаже помогала мне в укладке чемодана, покуда я рылся в бумагах, приводил их в порядок, да написал несколько писем, поручая ими жену участию моих покровителей и друзей... Увы, то был труд напрасный: я уже не имел их в то время! Офицер, безотлучно и повсюду следивший за мною, не мешал мне ни в чем: писать, запасаться вещами, брать с собою бумаги, рвать их — одним словом, делать что угодно, но отказал в просьбе отпустить меня, на честное слово, во дворец или пойти туда вместе со мною. Разлука с женою была так невыразимо тяжела для меня, что я решился на все, чтобы только склонить великого князя на ходатайство перед императором. Но время шло... вот офицер вынул свои часы и молча показал мне: двухчасовой срок исполнился. Приходилось навсегда исторгнуть себя из объятий моей несчастной подруги, которую я покидал в самом ужасном положении. При раздирающей душу сцене нашего прощания, когда я обращался к жене с последним словом утешения и совета, шестинедельная дочь наша Леленька мирно почивала среди неутешно плачущей семьи... Наконец, я оторвался отобьятай отчаянной жены и попрощался с плачущими навзрыд домашними. Конвойный офицер, тронутый этою картиной общего горя, сказал мне с чувством: “По всему видно, что, по крайней мере, вы не были для прислуги недобрым господином”. Особенно растрогала меня выказавшаяся в этом случае привязанность ко мне русского солдата, моего денщика. Он просился ехать со мною, куда бы ни повезли меня. Обер-полицмейстер отказал этой просьбе... и разогорченный денщик провожал меня далеко за город, едучи за мною на маленьких санках» (635,573-574).

Массоны долго не узнали бы, куда их везут под конвоем — в Сибирь, в Колу или к границе империи, если бы на отчаянный вопрос Массона-стар- шего «Куда мы едем?» конвойный офицер вместо всякого ответа таинственно не вынул из своей курьерской сумки пакет за императорской печатью и надписью: «Графу Палену, нашему генерал-губернатору в Митаве». «Этот поступок офицера, — пишет Массон, — вывел нас из жестокого беспокойства Подозвав моего денщика, который еще ехал за нами, я взял его за руку, обнял на прощанье и сказал ему: “Ступай теперь назад, любезный мой Данило, и скажи Марье Ивановне, что нас повезли на Митаву» (635,575). Тяжелы для ссыльных оказались встречи на оживленной дороге, на станциях с мно гочисленными знакомыми — а их у Массонов было великое множество: «С их стороны и невольное отчуждение от нас при виде нашего конвоя, и любопытство или даже самое участие, безразлично подбавляли горечи в наше положение». Офицер охраны тщательно следил, чтобы арестанты не передавали никому писем и не брали ни у кого денег. Он первым входил на станцию и предупреждал всех, там бывших, что следует с государственными преступниками. Такие сцены были обычны на дорогах России, вспомним встречу Пушкина и Кюхельбекера 28 октября 1827 г. в Залазах, о чем сохранилось доношение жандарма Подгорного т, sii). На границе Массон просил конвойного офицера, сдавшего их на первом прусском посту, передать письма оставшимся в Петербурге женам. Офицер отдал письма Архарову, который так и не отправил эти невинные послания женщинам, страдавшим потом многие месяцы от безвестности относительно судьбы своих мужей. «Удерживать письма, — писал потом Массон, — предназначенные единственно для некоторого успокоения разогорченных женщин, успокоения лишь втом, что их мужья живы и здоровы, не дать им узнать, куда увезены они — эта такая изысканная жестокость. Такая напрасная, ненужная мера, что после того вполне поверишь возможности особенного наслаждения, которое находят мучители в страданиях жертв своих» (635, sri). Думаю, что Массон преувеличил изысканность чувств Архарова, который якобы решил потерзать неизвестностью двух изнеженных немецких женщин. На самом деле Архарову, прославленному своей жестокостью генерал-полицмейстеру, как и его «архаровцам», просто в голову не приходило подумать о страданиях близких сосланных швейцарцев.

О технике выдворения преступников за границу России в XVIII в. известно мало. Массон описывает, что конвойный офицер привез их на первый пограничный пост Пруссии Ниммерсат и получил расписку от немецкой пограничной стражи в том, что преступники выдворены за пределы Российской империи. Далее Массон пишет: «При нашем переезде через границу нам не читали никакого карательного приговора, не провозглашали никакого запрета на возвращение наше в Россию и оставили мне мой мундир и шпагу, а брату—его почетную саблю и орден (Массон-старший отличился в войнах России с турками. — Е. А.), без всякого предъявления нам каких-либо требований» (635,580).

Известно, что немец генерал Г. Тотлебен был обвинен в измене во время Семилетней войны, арестован в 1760 г., три года просидел в тюрьме и 31 марта 1763 г. Екатерина II предписала изгнать его за пределы России. В указе императрицы разъяснялось, как поступить с бывшим генералом: «Тод- тлебена, яко преступника более нетерпимого в областях наших, под крепким караулом, вывезти на границу нашей империи и там, прочитав ему сентенцию военного суда, а потом и сей наш указ, отнять все чины у него и кавалерии и взять письменный реверс в том, чтоб он ни под каким видом, ни тайно, ни явно, в империю нашу не въезжал и что, в противном случае, ежели кто его увидит и узнает в государстве нашем, тот право имеету него отнять живот, каким заблагорассудится образом и тем не преступить ни прав гражданских, ни военных, ниже общенародных, которые его, Тодтлебена, защищать, яко изменника, выгнанного из Российского государства, более не могут, а потом вывезти за границу и оставить там без всякого абшида» (аз-г 27з>.

Изгнание было тяжелой карой для порядочных людей, выдворяемых с позором из страны. Они не получали паспорта-отпуска («абшида»), необходимых для новой службы рекомендаций, жалованья, за ними тянулась дурная слава. Тотлебен, узнав о приговоре, просил императрицу Екатерину II не изгонять его, а лучше казнить или сослать в Сибирь. Государыня смилостивилась: Тотлебена отравили в ссылку в Порхов, при этом было предписано «ему из оного города не выезжать» (аз-19,340-341). Высланный из России в связи с появлением указа 1742 г. об изгнании евреев доктор Санхес, который пользовал государыню и всю тогдашнюю петербургскую элиту, бедствовал в Париже. Как писал из Франции в 1757 г. русский дипломат Федор Бех- теев, Санхес «в великой бедности живет... говорит, что служа России столько лет беспорочно, и не получа абшита, и не имея никакого знака о удовольствии его службою, он не может с пристойностию, как честный человек, ни в какую службу вступить для того много авантажных мест отказывал и отказывает...; желает, чтоб от Двора хотя малой знак ему дан бьш в признание его службы и ревности к отечеству». Трагедией стала высылка и для братьев Массонов, родившихся в Швейцарии, учившихся в Германии и долго живших во Франции. Массон-младший в 1800 г., через четыре года после высылки из России в Пруссию, писал: «Мы приехали в Ниммерсат, первый пограничный пункт прусских владений, как бы в виде путешественников, сопровождаемых почетным караулом. Увы! На самом-то деле, мы сознавали себя выброшенными, как преступники и беспаспортные, в чужую страну, не зная, примет ли нас она, в такую эпоху, когда целая Европа казалась огромным судилищем политической инквизиции... Мы очутились без средств к жизни, когда мгновенно были разбиты самые заветные узы, единственные, что связывали нас с обществом. Нас оторвали от наших семейств, от города, где сосредотачивались все наши сердечные привязанности, от страны, к которой жребий приросгил жизнь нашу — страны, где мы оставляли свое благосостояние и общественное положение, свои надежды, молодость, плоды долгой службы. После двадцатилетнего почти отсутствия, пос ле великих событий, потрясших европейский мир, мы стали чуждыми и Франции, и Швейцарии и Германии, всему свету» гбзз, 58Ц.

Нигде в Европе братьям было не найти покоя, всюду опасались мести России за доброе отношение к ее изгнанникам. Массон-младший был вынужден лично объяснять прусскому королю, почему его с позором выбросили из России, а жалобы братьев на произвол русских властей лишь ухудшили их положение — нигде в Германии им не находилось места. Вместе с тем Массон понимал, что это еще не самый страшный жребий — быть брошенным в объятую войной и нестроением Европу: «Спросят меня, бьпъ может: да разве большое несчастье быть удаленным из России? Конечно, я начинаю чувствовать, что нет, и приношу спасибо русскому правительству ведь нас вместо высылки за границу могли точно так же спровадить в Камчатку, стало быть, надо считать за благодеяние уже и то, что нам не сделали столько зла, сколько были в состоянии сделать» (633,580). Конечно, это было слабое утешение для изгнанника

Ссылка по приговору «? В деревни» или «В дальние деревни» была видом традиционной опалы и появилась, возможно, раньше XVII в. В боярских книгах и списках о ней делалась запись: «В деревне». Ссылка в «дальние» деревни, т.е. в удаленные от столицы вотчины и поместья провинившегося, считалась самым легким из возможных наказаний такого рода, хотя перед отправкой в ссылку вельможу почти всегда лишали званий, чинов, орденов, вообще «государевой милости». Иногда приставу указывали более- менее конкретный адрес («в суздальскую ево деревню») или с уточнением: «Жить., .до указу вдальней его деревне, которая дале всех иизнейне выезжать» (195,186; 752,195), но чаще давали лишь общее направление — подальше от столицы, предоставляя выбор «дальней деревни» самому ссыльному или местному начальству. При ссылке И.Э. Миниха, бывшего обер- гофмейстерадвора, ему был зачитан указ: «Лишатебя обер-гофмейсгерскаго чина и сняв кавалерию, послать в деревню, которую тебе дать в России вместо отписных твоих деревень и жить тебе в оной без выезду». Такую деревню нашли в Кинешемском уезде, но потом решили ограничиться ссылкой в Вологду «под смотрением воеводы с товарищи» и выдать ему 1000 руб. в год на содержание (264,1548-1567).

Сразу же после прихода к власти Павла I в 1796 г. княгиня Е.Р. Дашкова, как участница переворота 1762 г., была лишена всех своих высоких должностей, хотя формального указа о ее ссылке не последовало. Но стоило ей приехать в Москву, как в ее спальню (княгиня была больна) «вошел генерал- губернатор М.М. Измайлов. Он... — вспоминала Е. Дашкова, — понизив го лос, сказал, что должен объявить мне от имени Его величества императора приказание немедленно вернуться в деревню и припомнить 1762 год». Действительно, в рескрипте Павла I Измайлову сказано: «Михаил Михайлович! Объявите княгине Дашковой, чтобы она, помянув событие 1762 года, немедленно из Москвы выехала и впредь бы в нее не въезжала». Естественно, Дашкова в Москве не задержалась. Приехав в свое калужское имение Троицкое, она получила новый указ императора: немедленно ехать в деревни своего сына, причем оговаривалось примерное место ссылки — «между Устюжной Железнопольской и Череповецким уездом» (238,185,189,459; 467,193). ЭТО бЫЛИ УЖЄ действительно дальние деревни.

Князя ВЛ.Долгорукого в начале апреля 1730 г. отправили на должность сибирского губернатора, но по дороге его нагнал грозный посланец императрицы Анны подпоручик Степан Медведев, который прочитал опальному вельможе манифест о том, что «за многия его, князя Василия Долгорукова, как Ея и.в. самой, так и государству бессовестные противные поступки, лиша всех его чинов и кавалерии сняв, послать в дальнюю его деревню, с офицером и солдаты, и быть тому офицеру и солдатам при нем, князь Василии, неотлучно». Сам же Медведев получил инструкцию, как конвоировать опального вельможу по дороге в назначенную дня ссылки его пензенскую вотчину, село Знаменское Керенского уезда. Долгорукому не запрещали ни встречи по дороге, ни переписку, но за всем этим тщательно следил начальник конвоя: беседы Долгорукого с людьми разрешались только в его присутствии, он же просматривал переписку арестанта. Медведев снимал копии со всех писем опального и вел подробный журнал обо всех встречах и разговорах арестанта в пути. Долгорукому разрешили взять с собой из подмосковной вотчины девять дворовых. Медведев следил, чтобы они никуда не отъезжали от конвоя (sio, 33-36). Несмотря на все эти ограничения, сосланный в дальние деревни в пут не походил на каторжника: его не заковывали в железа, не лишали личных вещей, денегидаже предметов роскоши. Высылка А.Д. Меншикова из Петербурга в деревню, воронежское имение Раннен- бург, напоминала торжественный выезд императорского двора за город: десятки карет и повозок с имуществом, многочисленная челядь, конная и вооруженная охрана Описи имущества светлейшего показывают, что он увез

С СОбОЙ В ССЫЛКУ ОГрОМНЫе богатства (539,333-343).

Высланное из Москвы весной 1730 г. в свою пензенскую деревню семейство князей Алексея и Ивана Долгоруких захватило с собой массу слуг, своры охотничьих собак, любимых верховых лошадей. Н.Б. Долгорукая писала, что видела, как перед ссылкой в деревню «свекор и золовки с собой очень много берут из бриллиянтов, из галантерии, все по карманам прячут...» (273.49). По дороге Долгорукие беззаботно развлекались: ездили на охоту, подолгу катались верхом. В деревне ссыльных поселяли в помещичьем доме или (если такого дома не имелось) — в одной из крестьянских изб. Так произошло с Дашковой, которую заслали за Весьегонск. Знатная ссыльная была довольна тем, что жила в просторной избе, «которая оказалась много лучше, чем можно было ожидать», хотя чуть ниже писала о мучениях, которые она и ее люди терпели от жизни в неустроенном доме (238.193.196). Поначалу режим ссылки в деревне бьш довольно строгим. ВЛ. Долгорукий, привезенный в Знаменское 27 апреля 1730 г., писал через месяц своим сестрам, что «по се время в горести моей живу за караулом, только позволено мне вытги из избы в сени, и я у церкви не бывал, за мои грехи Бог не сподобил». Так же строго содержали и сосланного в деревню в апреле 1758 г. бывшего канцлера АП. Бестужева-Рюмина. В указе Елизаветы Петровны об этом сказано: «Для содержания ево, Бестужева, под караулом в одной из его деревень определить при добром обер-офицере надлежащую команду с точным повелением никого к нему не допускать и ни пера, ни чернил, ни бумаги, ниже иных каких к писанию, или к словесным переговоркам, способов ему не давать, а о состоянии караула и о прочем тому офицеру рапортовать в Канцелярию тайных РОЗЫСКНЫХ дел» (735-42, 470).

Однако позже власти, как правило, начинали делать ссыльным некоторые послабления: сначала им разрешали ходить в церковь, потом позволяли прогулки по двору и деревне. Почти всегда «дальняя деревня» не имела барского дома или он стоял в запущенном виде. Поэтому ссыльный помещик бьш вынужден заниматься хозяйством, обустройством дома, требовал от приказчиков срочной доставки ему из других имений денег и продуктов. Инструкция Медведеву о содержании В JL Долгорукого позволяла опальному «выходить на двор для прогулки и для смотрения в той деревне конюшенного двора и в полях и в гумнах хлеба, также и бороду брить в том ему не запрещать (т.е. разрешали иметь бритву. — К А.), и прикащиков и старосгтой деревни, также кои будут приезжать и из других деревень для разговору о деревенских и домашних его нуждах, к нему допускать и при тех всех случаях быть ему, Медведеву, самому» (408,36).

Если в столице считали, что сосланный ведет себя спокойно и от него не проистекает опасности, то охрану из его дома выводили, а присмотр за ссыльным поручался местным властям или игумену ближайшего монастыря. Разрешали и встречи с соседями у себя дома. В указе Анны Ивановны 1740 г. о содержании в деревне бывшего смоленского губернатора А. А Черкасского сказано: «Жить ему в деревнях своих свободно, без выезда» (633-138,115). Это означало, что Черкасский мог выбрать одну из своих де- ревень и там жить помещиком. Ему не разрешалось только выезжать за пределы вотчины и принимать гостей. Для многих деревенских ссыльных это условие оставалось важнейшим и обязательным, нарушение его вело к репрессиям. Так, в 1728 г. за тайный выезд из деревни сосланная туда княгиня

А. П. Волконская была заточена в монастырь. В 1778 г. Екатерине II донесли, что сосланный ею в Казань граф Апраксин самовольно приехал в подмосковную деревню к князьям Долгоруким. Императрица приказала немедленно вернуть ослушника на место ссылки и предупредить, «что буде отлучится куда из Казани, то сослан будет в глубокую Сибирь за ослушание воли и повеления моего», а Долгоруким сказать, «что, буде впредь услышу, что ссылочных у себя держат, то чтоб знали, что мил[ую] таков[ую] компани[ю] я ИМ В Сибири доставить могу» /554,170).

Перед приездом императрицы в Москву в начале 1775 г. был составлен список людей, которые не имели права выезжать из своих деревень в столицу. В «Списке кому именно в резиденции Ея и.в. въезжать не велено и кому жить в своих деревнях» упомянуто 16 человек. Среди них как политические ссыльные, так и сумасшедшие, которые донимали Екатерину II челобитными и проектами. В списке есть несколько типов запретительных формулировок: «Жить в деревнях своих, а в резиденции или где место Ея и.в. пребывание бьпъ имеет, не въезжать», «Жить безвыездно в своих деревнях», «Жить в деревнях своих, не въезжая никогда в резиденцию (вариант — «.. .и ни в которой город»)», «В резиденцию во всю жизнь не въезжать». А о поручике Иване Еропкине сказано: «Во всю жизнь свою во дворце Ея в. не являгтъ- ся». Из письма Вяземского Архарову следует, что о списке не знал никто: «Никому ни ДЛЯ чего НИ ПОД каким ВИДОМ онаго не открывать» (347,427-428).

Ссылка в деревню могла стать облегченной формой наказания после возвращения из сибирской (или иной) ссылки, причем человек, поселенный в деревню, по-прежнему оставался неполноценным в правовом смысле подданным. За ним был установлен контроль, его переписку перлюстрировали, выехать же из имения он мог только с разрешения Петербурга. В 1735г. для сосланного поначалу в крепость Ранненбург князя С. Г. Долгорукого и его семьи была сделана милость: императрица Анна отпустила Долгорукого с семьей в «вотчину его Муромскаго уезда» с предписанием «жить ему в той волости без выезду и определить к нему из обер- или унтер-офицера, которому при нем без отлучки быть и смотреть, чтоб он, князь Долгорукой, из волости никуда не выезжал и посторонних к нему не допускал», читать все приходящие письма, но «управления той волости с него, князя Сергия, не снимать» (382,160).

Осужденные по делу АП. Волынского П.И. Мусин-Пушкин, Ф.И. Соймонов и И. Эйхлер были освобождены из ссылки указом Анны Леопольдовны 8 апреля 1741 г. Правительница распорядилась, чтобы они жили безвыездно в деревнях своих жен. Только Елизавета Петровна указом 10 декабря 1741 г. предоставила конфидентам Волынского полную свободу (Ж тлп, 96- 97). АН. Радищев по возвращении в 1797 г. из Сибири поселился в Немцове — сельце в Калужской губернии, и там его поставили под «наиточнейшее над- зирание» местных властей. Его письма к друзьям и родным читал сам московский обер-почтмейстер И.Б. Пестель, копии с них он отсылал в Сенат. Радищев с трудом добился высочайшего разрешения навестить родителей в Саратовской губернии. Жесткий контроль был установлен и за А В. Суворовым, сосланным в 1797 г. Павлом I в новгородское село Кончанское. Коллежский советник Юрий Николев получил указ за Суворовым «надзирание чинить наездами». Это вызывало недовольство ссыльного. Кроме того, за опальным фельдмаршалом была установлена и негласная слежка, и шпионом был, по-видимому, один из соседей Суворова Подробные рапорты шпиона О беседах С Суворовым ДОШЛИ ДО нашего времени (715,321 693-694).

Как и всегда, кроме трудных и долгих официальных путей были и неофициальные способы облегчить себе жизнь. Тотже Радищев, страдавший от назойливого контроля, тем не менее два раза тайно посещал своего давнего благодетеля графа А. Р. Воронцова, жившего весьма далеко от Немцова — в селе Андреевском (возле Александрова) (ізо, in). Через некоторое время ослаблена была и суровость первоначальной ссылки Дашковой. Убедившись по ее челобитной, что нрав гордой княгини сломлен многомесячным сидением в черной крестьянской избе за Весьегонском, Павел смилостивился и прислал указ: «Княгиня Катерина Романовна' Вы можете вернуться в свое калужское имение, как вы того желаете...»(2зя, щ.

Из ссылки в дальние деревни мог бьгть и самый короткий путь назад — в столицу, ко двору. Так происходило со многими вельможами, которые, по мнению власти, свое в дальней деревне «высидели». Одним разрешали переехать в столицу, но жить при этом безвыездно в доме и «с двора не съезжать» (747). Другим же разрешалось являться к царскому двору, они получали новые назначения. С. Г. Долгорукий, живший в своих деревнях, был в 1738 г. прощен, назначен посланником за границу и чуть было не уехал по месту службы. Однако начавшееся в Березове в 1738 г. дело его родственников резко изменило судьбу князя Сергея, и он вскоре оказался не в Лондоне, а на эшафоте под Новгородом.

С подлинным триумфом вернулся в 1762 г. ко двору императрицы Екатерины II сосланный Елизаветой Петровной вдеревню АП. Бестужев-Рю мин. А. В. Суворов, отмаявшись сидеть в Кончанском, стал в 1798 г. проситься в монастырь. Это, по-видимому, смягчило Павла I — ссылка фельдмаршала вскоре закончилась. В Кончанское неожиданно прискакал фельдъегерь с указом императора о возвращении ссыльного в столицу, в ответ на который Суворов ответил лаконично: «Тотчас упаду к ногам Вашего императорского ВеЛИЧеСТВа» (715,324,331).

Понять восторженную лапидарность Суворова можно: придворный или военный человек, чиновник или писатель, оторванный от столицы, был неизбежно обречен на деградацию и умирание. Сосланный хотя бы «за Можай», он уграчивал связи, любимое занятие, запивал, опускался. Впрочем, для иных преступников ссылка в «дальние деревни» могла казаться благом. Меншиков, прибывший в ноябре 1727 г. в Ранненбург, думал, что здесь он спокойно и закончит свои дни. Но жить спокойно ему не дани. В Ранненбург зачастили следователи, которые вели допросы по пунктам, составленным врагами светлейшего в Петербурге (494, т-125). 5 января 1728 г. И.Н. Плещеев отобрал у Меншикова и его сына все ордена, описал и опечатал все драгоценности и личные вещи Меншиковых, а9 февраля А.И. Остерман передал верховникам волю императора Петра II: «Его и.в. изволили о князе Меншикове разговаривать, чтоб его куда-нибудь послать, пожитки его взять». Вначале было решено вывезти Меншикова из Ранненбурга «в город, а именно на Вятку или в иной который отдаленный и содержать при нем караул не так великий» (аз- 79, 25). Но 27 марта 1728 г. последовал именной указ: «Поедать, обобрав ею все пожитки, в Сибирь, в город Березов з женою, и с сыном, и з дочерьми. И дать ему из людей ево мужеска и женска пола десять человек ис подлых. И дать ему в приставы поругчика или подпорутчика от гвардии, которыя ныне тамо с Мелыуновьгм, которому в дорогу для провожания доТобольска взять двадцать человек салдат...»(419, юі). В восьми верстах от Ранненбурга Меншикова и его родных остановили и обыскали. Все, что сочли «лишним», в том числе «чулки касторовые ношеные, два колпака бумажных», отобрали вместе с кошельком, в котором лежали 59 копеек — последнее достояние прежде богатейшего вельможи России (329,249-251).

Н.Б. Долгорукая вспоминала, что семья Долгоруких приехала в пензенскую деревню, куда их сослали, но через три недели, «паче чаяния нашего, вдруг ужасное нечто нас постигло. Только мы отобедали — в эвгом селе дом бьш господской, и окна были на большую дорогу, взглянула я в окно, вижу пыль великую на дороге, видно издалека, что очень много едут и очень скоро бегут. Когда стали подъезжать, видно, что все телеги парами, позади коляска покоева. Все наши бросились смотреть, увидели, что прямо к нашему дому едут, в коляске офицер гвардии, а по телегам солдаты двадцать

Свидание кн. Н. Долгорукой с мужем в Березове

четыре человека. Тотчас мы узнали свою беду, что еще их злоба на нас не умаляетца, а больше умножаетца. Подумайте, что я тогда была, упала на стул, а как опомнилась, увидела полны хоромы солдат. Я уже ничево не знаю, что они объявили свекору, а только помню, что я ухватилась за своего мужа и не отпускаю от себя, боялась, чтоб меня с ним не разлучили. Великий плач сделался в доме нашем. Можно ли ту беду описать?». Долгорукая пишет далее, что офицер «объявил, что велено вас под жестоким караулом везти в дальний город, а куда — не велено сказывать. Однако свекор мой умилостивил офицера и привел его на жалость, [тот] сказал, что нас везут в остров (Березов стоял на острове между реками Сосьвой и Вогулкой. — Е. А.), который состоит от столицы 4 тысячи версти больше, и там нас под жестким караулом содержать, к нам никого не допущать, ни нас никуда, кроме церкви [не выпускать], переписки ни с кем не иметь, бумаги и чернил нам не давать» (пз, 63-69).

Хотя преступников посылали и в самые разные места империи, ссылка в Сибирь была одной из самых распространенных форм наказания политических преступников. По сводным данным 1725—1761 гг., надолю отправ- іетьіхвО<5фьгрівдшсігіьвинааіютавогхсїьшн*і>мкаіор^іх(^/,/я-ас'сйСм. Шкб Приложения). Немало попадало в Сибирь и, по терминологии XIX в., «за мечательных лиц». По спискам ссыльных в Сибирь можно составить представление обо всей политической истории России начиная с конца XVI в. Именно тогда в недавно основанный Пелым доставили первую партию ссыльных из Углича после гибели там царевича Дмитрия. Было несколько основных видов сибирской ссылки: назначение на должность в Сибири, запись в сибирские служилые, запись в посадские сибирских городов и запись «в пашню» («быть в вечном житье на пашне» — т, 216).

Самой «мягкой» формой сибирской ссылки было назначение попавшего в опалу сановника на какой-нибудь административный пост в Сибири. Людей пониже рангом определяли в сибирскую службу. Указ об этом часто предоставлял решать судьбу ссыльного сибирским властям: «Послать его в Сибирь и велеть сибирскому губернатору определить его там в службу, в какую пристойно» ш, ш). Сосланных дворян записывали в сибирские служилые люди. Эго были преимущественно дета боярские. Они несли службу в острогах по всей Сибири. Естественно, что запись в сибирские служилые или в гарнизонные солдаты была резким служебным понижением для человека из столицы.

Известно, что русское посольство Ф.А. Головина, возвращавшееся из Китая в 1689 г., было спасено от нападения бурят отрядом селенгинских служилых людей, которым командовал сосланный в 1673 г. «на вечное житье» бывший гетман Украины Демьян Многогрешный. Ранее он был официально признан врагом России, но потом в ссылке верно служил ей, устрашая монголов и бурят СВОИМИ набегами ВО главе казачьего отряда (452, 137; 655,25; 644, S7- ss). Традиция «полезной» для казны и отечества ссылки в Сибирь как формы государственного освоения сибирских земель была продолжена и в XVIII в.

Весьма оригинально поступили с «черным арапом» Абрамом Ганнибалом. Его ссылку по требованию А.Д. Меншикова весной 1727 г. в Военной коллегии оформили как экстренную командировку в Казань. Опуда Ганнибала тотчас отправили в Тобольск и далее в Селенгинск, на границу с Китаем. «Командировка» затянулась до 1728 г., потом его арестовали, лишили гвардейского мундира и записали в майоры Тобольского гарнизона. И лишь в 1731 г. набравший силу при Анне Ивановне Б.Х. Миних сумел «вытащить» Ганнибала из Сибири и устроил его в Ревеле. В семье АС. Пушкина помнили вполне правдоподобную легенду о том, что все изрствование императрицы Анны Ивановны Ганнибал прожил в постоянном страхе, ежеминутно ожидая посланцев из Тайной канцелярии, готовых отправить его в очередную «командировку» (429, 5S-73).

Семен Маврин, пострадавший в 1727 г. вместе с Ганнибалом, был попросту, без всяких объяснений послан в Сибирь «к делам»: «По указу Его и.в. велено выслать брегадира Семена Маврина в Сибирь к делам, втри дни, чтоб поехать из Москвы. Сей указ Его и.в. слышал и подписуюся своею рукою в три дни из Москвы выехать. Сего 1727 года, июня 5 дня. Бригадир Семен Маврин» (70s, 2тп. Оторваться от «сибирских дел» Маврину удалось только в 1742 г. Но все же основная масса «замечательных лиц» отправлялась в Сибирь не на службу, а на житье, нередко с семьями и слугами. Некоторых же ожидала тюрьма в каком-нибудь дальнем остроге.

Обычно знатных ссыльных перевозили под конвоем, хотя и не с партиями ссыльных и каторжан. Н. Б. Долгорукая описывает, как всю семью Долгоруких со слугами везли до Касимова в их каретах, а потом перегрузили на специальное судно, которое дошло до Соликамска, где арестантов посадили на подводы и так доставили до Тобольска <та, so-ss). Чтобы добраться до места ссылки — Вологды, Эрнсту Миниху потребовалось 20 подвод (264, iss9). Обычно ни количество вещей, ни число слуг власти не ограничивали. Перед дорогой командир конвоя получал специальную инструкцию о том, как везта ссыльных. Делать это надлежало «за твердым караулом, с осторожностью, тайно, чтоб они, колодники, не могли уйти и никого к ним не допу- щатъ», чернил и бумаги не давать, разговаривать запрещать. В конце XVII в. пристав, сопровождавший ссыльных, получал наказную грамоту о том, как везти и содержать арестантов, а также «проезжую грамоту с прочетом» д ля воевод и начальников по пути, которые должны были давать ему лошадей и не чинить в дороге препятствий. Позже роль наказной грамоты выполнял именной указ на имя старшего командира или губернатора. Естественно, что все долгие месяцы пут ссыльные не знали, куца их везуг. Как описывает свой крестный путь Михаил Аврамов, после приговора 1738 г. его в Петербурге «по- садя в сани, повезли, а куда не сказали и привезли к Москве, и, держав в Москве несколько дней и не дав ему взять из двора ни платья, ни денег, повезли дальше, а куда не сказали и наконец, привезли в Охотск» ms, mi).

Обычно, решая судьбу ссыльных, отправляя их по бездорожью в глухие места, власти не считались ни со временем года, ни с погодой, ни со здоровьем ссыльных. Всем известно яркое описание дорожных мук, данное протопопом Аввакумом в его письмах. В1690 г. Василия Голицына с семьей сослали в Яренск. Как писал его пристав стольник Павел Скрябин, их поезд двигался в конце ноября в Яренск «с великою нуждою, прочищая вновь дорогу в которых местех наперед сего никто тою дорогою не езживал верст по пяти и по шти вдень, а во многих... местех через речки и через ручьи шли пеши, а сани на себе таскали. И не доезжая... Тотьмы затри версты, спустились на реку Сухону и, не доехав до Тотьмы города за версту, болчки (эки пажи. — ? А.) с княгинями и с детьми, и с жонками в воду все обломились, насилу из воды вытаскивали. И оттого они лежали в беспамятстве многое время», а невестка В.В. Голицына в Тспъме родила мертвого ребенка (623-3,9ц.

Также «в беспамятстве» были женщины семьи А.Г. Долгорукого, которую осенью 1730 г. через горы, реки везли в Березов. Об этом подробно пишет Н.Б. Долгорукая. Ссыльные находились в дороге месяцами, а отправленный из Петербурга в начале 1741 г. М.Г. Головкин добирался до места ссылки почти два года' Поздней осенью 1744 г. были вывезены из Раннен- бурга на север члены Брауншвейгской фамилии, в том числе малые дети и больные женщины. Из-за грязи, дождей и снегопадов ехать было почти невозможно, от холодов страдали не только ссыльные, но и охрана. Однако Петербург был непреклонен: невзирая ни на что узников, надлежало отправить на Соловки. Только в Холмогорах Елизавета Петровна отменила этот указ и приказала оставить семейство свергнутого императора в пустующем архиерейском доме (4io, 94-123). В 1764 г. в страшную весеннюю распутицу из Москвы в Архангельск повезли Арсения Мациевича. Дорога продлилась месяц. Когда же через три года его везли зимой в Москву, то «борзая езда» позволила доставить преступника всего за 8 дней (597,433). В одних случаях ссыльным разрешали собрать какие-то вещи, взять деньги, в других — отправляли без всякой подготовки, что было для ссыльного тяжким испытанием. Неким символом несчастья, разразившегося над головой светского, знатного человека, стала нагольная овчинная шуба, без которой ездить по русским дорогам, жить в сыром каземате.или среди сибирских снегов было трудно. Многим современникам, видевшим ссыльных, это грубое одеяние сразу же бросалось в глаза. В такой шубе видели вернувшегося из Сибири Миниха, рваный полушубок подчеркивал для друзей Николая Новикова удручающие перемены, происшедшие в его облике за годы сидения в Шлиссельбурге. За 2 рубля 45 копеек на базаре была куплена подобная же шуба для Арсения Мациевича (591,548).

Из Москвы в Тобольск ссыльных обычно сопровождали гвардейские офицеры и солдаты. Н.Б. Долгорукая вспоминает, что в Тобольске гвардейский офицер передал ссыльных другому, уже местному конвою, «и сдавали нас с рук на руки, как арестантов». На прощание «плакал очень при расставании офицер и говорил: “Теперь-то вы натерпитесь всякого горя, это люди необычайные, они с вами будут поступать, как с подлыми, никаково снисхождения от них не будет”. И так мы все плакали, будто с сродником расставались, по крайней мере привыкли к нему: как ни худо было, да он нас знал в благополучии, так несколько совестно было ему сурово с нами поступать». Это очень важное замечание — гвардейский офицер считался «своим», он был «прикормлен». Для новой же, сибирской, охраны петербургские знаменитости были уже просто ссыльными, хотя и богатыми. Но жизнь есть жизнь, и ссыльным нужно было искать общий язык и с теми, на кого они вчера бы и не взглянули. Долгорукая описывает, как ей приходилось, можно сказать, прикрывая носик батистовым платочком, иметь дело с «мужланами»: «Принуждены новому командиру покорятца, все способы искали, как бы его приласкать, не могли найтить, да в ком и найтить? Дай Бог и горе терпеть, да с умным человеком; какой этот глупый офицер был из крестьян, да заслужил чин капитанской. Он думал о себе, что он очень великой человек и, сколько можно, надобно нас жестоко содержать, яко преступников. Ему подло с нами и говорить, однако со всею своею спесью ходил к нам обедать. Изобразите это одно: сходственно ли с умным человеком? В чем он хаживал: епанча солдацская на одну рубашку, да туфли на босу ногу, и так с нами сидит? Я была всех моложе и невоздержана, не могу терпеть, чтоб не смеятца, видя такую смешную позитуру... Как мне ни горько было, только я старалась его больше ввести в разговор...»(2?з, 89-90).

Неопределенный по приговору точно адрес ссылки («Сослать в дальние сибирские городы» или «Сослать в самые дальние городы») уточнялся администрацией сибирского губернатора Обер-церемониймейстер Санти бьи отправлен в Сибирь с приговором: «Сослать из Москвы в ссылку под крепким караром в Тобольск, а из Тобольска—в дальнюю сибирскую крепость немедленно». В Тобольске такой крепостью назначили Якутск <'705. 276,281; 648, 25). Но ВСЄ ЖЄ ПО СТОЛЬ НЄОПрЄДЄЛЄННОМу адресу Чаще ВСЄГО ВЄЗЛИ «подлых» преступников. Людям известным, знатным обычно определяли достаточно точный адрес и заранее готовили для них место. Естественно, что тяжесть ссылки как наказания находилась в прямой зависимости от расстояния, которое отделяло место поселения от столиц. В лучшем положении оказывались преступники, сосланные в европейские города. Но и здесь была разница. Ссылка в крупные города Европейской части (Ярославль, Архангельск) была настоящим курортом для политического преступника, в отличие от ссылки в удаленные, глухие места, вроде Солигалича или Пусгозерска Сибирский царевич Василий жил в Архангельске (1718 г.), П.П. Шафиров — в Новгороде (1723 г.), Э.И. Миних — в Вологде (1742 г.), Лесгок — в Угличе, а потом в Великом Устюге (1745 г.). Мог считать себя счастливцем Э.И. Бирон, которого в 1742 г. перевели из Сибири в Ярославль, где он прожил в хорошем климате 20 лет.

В худшее положение попадали сосланные в Колу, Пустозерск, Кизляр, но более всего страдали те, кого отправляли по приговору: «сослать в самые дальные сибирские городы ». Где находились эти «самые дальные городы», порой не знал никто, не только в Академии де сианс, но и в Сибирской губернской канцелярии в Тобольске. В 1741 г. герцога Бирона и его братьев Карла и Густава решили заслать в «самые дальные городы»: Карла в Колымский острог Якутского уезда, а Густава — Якутского же уезда в Ярманг. Кто из правительства Анны Леопольдовны придумал этот Ярманг — неизвестно. Но голова заболела у сибирского губернатора, который 30 ноября 1741 г. сообщал в Петербург, что «о вышепомянутых Колымском остроге, да Ярманге, куда означенных арестантов послать велено, известия в Сибирской губернской канцелярии не имеется, кроме имеющейся ландкарты, по которой оныя зимовья найдены — Нижнее Колымское, Среднее Колымское, да Верхнее Колымское ж, которыя имеется по мере (измерению. — Е А.) той карты в расстоянии от Якутска: Нижний в дву тысячах верстах, Средний — в тысяче пятистах пятидесяти, Верхний — в тысяче ось- мистах пятидесяти верстах. АотТобольска до Якутска имеется 5154 версты».

Далее выяснилось, что «острожка Ярманга на той карте не означено и таких людей, кто б то место знал, в Тобольску не имеется. Токмо уведано, чрез прибывшаго из Охотска казака, который про оные острожки слыхал, что из оных острожков называется Нижний Колымский острог Ярмангою, потому что в тот острог бывает съезд», по-видимому, имея в виду «ярман- ку» — ярмарку (462,219-220). Уточнить все, что касается «Колымской ярман- ки», братьям Биронам не удалось — как раз в этот момент к власти пришла Елизавета Петровна и назначила Биронам новое место ссылки—Ярославль, где они и провели долгие годы. Что такое Ярманг, хорошо узнал в 1744 г. другой ссыльный, М.Г. Головкин, который там и умер ом, 221).

Ссыльные, которых оставили если не в сибирской столице Тобольске, то в крупных городах (Томске, Енисейске, Якутске, Охотске), оказывались удачливее тех, кого отвозили «на край света» — в маленькие зимовья и остроги, вроде Жиганска, Нижнеколымска, Сургута, Усть-Вилюйска. Но и здесь условия ссылки были различны. Счастливцем считал себя тот, кого послали не в Нижнеколымск у самого Северного Ледовитого океана, а в Среднеколымск, то есть поближе к центру Сибири. Только из Петербурга казалось неважным, куда послать Генриха Фика: в Зашивенск или вЖи- ганск, а потом перевести его из Жиганска в Средневилюйское или в Верх- НЄВИЛЮЙСКОЄ зимовье (648,26; 310,26-27). ДЛЯ ССЫЛЬНОГО ЖЄ ВСЄ ЭТО быЛО ОЧЄНБ важно, от места ссылки часто зависела его жизнь.

Так, граф Санти семь лет провел в кандалах в темнице Якутского острога, а потом его отвезли в Верхоленское зимовье. В 1734 г. сибирский вицегубернатор Сытин разрешил ему переселиться в Иркутск, где итальянец жил

Березов XVIII в.

вполне сносно, даже женился на дочери местного подьячего. Однако тихая жизнь в благоустроенном для Сибири городе продолжалась недолго, и из Петербурга пришел указ выслать Санти в Усгь-Вилюйский острог, под «крепкий караул». Это означало, что солдаты не спускали глаз с преступника, не позволяли ему никуда выйти из дома. Усть-Вшпойск не так знаменит, как Березов, в котором слбывали ссылку и умерли АД. Меншиков, князья Долгорукие, А.И. Остерман. Б.Х. Миних стал преемником угличан и Бирона в Пелыме.

Почему из сотни не менее глухих и отдаленных мест Сибири для ссылки «бывших» назначались именно эти город ки, ясно не всегда. Березов оказался удобен тем, что в остроге, переделанном из мужского монастыря, стоял обширный дом, были баня и кухня. Здесь можно было селить целые семьи ССЫЛЬНЫХ С многочисленными слугами (471,62-63). По той же причине семью С.Г. Долгорукого в 1730 г. сослали в крепость Ранненбург, куда потом, в 1744 г., вывезли Брауншвейгское семейство. В таких местах уже сложились проверенные временем условия для содержания преступников и для сносной жизни охраны. Впрочем, допустимо и иное объяснение: ссылка именно в Березов стала нарицательной, являлась подчеркнутой формой официальной мести: Меншикова сослали в Березов Долгорукие, потом их самих отправила на место Меншикова императрица Анна. Затем в Березове оказался А.И. Остерман—организатор ссылки Меншикова и один из судей над

Долгорукими. Может быть, так реализовывали мотив официальной мести. Кажется, что по тем же мотивам был сослан в 1742 г. и Миних. 9 ноября 1740 г. он не только коварно сверг Бирона, но сам составил чертеж дома в Пелыме для бывшего регента, куда Бирона весной 1741 г. и отправили. Пришедшая к власти Елизавета Петровна приказала вернуть Бирона в Европу, а Миниха, наоборот, поселить в том самом доме, который он заботливо приготовил для Бирона (462, iso). Примечательно, что почему-то именно Якутск на протяжении десятилетий был местом ссылки украинской элиты — гетманов и старшины, начиная с Демьяна Многогрешного в 1673 г. и кончая Войнаровским в 1718 г. /ш, 92).

Когда Березов или другие, ему подобные «популярные» места ссылки оказались заняты, выбор города или зимовья для ссылки зависел от случайности — главное, считала власть, чтобы преступники жили подальше от центра, а также друг от друга, да и не могли сбежать. В назначении тех или иных сибирских городов для поселения ссыльных не было никакой системы. Когда составлялись «Росписи ково в которые сибирские города сослать», то места ссылки определялись наобум: против списка городов, присланных из Сибирского приказа юти губернии, ставились фамилии ссыльных: имярек—«в То- болеск...», имярек — «в Томской...», «в Енисейской... в Мангезею... в Кузнецкой... в Нарымской...» — и т.д. Словом, прав Н Д. Сергеевский, который писал, что «бесконечен список городов и мест, куда направлялись ссыльные» в XVII в. (673,230). Но в XVIII в. этот список стал еще бесконечнее.

Обычно прибывших к месту ссылки, в зависимости от меры наказания, заключали в городской острог, устраивали в пустующих домах обывателей или строили д ля них новое жилье, которое выглядело как тюрьма. Для сосланного в Пусгозерск протопопа Аввакума и его подельников в 1669 г. было приказано построить «тюрьму крепкую и огородить тыном вострым вдлину и поперег десяти сажен, а в тыну поставить 4 избы колодником сидеть и меж изб перегородить тыном же (в другом месте это называется «перегорода». — Е. А.), да сотнику и сгрелцом для караулу избу» (1S2,6). В виде такого же лагеря-острога строили тюрьмы и в XVIII в. В конце декабря 1740 г. в Пелым был срочно послан гвардейский офицер, чтобы возвести узилище дня сосланного туда Э.И. Бирона с семьей. По описанию и рисунку, сделанному, как сказано выше, лично Минихом, видно, что для Бирона возводили маленький острог: «Близ того города Пелыни (так!) сделать по данному здесь рисунку нарочно хоромы, а вокруг оных огородить острогом высокими и крепкими палисады из брусьев, которые проиглить, как водится (т.е. наверху вбить заостренные железки. — Е. А.), и дабы каждая того острога стена была по 100 саженей, а ворота одни, и по углам для караульных солдат сделать будки, а хоромы б были построены в средине онаго острога, а для житья караульным офицерам и солдатам перед тем острогом у ворот построить особые покои». Из донесения выполнявшего эту работу подпоручика Шкота следует, что вокруг палисада был еще выкопан ров (462, ж- од.

На содержание ссыльных казной отпускались деньги, которых, как правило, не хватало — слишком дорогой была жизнь в Сибири, да и с охраной приходилось делиться. Для поселенных «на житье» или «в пашню» деньги и хлеб отпускали только до тех пор, «покамест они учнут хлеб пахать на себя» (644,75). Бывало так, что отпускаемые казенные деньги целиком оставалась в карманах охранников, за что они позволяли ссыльным тратить без ограничений свои личные деньги, устраиваться с минимальным, хотя и запрещенным инструкциями, комфортом. А деньги у большинства состоятельных ссыльных водились. Женщины имели при себе дорогие украшения, которые можно было продать. То, что при выезде из Ранненбургау Менши- ковых отобрали абсолютно все, можно расценить как сознательное унижение русского Креза. Так поступили в 1732 г. и с семьей А. Г.Долгорукого, когда в Березов послали солдата Ивана Рагозина «для отобрания у князя Алексея Долгорукова с детьми алмазных, золотых и серебряных вещей и у разрушенной (т.е. Екатерины Долгорукой — невесты Петра II. — Е. А.) ...Петра Втораго патрета» (275,46-47;ш, 2). Бирона при отъезде в Сибирь весной 1741 г. лишили всех золотых вещей и часов, а серебряный сервиз обменяли на «равноценный» оловянный, но денег у бывшего регента все же не тронули (462,212). Деньги ссыльным были очень нужны. Приходилось за свой счет ремонтировать или благоустраивать убогое казенное жилище, заботиться о пропитании, что было нелегко, — торжков и рынков в этих забытых Богом местах не водилось.

Самой вольной считалась ссылка на Камчатку: бежать оттуда ссыльным, как думали в Петербурге, было некуда. Ссылать туда начали с 1743—1744 гг., когда на Камчатку отравили участников заговора камер-лакея Турчанинова. Впрочем, известно, что раньше, в 1740 г., к ссылке на Камчатку приговорили Ивана Суду — конфидента А. П. Волынского, но он, кажется, до Камчатки не добрался и был помилован сразу же после смерти Анны Ивановны (304, 163). Ссыльные в Большерецком и других местах Камчатки жили достаточно свободно, они занимались торговлей, учительствовали в семьях офицеров гарнизона. К началу 1770-х гг. на Камчатке собрались люди, замешанные в основных политических преступлениях XVIII в. За одним столом туг сиживали участники заговора 1742 г. Александр Турчанинов, Петр Ивашкин, Иван Сновидов, позже к ним присоединились заговорщики 1762 г. Семен Гурьев, Петр Хрущов, а потом и заговорщик 1754 г. знаменитый Иоасаф Батурин. Еще через несколько лет сюда приехал пленный венгр — участник польского сопротивления М.А. Беньовский (мі, 527). Он-то и организовал в 1771 г. захват корабля, на котором группа ссыльных бежала в Европу. Эта скандальная история изменила прежде столь беззаботное отношение властей к дальней камчатской ссылке. Они ужесточили там режим (305,411-438; 647,547).

Довольно свободно чувствовали себя ссыльные в Охотске, особенно когда в 1730-е пг. там обосновалась Камчатская экспедиция Беринга. Ей постоянно требовались люди, которых и находили среди сосланных государственных преступников. Как раз тут несколько ссыльных во главе с Беньовским летом 1770 г. собирались по вечерам и обсуждали планы будущего побегас Камчатки (647,533). А.Н. Радищева, поселенного в 1793 г. в Илимске, охраняли унтер-офицер и два солдата, но он мог совершать дальние прогулки по горам и лугам, атакже собирать коллекции и гербарии, учить детей, пользовать как врач местных жителей. Ему даже разрешили жениться на сестре

СВОеЙ ПОКОЙНОЙ ЖеНЫ (130, ПО).

Но так вольготно жилось не всем ссыльным. В тяжелом заключении находился в Жиганске в 1735—1740 гг. князь АА.Черкасский. Его держали в тюрьме «в самом крепком аресте», не давая беседовать даже со священником, что обычно разрешалось самым страшным злодеям и убийцам гср.: 655, 13; 648,32). Около восьми лет просидел скованным в тюрьме Тобольска Иван Темирязев. Инструкции 1742 г. об А И. Остермане в Березове и Минихе в Пелыме требовали от охраны держать преступников в заточении «неисходно» и отводить только в церковь, где смотреть, чтобы никто из местных с ними не разговаривал (зю, 40,97, пз>. Несколько первых лет в ссылке в Ярманге М. Г. Головкину и его жене разрешали выходить только в церковь, а по делам ссыльный ходил в компании с двумя конвоирами (163,227-228). особенно сурово наказали Санта, сосланного в Усть-Вилюйский острог под «крепкий караул», к нему не подпускали даже его слугу. Сосланному в Углич Лесгоку разрешали гулять только по комнате, в которой он сидел, но при этом запрещали

ПОДХОДИТЬ К окнам (763, 230).

Если не было каких-то особых распоряжений о «крепком» содержании (т.е. в тюрьме или безвыходно из покоев, под караулом), то через несколько месяцев или лет ссыльные получали некоторые свободы. Им разрешали выходить из осгрога или из дома сначала с конвоем, а потом и без него, бывать в гостях у местных жителей, иметь книги, заниматься сочинительством, научными опытами, вести хозяйство, выезжать на рыбалку и охслу. Важно было иметь в столице влиятельных друзей и активных родственников, которые могли добиться некоторого облегчения ссылки. Жена С. Г. Долгорукого, со сланного в 1730 г. в Ранненбург, была дочерью П.П. Шафирова и из ссылки постоянно переписывалась с отцом и со своими сестрами, которые присылали Долгоруким вещи, деньги, книги, лекарства, а когда Долгорукий заболел, то добились посылки в Ранненбург столичного врача ш, 468).

Практически все послабления ссыльным делались по юле Петербурга. 29 ноября 1741 г. начальник охраны семьи Бирона в Пелыме Викентьев получил указ только что вступившей на престол Елизаветы Петровны: «Соизволяем повеленный вам над ними арест облегчить таким образом: когда они похотят из того места, где их содержать велено неисходно, куда вьщти (од- накож, чтоб не долее кругом онаго места двадцать верст), то их за пристойным честным присмотром отпускать и в прочем что до удовольствия их принадлежит, в том их снабдевать, дабы они ни в чем нужды не имели, и во уверение их сей указ дать им прочитать» (462, 221). Во время ссылки уже в Ярославль Бирону разрешали дважды в неделю обедать с жившими там братьями КарЛОМ И ГуСТаВОМ (765, 249).

О том, что делалось у ссыльных, в Петербурге узнавали из регулярных рапортов охраны и местных властей, а также из многочисленных самодеятельных доносов. Поэтому при дворе до мелочей знали, чем дышали ссыльные и что сказал за обедом князь Иван князю Алексею. Так обстояло с Долгорукими, жившими в 1730-х гг. в Березове. АИ. Остерман, известный своей феноменальной лживостью и притворством, был заподозрен (даже в ссылке!), что опять притворяется, на этограз—умирающим. 6 ноября 1746 г. Сенат на своем заседании «имел рассуждение» о нем и постановил: поручику Космачеву (начальнику охраны. — К А.) сообщить секретно и «в самой скорости: означенный Остерман ходит ли сам и, буде ходит, давно ли ходить начал?». Космачев через семь месяцев (быстрее письма не доходили) сообщил 23 мая 1747 г.: «Вышеписанный бывший граф Остерман ходить начал с 742 года с августа месяца о костылях, а потом и сам собою до 747 году мая 5

дня. А мая с 5-го дня заболел грудью и голову обносил обморок. А сего мая 22 дня 747 году, по полудни в четвертом часу волею Божиею умре» (354, ззо>. Ссыльных всюду могли подслушать, а стать жертвой доносчика было крайне опасно. Княгиня Дашкова, останавливаясь по дороге в ссылку на ночевку, приказывала своим людям заглядывать в погреб — «не спрятался ли там лазутчик Архарова для подслушивания наших разговоров» азя, №).

Особо следует сказать об охране. Раньше, в XVII в., знатных ссыльных в «дальние деревни» или «дальные городы» отправляли «за приставех». Приставом же, т.е. начальником конвоя, а потом охраны на месте ссылки, обычно назначали стольника, которому подчинялся отряд стрельцов. В XVIII в. функции пристава выполнял офицер гвардии. Предстоящая дальняя коман дировка обычно мало радовала служилого человека. Граф Гордт, попавший в Петропавловскую крепость в конце 1750-х гг., пишет, что офицер, доставивший его в крепость, прежде такой оживленный и разговорчивый, стал вдруг печален и на его участливый вопрос «чистосердечно признался... что, судя по всем признакам, участь моя должна решиться секретною ссылкою в Сибирь и что по обыкновению стража, отряжаемая к заключенным, должна следовать за ними и вместе с ними жить среди мрака и нищеты».

Вопрос этот не совсем ясен. С одной стороны, известно, что в Тобольске или по месту ссылки столичная охрана передавала ссыльных местным властям и далее они следовали с охраной из сибирских полков и воинских команд (зю, зо). Но, с другой стороны, сохранились сведения, что в 1741 г. гвардейскому капитан-поручику Петру Викентьеву с отрядом в 72 человека предстояло не только отвезти Э.И. Бирона и его семью в Пелым, но и жить с ним там «до указа» (462,2із). Охрана терпела нужду и тяготы ссылки вместе со ссыльными. Начальник охраны Санта в Усть-Вилюйске подпрапорщик Вельский сообщал в 1738 г. начальству об ужасных условиях их жизни: «Аживем мы — он, Саншй, я и караульные солдаты в самом пустынном краю, а жилья и строения никакого там нет, кроме одной холодной юргы, да и та ветхая, а находимся с ним, Сантием, во всеконечной нужде: печки у нас нет и в зимнее холодное время еле-еле остаемся живы от жестокого холода, хлебов негде испечь, а без печеного хлеба претерпеваем великий голод и кормим мы Сантия, и сами едим болтушку, разводим муку на воде, отчего все солдаты больны и содержать караул некем. А колодник Сантий весьма дряхл и всегда в болезни находится, так что с места не встает и ходить не может». Освободила Санти лишь императрица Елизавета в 1742 г. pos, 273-284).

Не легче приходилось и охране ссыльных по разным медвежьим углам Европейской России. Начальник охраны старицы Елены, бывшей царицы Евдокии, в 1720 г. жаловался на тяжелейшие условия жизни зимой в Староладожском монастыре, где негде было укрыться от холода (ззо, 29). О майоре гвардии Гурьеве, начальнике охранной команды в Холмогорах (там содержали Брауншвейгскую фамилию), в 1745 г. сообщалось, что он «впал в меланхолию» и не оправился от нее даже тогда, когда к нему приехали жена и дочери. Его преемник секунд-майор Вындомский завалил вышестоящие власти просьбами об отставке, ссылаясь на ипохондрию, меланхолию, подагру, хирагру, почти полное лишение ума и прочие болезни. И его понять можно, ведь он охранял Брауншвейгское семейство 18 леті <4іо, т, зоз). Так что не зря симпатичного графу Гордту молодого караульного офицера охватила тревога—ему совсем не хотелось отправляться из Петербурга даже со знатным узником на Соловки, в Пусгозерск или в Великий Успог, а тем бо- лее в Сибирь. Впрочем, вернувшись из канцелярии, офицер сказал Гордту, что «просил о замене его другим лицом, так как собирался вскоре вступить в брак. Но это была хитрость, к которой он прибег, как и многие другие, чтобы избавиться от поездки в Сибирь: государыня раз навсегда запретила посыпать с арестантами офицеров и солдат женатых или намеревающихся вступить в брак, ибо не желала тем причинять расстройства в семьях, ни задерживать умножение населения в своих владениях. По этой причине в канцелярии обещано было сменить моего провожатого» (219,305-306). Подобный указ мне наши не удалось — возможно, ловкий офицер нашел другой способ освободиться от предстоящей тягостной командировки, а Гордту соврал.

Жизнь ссыльных зависела от разных обстоятельств. Выделим несколько важнейших. Во-первых, многое определял приговор, в котором было сказано о месте ссылки и режиме содержания ссыльных. А градация, как известно, была широкой — от свободной жизни в Тобольске до «тесного» тюремного заключения в заполярном остроге. Во-вторых, для ссыльных оказывалось важным, как складывались их отношения с охраной и местными властями. Одни ссыльные умели ласками и подарками «умягчить» начальников охраны, воевод и комендантов, другие же ссорились с ними, страдали от придирок, самодурства и произвола Подчас несовпадение характеров, неуживчивость делали жизнь ссыльных тяжелым испытанием. Местные власти и охрана могли при желании устроить своим подопечным подобие ада на земле. К тому же постоянные оскорбления простых солдат и незнатных офицеров были особенно мучительны для некогда влиятельных людей, перед которыми ранее все трепетали и унижались. Когда казачий урядник отобрал весь улов рыбы у ссыльного М. Г. Головкина, то тот в сердцах сказал: «Если бы ты в Петербурге осмелился сделать мне что-нибудь подобное как ты меня обидел, то я затравил бы тебя собаками». Но потом, остыв, граф пригласил нахала в свою хижину на выпивку: с волками жить—по-волчьи вьпь! (764, 229).

АД Меншиков сразу же наладил добрые отношения с начальником охраны в Ранненбурге капитаном Пырским и дарил ему богатые подарки. За это Пырский предоставлял Меншикову больше свободы, чем полагалось по инструкции. Также вел себя с начальником охраны капитаном Мясно- вым и князь С.Г. Долгорукий, поселенный в Ранненбург после Меншико- ва. В1730 г. Мяснов получил от ссыльного вельможи роскошную шпагу, ткани, деньги и пр. Вопреки запретам Мяснов позволял ссыльным вести обширную переписку, выходить из крепости и вообще чувствовать себя как дома Но потом узники и охранники начали ссориться, кто-то в столицу по спал донос, открылось расследование, и это привело в конечном счете к ужесточению режима (407,459-471).

Герцог Бирон, оказавшись в ссылке в Ярославле, страдал от самодурства воеводы и особенно воеводши Бобрищевой-Пушкиной, как-то особенно его утеснявшей. Она, как в 1743 г. писал в своих челобитных императрице Елизавете вчера еще страшный правитель России, «хочет меня и мою фамилию крушить, мучить и досаждать». Не меньше неприятностей Биронам доставлял офицер охраны: «Чрез восемь лет принуждены мы были от сего человека столько сокрушения претерпевать, что мало дней таких проходило, в которые бы глаза наши от слез осыхали. Во-первых, без всякой причины кричит на нас и выговаривает нам самыми жестокими и грубыми словами. Потом не можем слова против своих немногих служителей сказать—тотчас вступается он в то и защищает их... Когда ему, офицеру угодно, тогда выпускает нас прогуливаться, а в протчем засаживает нас, как самых разбойников И убийцов» (128-2, 527, 533, 536-537). МеЖДУ ТЄМ ИЗ ВСЄХ ССЫЛЬНЫХ XVIII В. Бирон был устроен в Ярославле лучше всех. Императрица Елизавета назначила ему хорошее содержание, в ссылку привезли библиотеку, мебель, охотничьих собак, экипажи, ружья, привели лошадей. Бирон мог гулять по городу, принимать гостей. Верхом ему разрешалось отъезжать от Ярославля на 20 версії О таких условиях большинство знатных ссыльных могли только мечтать. Но у Бирона были постоянные свары с администрацией и охраной. Особенно усилились эти ссоры в 1749 г., когда, не выдержав тирании отца, из дома Бирона к Бобрищевой-Пушкиной тайно бежала дочь герцога Гедвига- Елизавета, которую воеводиха переправила ко двору императрицы ті, 548).

Иной была обстановка в Устюге Великом, где с 1753 по 1762 г. сидел Лесток. Он жил с женой бедно, но весело, подружился со своим приставом. Пристав приводил к знатному узнику гостей, они играли в карты, и Лесток даже выигрывал себе на жизнь какие-то деньги (763,232). Различия втом, как жили Бирон и Лесток, объясняются во многом разными характерами этих людей. Спесивый и капризный Бирон наверняка не мог найти общего языка с любой охраной, тогда как веселый, неунывающий повеса Лесток вызывал у людей симпатию. Между тем хорошие отношения с приставом, охраной облегчали узнику унылую жизнь в забытом Богом месте. Начальник охраны мог одним лишь педантичным исполнением инструкции сделать эту жизнь для преступников невыносимой. Тот офицер, командир конвоя, что так не понравился своим внешним видом и повадками молоденькой княжне Долгорукой, оказался впоследствии весьма либеральным охранником и добрым человеком. Это был капитан Иван Михалевский, выслужившийся в офицеры из простых драгун. Доставив Долгоруких в Березов, он охранял их до 1735 г. Михалевский сблизился с ссыльными, делал им различные поблажки. К этому его побуждали обстоятельства. Как начальнику охраны, ответственному за жизнь и здоровье ссыльных, ему можно посочувствовать: Долгорукие жили недружно, постоянно ссорились и дрались. Михалевский опасался, как бы родственники, скученные в замкнутом пространстве острога, не поубивали друг друга. Ему приходилось постоянно разбирать свары князей и княжен, составлять протоколы о побоях—а вдруг кто-нибудь от них будет убит, а спросят ведь с него, начальника охраны! Поэтому Михалевский, чтобы разрядить обстановку в остроге, вопреки инструкции стал выпускать Долгоруких в город.

Вольности, которые давал Михалевский ссыльным, принесли ему в конечном счете несчастье: за нарушение инструкций его судили и приговорили вначале к расстрелу, а потом к ссылке в Оренбург «в тягчайшую работу вечно». Освободили Михалевского от каторги при Елизавете Петровне, но он остался без пропитания, чина и не удел — присяжную должность надлежало соблюдать независимо от правителя! (зю, bs-щ. В 1746 г. был арестован капитан Ракусовский, на которого донесли в «слабом содержании» государственных преступников—людей из свиты Брауншвейгского семейства, оставленных в Ранненбурге. Он обвинялся в том, что, будучи «при арестантах на карауле главным командиром, слабо содержал и имел с ними, яко с неподозрительными людьми, дружеское обхождение», а также просил кого-то из ссыльных стать крестным его новорожденного сына За все эти проступки капитан был разжалован в поручики и отправлен на службу в гарнизонные ВОЙСКа (410,314).

Привезенный весной 1812 г. в Нижний Новгород М.М. Сперанский жил на кваргаре свободно, без охраны. Однажды вместе с отставным обер-прокурором АА Столыпиным он прогуливался по городу. Местная полиция заметила, что Сперанский со своим спутником «более ходили между черным народом и будто бы Сперанский скрытным образом бывал в трактирах и питейных домах». В ответ на донесение нижегородского губернатора министр полиции передал высочайшую волю: следить за Сперанским и употребить все старания, чтобы «проникнуть цель и причины обращения его между простым народом». Вскоре Сперанского выслали в Пермь, где некогда влиятельный сановник подвергся новым грубым притеснениям и унижениям. 10 октября 1812 г. Сперанский жаловался Александру I: «Прибыв в Пермь я силился, по возможности, привыкать к ужасам сего пребывания. Между тем, здешнее начальство признало за благо окружить меня не неприметным надзором, коего, вероятно, от него требовали, но самым явным полицейским досмотром, мало различным от содержания под караулом. Приставы и квартальные каждый почти час посещают дом, где я живу и желали бы, я думаю, слышать мое дыхание, не зная более, что доносить». В письме же министру полиции он писал: «Я не ропщу на губернатора и уверен, что он поступает сим образом не по злобе и не из выслуги, но единственно по неправильному понятию о свойстве моего сюда удаления. От вас, милостивый государь, зависит определить сие точнее». После этого пермскому губернатору было указано, чтобы «высочайшая воля была исполняема не далее пределов, ею назначенных... и чтобы вообще надзор за их поступками был самый неприметный и осторожный» (706, 77-79,82-85).

Вопреки строгим предписаниям из столицы источником льгот для ссыльных становились помимо начальника охраны и местные чиновники — воеводы, коменданты. Они, живя рядом со ссыльными, как и охрана, сближались с узниками. Воеводам и комендантам сибирских городков — мелким служилым людям—льстило близкое знакомство со знаменитостями, которых в Петербурге они могли видеть только в окне кареты. Здесь, в глухом сибирском углу, такие люди оказывались в полной власти воеводы. Каждый из провинциальных воевод мог повторить слова воеводы Березова XVII в. князя О. И. Щербатова: «Я здесь не Москва ли?» Воевода, его жена начинали ходить в гости к узникам острога, принимать их у себя, совершать вместе прогулки, ездить на охоту. Охрана, также зависимая в своей жизни от местного начальства, смотрела на эти вольности сквозь пальцы (зю, 86). Кроме того, различные льготы, как известно, покупались подарками и деньгами — власть везде была продажной. Радищев, например, даже жаловался иркутскому губернатору на постоянные вымогательства илимских чиновников, которые были убеждены, что бывший начальник Петербургской таможни прислан в Илимск не за то, что он «бунтовщик хуже Пугачева» и сочинитель крамольного «Путешествия», а за банальные взятки и привез толстый бумажник азо, щ.

Не всегда дружба с чиновниками кончалась добром. Так произошло с Егором Столетовым, который поссорился за праздничным столом с комиссаром Нерчинских заводов Тимофеем Бурцовым и поплатился за сказанные в ссоре неосторожные слова своей ГОЛОВОЙ (659, 5-7). Так случилось и с семьей Долгоруких, а также администрацией Березова, на которых из мести донес Осип Тишин. В1750 г. начался розыск над местными начальниками из Нарыма о «слабом содержании» арестанта Ивана Мошкова, а в 1770 г. расследовалось дело о льготах, которые давала охрана в Березове ссыльному Якову Гонтковскому. К таким розыскам привлекали десятки людей, а виновных в послаблении офицеров, солдат и чиновников строго наказывали (471, 65-66,70; 310, 19,36-40,88, 95).

Сибирские историки утверждают, что, благодаря образованным ссыльным, в сельском хозяйстве диких сибирских и других уголков произошли благотворные перемены. Князь В.В. Голицын в Пинеге, а барон Менгден в Нижнеколымске разводили лошадей (655,18; 451,397). М.Г. Головкин, забыв про свои подагру и хирагру, которые мучили его всю дорогу, занялся рыболовством в заполярном Ярманге И ДОСТИГ В ЭТОМ больших успехов (655,16; 764,228). Некоторые ссыльные, имевшие практическую жилку, занимались даже коммерцией. Бывший вице-президент Коммерц-коллегии Генрих Фик не оставил знакомого дела и в Сибири. Он вовлек в торговые операции с туземцами свою охрану и посылал в Якутск солдат для продажи купленной им у туземцев пушнины (648,90). Фрейлина Анны Леопольдовны Юлия Менгден вместе с несколькими другими придворными несчастных брауншвейгцев просидела под арестом в Ранненбурге с 1744 по 1762 г. Ссыльные жили в тяжелых условиях, в недостроенном доме, в холоде и отчаянно нуждались во всем. Юлия перешивала свои богатые шелковые юбки в кокошники, и жена охранявшего их солдата выменивала в ближайшей деревне эти изделия на лен и шерсть. Менгден и гувернер принца Антона-Ульриха полковник Гай- мбург чесали, разматывали эту шерсть, а потом Юлия из нее пряла, ткала и вязала На изготовленные произведения рукоделия они и жили. Когда Гай- мбург одряхлел, то он стал нянчить ребенка солдатки, пока та ходила по деревням с вещами, сделанными Менгден (4іо, 319-320). Сидевшая в Устюге Великом со своим мужем Лесгоком графиня Мария-Аврора сама стирала белье, варила пиво, пекла хлеб а63,232).

Успехами в домоводстве и экономии особенно прославился Б.Х. Миних, проведший в Березове двадцать лет. Пока его не выпускали из острога, он разводил огород на валу, а потом занялся скотоводством и полеводством. В очерке А.С. Зуева и Н.А. Миненко на основе документов показано, как опальный фельдмаршал сумел провести годы ссылки с достоинством, пользой и бодростью. В одном из своих писем он сообщал брату: «Место в крепости болотное, да я уже способ нашел на трех сторонах (крепостных стен. — ? А.), куда солнечные лучи падают, маленький огород с частыми балясами устроить. Такой же пастор и Якоб, служитель наш, которые позволение имеют пред ворота выходить, в состояние привели, в которых огородах мы в летнее время сажением и сеением моцион себе делаем, и сами столько пользы приобретаем, что мы, хотя много за стужею в совершенный рост или зрелость не приходит (напомню, что Пелым находится за полярным кругом. — ? А.), при рачительном разведении чрез год тем пробавляемся... В наших огородах мы в июне, июле и августе небезопасны от великих ночных морозов. И потому мы, что иногда мерзнуть может, рогожами рачительно покрываем».

Долгими полярными ночами при свече фельдмаршал перебирал и сортировал семена, вязал сети, чтобы «гряды от птицы, кур и кошек прикрыть», а супруга его, Барбара-Элеонора, сидя рядом, латала одежду и белье. В это время где-то за тысячи верст от Березова на восток, вЯрманге графиня Е.И. Головкина, утомившись от хозяйственных дел, читала вслух книги своему мужуМ.Г. Головкину (764,223). Много дел ожидало Миниха и на скотном дворе, где у него были коровы и другая живность. В отсутствие пастора он сам вел для домашних богослужение. Кроме того, Миних посылал прооранные письма императрице Елизавете, Бестужеву-Рюмину, сочинял проекты. Конечно, эти и многие другие вольности, особенно переписка, стали возможны только благодаря благоволению императрицы — ведь брать перо в руки ССЫЛЬНЫМ обычно не ПОЗВОЛЯЛИ /310,114-118; 754,1418-1440; 340,174-185). В 1746 Г. длинные и высокопарные послания Миниха надоели в Петербурге, и ему запретили бумагомарание. Лишь в 1749 г. в качестве исключения разрешили высказаться письменно, «только при том ему объявить, дабы он о всем достаточно единожды ныне написал, ибо ему впредь на такия требования позволения дано больше не будет» (4П, 89).

И все же случалось, что, несмотря на невслю, некоторые ссыльные даже в Сибири сумели сделать карьеру, не будучи при этом официально помилованы. Объяснить это можно тем, что в Сибири постоянно нуждались в специалистах, чиновниках, из России служить туда ехали только такие редкие фанатики дела, как Витус Беринг и ему подобные. Сосланный в 1727 г. Г.Г. Скорняков-Писарев просидел в Жиганском зимовье до весны 1731 г., когда пришел указ императрицы Анны о нем. В указе не было ни единого слова о помиловании бывшего обер-прокурора (во всех позднейших документах он назывался «ссылочный Скорняков-Писарев»), но предписывалось: Скорнякова-Писарева определить в Охотск с тем, «чтобы он имел главную команду над тем местом». Так, оставаясь формально ссыльным, Скорняков получил огромную власть «командира Охотска», заложил там морской порт, но потом провинился перед государыней — слишком много при этом воровал и бесчинствовал. Скорнякова арестовал и посадил в тюрьму бывший его товарищ по делу 1727 г., также «ссылочный», А.М. Девьер, который в 1739 г. получил именной указ о назначении на место Скорнякова-Писарева. И только 1 декабря 1741 г. императрица Елизавета указала: «Обретающимся в Сибири Антону Девьеру и Скорнякову- П исареву вины их отпустить И ИЗ ССЫЛКИ освободить» (645, 444-449; ПО, 44; Подробнее CM. 310,45-63).

В принципе родственники не всегда и знали, что произошло с их близкими — государственными преступниками. В 1740 г. сын сосланного в Сибирь А. Яковлева писал императрице Анне: «Отец мой в прежних годех взят по неизвестному делу в Канцелярию тайных розыскных дел и где имеется, о том я неизвестен. Прошу явить милость и освободить его из-под аресту» (775,673-674). Следует удивляться, что карающая десница сыска миновала сына государственного преступника, обычно дело обстояло иначе. Н.Б. Голикова считала, что в 1681 г. царь Федор издал особый указ о ссылке жен и детей вместе с сосланным главой семьи. От ссылки освобождались только дета старше трех лет (212,55-56,50). Однако либо указа такого не было, либо он был издан по какому-либо частному случаю, но знатных преступников конца XVII — первой четверти XVIII в. обычно ссылали со всей семьей (В.В. Голицын, АД. Меншиков, князья Долгорукие идр.).

Причины ссылки родственников — в устойчивых, идущих с древних времен традициях, когда родственники несли ответственность за деяния своего сородича — государственного преступника. В традиции России, как и многих других стран, было недоверие к родственникам преступника. Они рассматривались как вероятные соучастники преступления или неизветчи- ки, особенно если речь шла об измене или побеге за границу. Их подвергали допросам и пыткам, и часто им предстояло в пыточной палате доказать свою лояльность власти и непричастность к преступлению. При Петре I к родственникам применяли своеобразное государственное заложничество: при неисполнении подданными указов, при их бегстве от службы, работ, переселений страдали родственники. Так, в 1697 г. Петр распорядился взимать штрафы с не явившихся на государевы работы жителей Орла и предписал, что если они не платят штрафы, то «у тех велеть иматъ жен и детей их и свойственников, которые с ними живут в одних домах и держать в тюрьме и за караулы, покамест те деньги на них доправлены будут» (60s, щ. В 1713г. Сенат так вынуждал русских купцов переселиться в Ригу: «А жен их и детей, и людей их держать за караулом, апожитки их запечатав, поставить караул, пока они [купцы] явятся в Риге» (27і-з, 284).

В первой половине XVIII в. вину с преступником разделяли прежде всего члены его семьи: жена, дета, реже — родители. Остальные родственники подвергались опале и наказанию только в том случае, если они были прямыми соучастниками преступления. В приговорах по крупнейшим политическим делам XVI I—XVIII вв. обычно суровее других родственников наказывали сыновей, которые несли службу с отаами-преступниками. Их могли вместе казнить (отец и сын Иван и Андрей князья Хованские, 1682 г.), ссылать в бессрочные ссылки (отец и сын князья В.В. и АВ. Голицыны, 1689 г.), сажать втюрьмы (отец и сын Петр и Иван Толстые, 1727 г.), изгонять из гвардии в армию с теми же чинами (Иван и Федор Осгерманы), хотя вина сыновей сановников была весьма сомнительна и в приговоре ее, как правило, не детализировали — сыновья шли как сообщники, причем их наказывали не за вину, а за родство, с целью предупредить на будущее возможную месть.

Так поступили с малолетними детьми АП. Волынского, которых сослали в 1740 г. в Сибирь, видя в них возможных самозваных претендентов на престол, — ведь под пыткой у их отца вымучили признание, что он намеревался посадить кого-либо из своих детей на русский трон. И хотя Волынский потом от этих показаний отрекся, было поздно. В приговоре подробно описывалось, как надлежит поступить с детьми Волынского: «Детей его сослать в Сибирь в дальние места, дочерей постричь в разных монастырях и настоятельницам иметь за ними наикрепчайший присмотр и никуда их не выпускать, а сына в отдаленное же в Сибири место отдать под присмотр местного командира, а по достижении 15-летнего возраста написать в солдаты вечно в Камчатке» (т, т>. В 1738 г. иначе расправились с детьми сосланного в Охотск известного деятеля петровского царствования Михаила Абрамова В приговоре о них было сказано: «А чтоб дети его мужеска полу праздно не шатались, сыскав в Москве... годных, написать в солдаты, а которые явятся к определению в солдаты негодны, тех определить как о том указы Е.и.в. повелевают» ms, т). Настоящей расправой с целым родом можно назвать то, что в 1730-х гг. сделали власти с князьями Долгорукими. В1730 г. после опалы и ссылки всей семьи князя АГ. Долгорукого в Сибирь удар был нанесен и по его братьям: Сергея и Ивана послали в ссылку: одного — в Ранненбург, другого — в Пустозерск, третьего же брата, Александра, отправили служить во флот на Каспий, а сестру А.Г. Долгорукого заточили в Нижнем Новгороде в монастырь. Еще более сурово поступили в 1739 г. с сыновьями АГ. Долгорукого, младшими братьями князя Ивана Долгорукого, которые выросли в сибирской ссылке, — после жестоких розысков в Тобольске их приговорили: Николая — «урезав язык», к каторге в Охотске, Алексея — к ссылке пожизненно на Камчатку простым матросом; Александра— к наказанию кнутом. Племянники Ивана, дети Сергея Григорьевича, Николай и Петр были отданы в солдаты, а Григорий и Василий — в подмастерья, в кузницу (274,67-69). Сын посаженного в Шлиссельбург бывшего сибирского губернатора М.В. Долгорукого Сергей служил майором Рижского гарнизона Его выгнали со службы и приказали «жить ему в подмосковной деревне, селе Покровском, безвыездно» (38S, 75).

Женщин из семей важных государственных преступников отсылали в монастырь, где насильно постригали в монахини. В 1740 г. княжны Екате-

И.А. Долгорукий

рина, Елена и Анна Алексеевны Долгорукие, сестры И А Долгорукого, были высланы под конвоем в Сибирь в распоряжение митрополита Сибирского, которому предписывалось назначить монастыри, и «в тех монастырях по обыкновению постричь их в монахини, и настоятельницам тех монастырей ни для чего отнюдь не выпускать, и писем писать не давать, и посторонних никого ни для какого сообщения к ним не допускать, и чтоб никаковых шалостей и непотребного от них не происходило, пищею и одеждою содержать их по обыкновению тех монастырей равномерно против прочих монахинь, без всякой отмены» (385, т45- 746). Все эта жестокие наказания невинных женщин не случайны. Несмотря на развитие и гуманизацию права, в родственниках, как и прежде, видели сообщников преступника. Приговор о ссылке супругов Нестеровых (1735 г.) интересен тем, что сам Нестеров был совершенно невиновен, что признавало и следствие, но Кабинет министров предписал сослать его с женой, «дабы более между ними не имело происходить каковых важных продерзостей» (664, к».

Наконец, под удар апасги попадали сяуги преступника, особенно самые близкие. В 1718 г. по делу царевича Алексея четверых его служителей, которые «во время побегу царевичева при нем были», но «про побег не знали», сослали в Сибирь, думаю, что на всякий случай. И только начиная с екатерининских времен практика высылки родственников вместе с преступником была в целом прекращена В тех случаях, когда в приговоре не бьшо определения «Сослать с женою и детьми», законодательство не предусматривало насильственную ссылку семьи каторжного или ссыльного преступника. Их судьбу решал он сам. О ссылаемом в Сибирь преступнике Епифанове в приговоре 1732 г. сказано: «Ежели у него имеетца жена, а пожелает взять ее с собою, и оного ему не воспрещать». Не возражала Анна Ивановна и против того, чтобы сосланные в Сибирь расстриженные попы брали с собой жен (42-1 п; 43/, 41). Но все же с 1720-х гг. женам и детям стали чаще, чем раньше, предоставлять выбор: сопровождать мужа или отца или остаться дома В1727 г. правом не ехать в Сибирь за ссыльным мужем графом Санти воспользовалась его жена В1733 г. решением Синода жена сосланного в Сибирь князя Юрия Долгорукого Марфа была разведена с преступником и тогда же просила вернуть ей часть отписанных у мужа вотчин. В1740 г. расторгла помолвку и отказалась поехать в ссылку за своим женихом, Густавом Биреном, Якобина МеНГДеН (706. 274; 442, 302; 765, 299). В 1758 Г. ЖЄНЄ И ДЄТЯМ Бестужева бЫЛО СКЭ- зано «на волю предали с ним ли ехать и жить или другое место для житья избрать» (587-15, 10940).

Но до этого все подобные случаи кажутся исключениями из общих правил. Для простолюдинов выбора ехать или не ехать попросту не было: жены обычно следовали за своим сосланным мужем по этапам, а в местах ссылки и каторги даже селились вместе с преступниками в общих казармах или в особых избах внутри острога (391,29). При этом жена, отправлявшаяся в Сибирь с колодником, получала из Тайной канцелярии особый паспорт, чтобы ее не считали беглой (9-4, зз). Для женщины же света отказаться от мужа означало обречь себя на муки совести, упреки окружающих из высшего общества, которое, несомненно, осудило бы такую жену за этот безнравственный поступок. Христианская этика требовала, чтобы жена подчинилась мужу. И все же согласие последовать за ссыльным становилось подвигом, выразительным актом самопожертвования. Самой известной из добровольных ссыльных стала 14-летняя графиня Наталья Борисовна Долгорукая, дочь фельдмаршала Шереметева, которая весной 1730 г. отказалась вернуть обручальное кольцо своему жениху, князю И.А. Долгорукому, после того, как его и всю семью Долгоруких подвергли опале. Вопреки советам родственников она обвенчалась с суженым в сельской церкви и отправилась за мужем сначала в дальнюю деревню, а потом и в Сибирь. Позже в «Собственноручных записках» она писала: «Войдите в рассуждение, какое это мне утешение и честная ли эта совесть, когда он был велик, так я с радостию за него шла, а когда он стал несчастлив, отказать ему? Я такому бессовестному совету согласитца не могла, а так положила свое намерение, когда сердце одному отдав, жить или умереть вместе, а другому уже нет участие в моей любви. Я не имела такой привычки, чтоб севодни любить одново, а завтре другова В нонешний век такая мода, а я доказала свету, что я в любви верна: во всех элопо- лучиях я была своему мужу товарищ. Я теперь скажу самую правду, что, будучи во всех бедах, никогда не раскаивалась для чево я за нею пошла» (т, 25-26). Факты, известные нам из жизни семьи Долгоруких, позволяюгутверждать, что сказанное Н.Б. Долгорукой в ее мемуарах—не просто красивая фраза, онадей- ствительно стойко несла свой крестжены ссыльного.

Неудивительна и та сцена, которую увидел князь Я.П. Шаховской, когда пришел исполнить императорский указ о ссылке бывшего фельдмаршала Миниха в Сибирь. Возле казармы Петропавловской крепости, где сидел Миних, он застал супругу Миниха графиню Барбару-Элеонору, урожденную баронессу фон Мольцан, которая «в дорожном платье и капоре, держа в руке чайник с прибором, в постоянном (т.е. спокойном. — К А.) виде скрывая смятение духа, была уже готова», после чего «немедленно таким же образом, как и прежние (ранее отправленные ссыльные. — ?. А.) в путь свой они от меня были отправлены». Также поступили и жены Остермана, Левенволь- де, Менгдена, которым, как и жене Михаила Головкина — статс-даме двора, был объявлен указ императрицы, «ежели хотят, то могут с ними (мужьями. — Е. А.) ехать на житье в назначенные им места». И тем не менее они «охотно с мужьями и поехали» пи, 42,46; 764,208). В 1753 г. освобожденная из крепости графиня Лесгок добровольно поехала к мужу в Устюг Великий и провела в ссылке вместе с ним почти десять лет (766,231). Когда в 1772 г. Екатерина II узнала, что НА Пушкина, жена фальшивомонетчика, бывшего коллежского советника М. Пушкина, намерена, оставив новорожденного сына в Москве, ехать за мужем в Сибирь, то сказала: «В оном не вижу препятствия, но многое есть примеры, что женам таковых безсчастных дозволено было с ними ехать» (554,107). Поэтому-то так «беспечно» отнеслась охрана к жене Григория Винского, которая, преследуемая по пятам выбежавшими за ней из дома родственниками, буквально впрыгнула на ходу в кибитку мужа, — его увозили из Петербурга в вечную оренбургскую ссылку. Эта 16-летняя женщина была к тому времени беременна. Власти не ставили препятствий и сестре покойной жены Радищева, когда она захотела вместе с племянниками приехать к ссыльному в Илимск. Потом ей, как уже сказано, разрешили выйти замуж за автора злосчастного «Путешествия». Известен единственный случай, когда за ссыльной женой добровольно последовал ее муж. Это произошло в 1743 г. За приговоренной по делу Лопухиных фрейлиной Софьей Лилиенфельд поехал в Сибирь ее муж, камергер Карл Лилиенфельд, с двумя малолетними детьми. Ранее, во время следствия по делу жены, он, как отмечалось выше, добровольно сидел с ней в Петропавловской крепости (310,26,33, S3, 97, 111).

По доброй воле за ссыльным вельможей могли ехать его дальние родственники и вольнонаемные слуги. Не отписанных в казну дворовых и крепостных, естественно, никто не спрашивал — их судьбу определял господин. С В.В. Голицыным отправилось так много слуг, что в указе 1690 г. о переводе его с семьей в Яренск было сказано, чтобы «оставить при нем поваров, КОНЮХОВ И Других работников 15 человек С семьями» (623-3, 30). С десятком слуг «из подлых» отравился из Ранненбурга в сибирскую ссылку АД Мен- шиков. По-видимому, это были только крепостью, потому что уже по выезде опального вельможи к нему непрерывной чередой пошли вольнонаемные слуги, прося уволить ИХ ОТ службы, ЧТО ОН И делал (329, 161). С Долгорукими в Березов в 1731 г. приехало 14 слуг. С бароном Менгденом в Нижне- колымске оказались жена, сын, дочь, сестра жены и слуги — муж и жена; Эрнста Миниха сопровождали в вологодскую ссылку 1742 г. жена, ребенок и 10 слуг. Сам Б.Х. Миних с женой жили в Березове в одном доме с лютеранским пастором, цирюльником, врачом, поваром и двумя служанками. С целым штатом слуг «путешествовал» в Пелым и затем в Ярославль Бирон. Ему, как и Миниху, наняли пастора С А И. Остерманом и его женой в Березове в 1742—1747 гг. жили трое лакеев, повар и две служанки <ш, 1564).

Согласие свобод ного человека, будь то родственник или слуга, сопровождать ссыльного или каторжного лишало его прав на возвращение по своей воле, хотя преступником он при этом и не считался. Лишь смерть ссыльного почти наверняка означала освобождение от ссылки его родственников и слуг. Как только в июне 1714 г. Петр I получил доношение о смерти князя В. В. Голицына, он сразу же распорядился освободгаь из ссылки его вдову и сына князя Алексея и вернуть им часть конфискованных вотчин Галицына tsso, тщ 633-и, зоз). Так же быстро освободили из Березова Александра и Александру— сына и дочь Меншикова, а потом жену и детей казненного князя И А Долгорукого — Н. Б. Долгорукую с сыновьями Михаилом и Дмитрием.

Но не всегда родственникам умершего ссыльного сразу же позволяли выехать из ссылки. Вдова умершего в Березове в 1747 г. Остермана, Марфа Ивановна, получила свободу лишь в 1749 г., да и то, по-видимому, с условием пострижения ее в монастырь (471,68; 354,331). В основном же по возвра щении из ссылки они считались правоспособными подданными и, в зависимости от обстоятельств освобождения и от ситуации при дворе, могли служить, жениться и выходить замуж. Особой и совершенно несчастной была судьба приближенных Брауншвейгской фамилии. Как известно, в 1744 г. бывшего императора Ивана Антоновича и его родителей вывезли из Раннен- бурга в Холмогоры. В Ранненбурге были оставлены, как уже сказано выше, только некоторые из членов свиты: фрейлина Юлия Менгден, полковник Гаймбургер и другие. Никакой вины за ними не числилось, и тем не менее их продержали под арестом 18 лет! И лишь в 1762 г. Екатерина II распорядилась освободить Юлию Менгден «отдолголетняго ея страдания сидением под арестом и всемилостивейше повелевает ей возвратиться к матери ея в Лифляндию» (410,316).

Рассмотрим судьбу приговоренных к каторге. Обобщенно говоря, каторга была формой ссылки. А термин «ссылка» — родовое понятие физического насильственного удаления преступника Как уже сказано выше, заставлять политических и иных преступников упражняться на казенных работах стал, с присущим ему размахом, Петр I. Разумеется, и раньше преступников приговаривали к тяжелым работам, но это оставалось лишь формой монастырского смирения: «Велели их за их вину держати в Кирилове монастыре в смирении в ч е р н о й работе и [чтоб] в иные ни в какие в покойные службы ИХ не посылали» (224, 2-3). В XVII в. «посоха» — крестьяне строили укрепления — «засечные черты». Горожане же возводили крепости, но масштабы этих работ не шли ни в какое сравнение с тем, что предпринял Петр I. Начало этому грандиозному «эксперименту» по использованию подневольного труда на огромных стройках было положено Петром после Азовского похода 1696 г., когда стали поспешно укреплять взятый у турок Азов, а неподалеку заложили крепость, городипортТаганрог. Сюда, на окраину государства, привести «посоху» было весьма сложно. Поэтому Азов быстро превратился в место ссылки стрельцов и других политических и уголовных преступников, которые и работали на стройках. При строительстве Петербурга, Кроншлота, загородных дворцов азовский опыт пригодился. В сентябре 1703 г. Петр писал князю Ромодановскому в Москву: «Ныне зело нужда есть, дабы несколько тысяч воров (а именно, если возможно, 2 тысячи) приготовить к будущему лету, которых по всем приказам, ратушам И городам собрать по первому пути» (557а-2, 558). В петровское время заметно расширилось использование каторги как средства наказания. Ее назначали за самые разные преступления, а также заменяли ею смертную казнь (587-3,

1404; 587-4, 1924,1951; 587-5,3154). Сосланные на каторгу различались по степени поражения их в правах. Те, кого отправляли на определенный срок или «до указу» (да еще без телесного наказания), прав своих не теряли и по окончании каторги или ссылки могли вернуться в общество. Совсем иначе обстояло дело с теми, кого отправляли «в вечную работу», «навечно», «по кончину жизни», «до скончания лет». Их вычеркивали из числа правоспособных подданных. Они теряли свою фамилию, имя, на лицах им ставили «знаки» и их считали заживо похороненными. В указе Петра 1 1720 г. сказано, что с каторжниками, сосланными на «урочные годы», родственникам (женам и детям) можно было «ходить невозбранно». Женам же тех, «которые сосланы в вечную каторжную роботу», разрешалось, по их усмотрению, идти заново замуж или в монастырь, или жить в своих деревнях, так как супруг такой женщины был как бы заживо похоронен («понеже мужья отлучены вечно, подобно якобы умре» —

587-6,3628).

Перед отправлением на каторгу и поселение большинство преступников наказывали кнутом или батогами, а также их увечили клещами и ножом и наверняка клеймили. По сводным данным 1725—1761 гг. (ср. Табл. 5 и 6

Приложения) видно, что число ссыльных на каторгу и поселение составляет 1616 человек, получивших же различной степени телесные наказания и обезображивание 1550, или 96 % от общего числа приговоренных. Следовательно, оттелесного наказания были освобождены всего лишь 166 счастливцев. 121 человека перед отправкой не наказывали, так как вместо наказания им зачли пытки во время следствия. Все остальные 1429 подверглись телесным наказаниям, причем плети и батоги получили всего 123 человека, или 7,9 % от общего числа сосланных. 912 человек были биты только кнутом, 328 приговоренных не только покалечили кнутом, но и вырвали им ноздри. Кнута в сочетании с урезанием языка удостоились 28 каторжан, и, наконец, 19 приговоренным к каторге вырвали ноздри, урезали язык и били кнутом. Столько же человек были покалечены другими способами. Так, о семеновском солдате Александре Дубенском в 1743 г. в реестре ссыльных сказано: «Кнутом, а по огрублении левой руки по кисть, в Камчатку в работу» (8-2,172). Таким образом, из 1616 сосланных кнут и различные калечащие наказания перед ссылкой получили 1306 человек, или 80,1 %! Из них покалеченных клещами и ножом было 394 человека, т.е. почти каждый третий каторжник имел рваные ноздри или был лишен языка. При этом наверняка на лице всех 1550 человек поставили клейма

Отправка каторжных существенно отличалась от высылки опальных в дальние деревни, в тюрьмы, монастыри или в сибирское поселение. .По-ви- димому, уже в первой половине XVI11 в. из приговоренных к каторге стали формировать большие группы в особых пересылочных тюрьмах. Естественно, политических преступников смешивали с уголовными — так в России было почти всегда. Возможно, образцом для организации конвоев служила доставка рекрутов и работных в Петербург из разных губерний. Собранные из разных мест партии концентрировались на перевалочных пунктах, а потом, скованные и помеченные на руках особой татуировкой в виде креста, они двигались под конвоем к месту назначения. По такому же принципу мелкие группы каторжных и ссыльных в Сибирь собирали в нескольких центрах. В Вологде формировались партии для Севера, в Петербурге—для Северо-Запада (отсюда «обслуживались» каторги в Рогервике, Кронштадте, «канальное строение» на Ладоге, Вышнем Волочке). Но самым крупным местом сбора каторжных стала Москва. Здесь, в главном тюремном остроге и в Бутырской тюрьме, собирали партии для отправки в Оренбуржье, на Урал и в Сибирь. В первой четверти XVIII в. сибирская каторга была некоторое время второстепенной, уступая строящемуся Петербургу, но к концу 1720-х гг. поток ссыльных в Сибирь возрос и с тех пор никогда не ослабевал. Отправки из Москвы каторжные ждали месяцами. Затем, когда скапливалось не менее 200 человек, составляли и уточняли списки колодников, назначали конвой, выделяли деньги на содержание каторжных в пути. В партию включали всех без разбора — политических и уголовных преступников, рецидивистов и сосланных помещиками по закону 1762 г. непослушных крестьян, убийц и бродяг. Из Москвы парши уходили два раза в год, весной и осенью. В 1770-е гг. число колодников, которых приводили в Сибирь, достигало 10 ТЫСЯЧ человек ежегодно (392,39, 46;578,3-11). .

Началом долгой, в несколько месяцев, дороги становилась знаменитая Владимирка (ныне Шоссе Энтузиастов). Эта расширенная в начале XLX в., усаженная по краям березами дорога вошла в сознание многих поколений русских людей как дорога в земной ад. С этой дорогой в Сибирь связано немало горьких и насмешливых пословиц: «Услан березки считать», «Пошел по широкой, где березы посажены», «Туда широка дорога, да оттоле узка», «Пошел соболей ловить» (236-1,170-171). Каторжные шли в ножных кандалах, да их еще сковывали попарно, а пары соединялись с другими единым канатом, металлическим прутом или цепью. Процедура эта называлась «з а м - кнуть (заковать,запереть) на прут» или«одеть на канат».

В. П. Колесников сообщает, что вес прута с наручниками, к которому в 1827 г. приковали его с товарищами, был «фунтов на 30», т.е. 12 кг (393,28). Часть пути партии проделывали пешком (примерно по 30 верств день), часть пути колодников везли на речных судах и на телегах. В 1769 г. партию пленных

поляков (170 человек) фазу из Москвы отправили на подводах, по три человека на подводе. Всю партию охраняло 10 конвойных солдат и один офицер (588,285). Ночевали каторжные не только в путевых острогах (по терминологии XIX В. на «этапах» И «полуэтапах» — 389, 24— 40:388, 49), но и в обывательских домах, по которым колодников вместе с караульными солдатами расселял начальник конвоя (39і, 28). С партией каторжан шли и просто ссыльные, сосланные «на житье в дальные сибирские городы», которые хотя и были скованы, но двигались без прута. Партия преступников шла под охраной солдат, окружавших арестантов кольцом. Следом тащился обоз с вещами каторжан и ссыльных, на подводах же, но с охраной везли ослабевших и больных преступников. Тут же шли и ехали их родственники, которым разрешалось на привалах подходить к своим. По материалам XVIII в. неизвестно, чтобы каторжане получали особую одежду с «латкой» — четырехугольным суконным значком, вшитым в шинель на спине, а также чтобы их брили (полголовы от лба до затылка или от ухадо уха). И хотя все это стало нормой лишь в XIX в., при Петре I этому было положено начало: тогда красной латкой метили одежду раскольников, делали наколки (крест) на руки рекрутов. •

По прибытии в Тобольск — столицу Сибири, атакже в Тюмень каторжные получали длительный отдых — «растах». Здесь конвой сдавал их местному конвою, который принимал людей и оковы, которые тоже были под учетом («все налицо и железа, которые на них посланы, приняты» — т, 21). Юридически каторжники и сосланные на поселение переходили теперь под начало сибирского губернатора. Его канцелярия (а потом Общее по колод- ничьей части присутствие) занималась сортировкой ссыльных и назначала для каждого колодника конкретное место каторги и род занятий. Сибирский губернатор, как и другие воеводы (Иркутск, Тюмень были также фильтрационными центрами), мог сам решать судьбу многих из прибывших каторжан и ссыльных: одних мог оставить в Тобольске при каком-нибудь деле, других — записать в солдаты, третьих (владеющих профессией)—отправить на местные заводы, всегда нуждавшиеся в рабочих руках. Поляк-конфедерат вспоминает, что некоторых из его товарищей записывали в солдаты, других отдавали крестьянам В работники (588,289, 294). Известно, что Демидовы и другие заводчики пользовались, подчас незаконно, трудом присланных в Сибирь каторжан.

Всего, по неполным сводным данным Тайной канцелярии, на каторгу и в ссылку на работу и отчасти в службу в 1725—1761 гг. было выслано 1616 человек Сводные ведомости в определении места ссылки довольно «глухи». Выше уже сказано, что часто конкретный адрес каторги или ссылки на-

Вид Нерчинского завода в конце XVIII столетия

значатся не при оглашении приговора в столице, а определялся уже в Тобольске или в другом городе. Приговор «в дальные городы» мог означать и каторгу, но чаще это была ссылка Таких вместе с отправленными на службу «в дальние гарнизоны», «в сибирские служилые люди» и в монастыри было 184 человека, или 11,4 %. Остальные 1432 человека, наверняка — каторжные. Но точно определить место их ссылки трудно, т.к. они сосланы с «глухим» для нас приговором: «На каторгу», или «На каторгу в вечную работу», или «В сибирские заводы» (см. Табл. 6Приложения). Таких каторжных почти треть от общего числа сосланных—485 человек. Поэтому данные о числе сосланных по конкретным адресам заведомо неточны. В Сибири, как и в Европейской части страны, было несколько наиболее известных, «популярных» мест ссылки и каторги. Эта «популярность» объяснима тем, что местная администрация постоянно требовала каторжников, без труда которых тогдашние сибирские стройки были бы попросту невозможны. Открытие серебряных копий в Нерчинске в 1703 г. при жестокой нехватке серебра в России привело к высылке именно туда многочисленных каторжных групп, в которые и попадали политические (боб, 6-і% Из них за 1725—1761 гг., по нашим данным, было послано туда всего 37 человек. Однако пик нерчин- ской каторги в XVIII в. приходится на начало столетия и потом на его конец. В Нерчинске каторжников заставляли добывать в рудниках и плавить на заводах серебро. Благодаря бесплатному труду подневольных рудокопов и рабочих за 59 лет (1704—1763 гг.), российская казна пополнилась 2006 пудами 35 фунтами и 38 золотниками серебра (502). Название этой каторги было весь ма популярно в конце XVIII — начале XIX в., когда Нерчинск наряду с Иркутском стал главной каторгой страны, а его название сделалось нарицательным. АС. Пушкин в своем стихотворении «Сказка о царе Никите и его сорока дочерях» писал, что народ, рассуждая о физиологических особенностях знаменитых царевен, —

...Ахал, охал, дивовался,

А иной хоть и смеялся,

Да тихонько, чтобы в путь До Нерчинска не махнуть.

Камчатские экспедиции Беринга в 1720—1740-х гг. превратили Охотск в важный центр государственного освоения Дальнего Востока, и это определило приток каторжных в этом направлении (щ щ із-зз). В 1725— 1730 гг. сюда не послали никого, зато в 1731—1740 гг. там уже было 114 политических преступников. Позже, с окончанием камчатских экспедиций, в подготовке которых и использовали каторжан, каторга эта «заглохла». В 1740—1750-х гг. увеличился приток каторжан и ссыльных в Оренбург. Город, как известно, начинал строиться дважды: первая закладка оказалась топографически неудачной, поэтому город перенесли на другое место. На стройке постоянно не хватало рабочих, как и военных для местного гарнизона. Там же их использовали для работы в каких-то шахтах nis, 697). Сюда в 1731—1761 гг. прибыло 35 % от общего числа сосланных (565 человек). В 1740— 1750-х гг. знаменита была ссылка на каторгу в Рогервик (Балтийской порт, совр. Палдиски, Эстония): из 139 каторжных, сосланных туда, большая часть оказалась там в царствование Елизавета Петровны. Туда же во множестве ссылали приговоренных к смерти преступников, которых казнить запретила эта гуманная императрица. В другие места каторги и ссыл- ки(Аргунь, Тара, Камчатка, Кола, Пустозерск, Кизляр, Гурьев) посылали ничтожное количество ссыльных и каторжан, хотя можно допустить, что сведения о них скрьггы в 30 % «глухих» приговоров. Нужно иметь в виду, что кроме политических преступников в эти места высылали уголовников, численность которых никто не высчитывал, но думаю, что это на порядок выше, чем число людей, попавших на каторгу за «непристойные слова». Стоит только вспомнить, что на русском флоте петровского времени было не менее 150 гребных судов. Если примем за среднее, что на каждой галере бьгло по 100 человек, то по самым грубым подсчетам только на галерах использовали 15 тысяч каторжан.

Каторжане работали и в рудниках, шахтах, на заводах, на строительстве. Они копали и таскали землю, валили и перевозили лес, били сваи. Как долго каторжники работали при строительстве Петербурга, установить трудно, хогга следует признать, что в массовых масштабах их услугами пользовались только в первые годы строительства новой столицы. Позже их труд был признан неэффективным, как и труд присылаемых под конвоем крестьян. С 1718 г. на строительных работах в Петербурге и его окрестностях появились подрядчики, которые нанимали вольнонаемных. И тем не менее весь XVIII век каторжные работали на многочисленных промышленных предприятиях столицы. Государство передавало преступников предпринимателям для работ на мануфактурах. В то время труд и жизнь работных людей и каторжных были схожими. Тогдашние заводы и мануфактуры походили на тюрьмы, что легко позволяло использовать на работах там преступников (668, зю).

При Петре каторжников использовали не только на городских и заводских работах, но, как уже сказано, в виде движущей силы галерного флота. Гребля считалась тяжелейшим делом. На каждую скамью — банку—сажали по 5—6 гребцов, а всего на галере их было 100— 130 человек. Гребцов к банке приковывали цепями. Сидевшие на банке управляли одним веслом. Сложнее всего при гребле было координировать движения всех весел так, чтобы не нарушалась синхронность движений, при сбое ритма весло било в спину сидящим на передней банке, и вскоре совершившие ошибку сами получали удар в спину от сидящих позади них. Обучение гребцов проводили на суше на специальных (как бы сказали сейчас) тренажерах и доводили слаженные движения каторжан до автоматизма. Гребля могла продолжаться без перерыва по многу часов. Чтобы не допустить обмороков от голода и усталости, гребцам клали в рот кусок хлеба, смоченный в вине. Обычно же на шее каторжников висел кусок пробки — кляп. Его засовывали в рот по особой команде «Кляп в рот», которую давали приставы-охранники. Они постоянно расхаживали по проходу на палубе. Делалось это для того, чтобы не допустить лишних разговоров. В руках пристава был бич, который он фазу же обрушивал на зазевавшегося или усталого каторжника. Его могли забить до смерти, а потом, расковав, выбросить за борт. С весны до осени гребцы спали под открытым небом, прикованные к банкам и в шторм или в морском бою гибли вместе с галерой (т, Приложение, 257-260). Зимой каторжные жили в остроге и их выводили на работы: они били сваи, таскали землю и камни (436, 84).

Женщин-каторжанок на тяжелые работы в карьере или на стройке обычно не посылали не по гуманным соображениям, а потому, что для них там не было работы по силам (589-9,99U). Преступниц отправляли на мануфактуру — прядильный двор навечно или на несколько лет. Голштинский герцог Карл Фридрих в 1723 г. осматривал прядильный двор голландского купца Тамеса в Петербурге. Как пишет сопровождавший герцога Г.Ф. Берхгольц, хозяин показал высокому гостю первую комнату, где за прялками сидели около тридцати исключительно молоденьких и хорошеньких, нарядно одетых женщин и девушек, приговоренных к десяти и более годам заключения, однако между ними виднелись и особы с вырванными ноздрями. На замужних женщинах гости увидели шапки из золотой и серебряной парчи с галуном! Берхгольц отмечает замечательную чистоту комнаты. Вместе с герцогом он любовался плясками, которые устроили девицы, причем на балалайке играла предшественница кавалерисг-девицы Надежды Дуровой — женщина, которая тайно семь лет служила в драгунах, но потом была разоблачена и сослана на каторгу. Вероятно, у голштинских гостей осталось замечательное впечатление об экскурсии на фабрику Тамеса, хотя вся экскурсия и самодеятельность была типичной показухой для иностранцев aso-2,65-66).

На самом деле прядильный двор был самой настоящей тяжкой каторгой, на которой женщины работали непрерывно, как на галерах, спали прямо на полу, у своих прялок. Их плохо кормили и постоянно били надсмотрщики. Берхгольц, проходя из «концертной палаты» через одну из комнат прядильного двора, чуть не задохнулся от смрада, который оттуда шел («воняло почти нестерпимо»). Так были устроены все тогдашние фабрики. Приговор о ссылке на прядильный двор для прошедших пытки и непригодных к тяжелому труду колодниц ни у частных владельцев, ни у Мануфактур-коллегии восторга не вызывал. Для работы им инвалиды не требовались. В 1723— 1724 гг. по этому поводу даже разгорелся ведомственный спор. Когда Тайная канцелярия решила выслать на прядильный двор пытанных на следствии колодниц, то чиновники Мануфактур-коллегии не без раздражения писали в сыскное ведомство: «Бабы эти стары, а у нас мануфактурныя все фабрики отданы на откуп кумпанейщикам, посадским людем, и те кумпанейщи- ки оных баб за старостию не принимают для того, что работать эта бабы не могут, а кормить их кумпанейщикам от себя без работы не можно». Адмиралтейская коллегия, имевшая свои парусиновые фабрики, отвечала на запрос Ушакову в том же духе: «На те фабрики не токмо тех старых и притом пытанных баб, но и моложе их принимать не велено» (ш, 121-122;да, 214).

Начало каторги на Рогервике было положено с конца 1710-х гг., когда Петр решил создать незамерзающую военно-морскую базу для Балтийского флота. Для этого требовалось соединить молом материк с лежащим в версте от него островом Рогер. Ни битье свай, ни подтопление ряжей — срубов, заполненных камнем, здесь не помогало из-за глубин и частых штормов. Поэтому работа каторжных, как писал А.Т. Болотов, служивший там начальником конвоя, состояла «в ломании в тутошнем каменистом береге камней, в ношении их на море и кидании в воду, дабы сделать от берега до острова каменную широкую плотину, которые они называли “мулею”». Так как глубины у этой части побережья достигали 30 саженей (более 60 м), то каторга эта стала сизифовым трудом: зимние штормы уничтожали все, что делали рабочие за лето, и работа по сооружению мола начиналась снова. Болотов, находившийся там в 1755 г., пишет, что за 40 лет непрерывной работы длина мола достигла 200 саженей а 65,34і>. Благодаря этому «благоприятному» обстоятельству Рогервик стал каторгой на весь XVIII век (724, i-is). В конце концов «муля» в XIX в. была построена

Для жилья каторжникам были устроены «каторжные дворы» или «остроги». Они были и в Сибири, и в других местах. Сохранился рапорт АД. Меншикова Петру I из Петербурга за июль 1706 г.: «Острог каторжным колодникам заложили». П.Я. Канн считает, что речь идет об остроге на месте современной площади Труда то, 14-17). Скорее всего, это так и было: неподалеку от этого места располагалось Адмиралтейство, рядом была Новая Голландия, где без труда каторжников обойтись не могли. Поданным, приводимым JI.H. Семеновой, в Адмиралтействе работало от 500 до 800 каторжников (Ш, 70). Позже острог перенесли на реку Пряжку, а в 1742 г. — на Васильевский остров, возможно, к Галерной гавани. По-ввдимому, именно в этом остроге во время наводнения 1777 г. погибло около 300 арестантов. Кроме того, в начальный период строительства города каторжников селили и на Городской (Петроградской) стороне. Думаю, что каторжники жили и где-то возле Пушечного Литейного дюра, здесь их также использовали на тяжелых работах (668,78; 437,84). Жизнь каторжных подробно описывает Болотов: «Собственное жилище их... состоит в превеликом и толстом остроге, посредине которого построена превеликая и огромная связь (т.е. сруб, казарма, барак. — Е. А.), разделенная внутри наразныя казармы или светлицы. Сии набиты были полны сими злодеями, которых в мою бытность было около тысячи; некоторые жили внизу на нарах нижних или верхних, но большая часть спала на привешенных к потолку койках». Как и везде, политических и уголовных преступников держали вместе. Не делали различий по социальному положению и происхождению каторжан. Болотов писал: «Честное или злодейское сие собрание состоит из людей всякого рода, звания и чина Были тут знатные, были дворяне, были купцы, мастеровые, духовные и всякаго рода подлость, почему нет такого художества и рукомесла, котораго бы тут наилучших мастеров не было и котораго бы не отправлялось... Впрочем, кроме русских, были туг люди и других народов, были французы, немцы, татары, черемисы и тому подобные».

Командиры назначенных к охране острога гарнизонных и армейских полков стремились скрасить себе тяжелую жизнь на каторге тем, что наби вали карманы за счет заключенных. Взятки позволяли некоторым узникам избежать общих работ на каменоломнях и вообще годами не выходить из казармы с кайлом или тачкой. Казармы каторжан напоминали средневековый ремесленный квартал: «Большая часть из них (каторжных. — Е. А.) рукоделиями своими питаются и наживают великия деньги, а не менее того наживались и богатились опреденные к ним командиры... Те, которые имели более достатка, пользовались и тут некоторыми множайшими пред другими выгодами: они имели на нарах собственныя свои отгородки и изрядныя ка- морочки и по благосклонности командиров не хаживали никогда на работу». Власть командиров над заключенными была велика, а наказания и побои являлись обычной картиной. Молодой офицер Болотов, заметив, что сидевший на верхних нарах каторжный сбрасывал на него вшей, приказал «дать ему за то слишком более ста ударов, ибо бить их состояло в моей власти» (і65, щ.

Охрана такого большого числа преступников была делом сложным и опасным, несмотря на предосторожности, всех каторжных держали в кандалах, а некоторые, как пишет Болотов, «имели двойныя и тройныя железа, д ля безопасности чтоб не могли уйти с работы». В списке заключенных Балтийского порта за 1797 г. о сообщнике Пугачева Долгопалове сказано, что он «особо в оковах руки и ноги накрест содержится» (522,196). Против побегов использовали, как и в тюрьме, цепи, колодки, различные стреноживающие узника снаряды. Важно заметить, что при отправке человека в ссылку на каторгу (особенно в вечную) жены и дети освобождались от обязанности следовать за наказанным мужем и отцом не только потому, что древний закон родовой ответственности перестал действовать, но главным образом потому, что появилась новая «технология» ссылки. При каторжной форме наказания ссыльные не жили, как раньше, в ссылке с семьями. Их труд требовал для них тюремного содержания. Тюрьмой и являлся каторжный двор на территории завода. Если работы были в стороне от каторжного двора, то все переходы скованных каторжных усиленно охранялись. Как пишет Болотов, «каторжных водили на работу окруженных со всех сторон без прерывным рядом солдат с заряженными ружьями. А чтоб они во время работы не ушли, то из того же камня сделана при начале мули маленькая, но не отделанная еще крепостца, в которую впустив, расставливаются кругом по валу очень часто часовые, а в нужных местах пикеты и команды. И сии-то бедные люди мучаются еще более, нежели каторжные. Те, по крайней мере, работая во время служи, тем греются, а сии должны стоять на ветре, дожде, снеге и морозе, без всякой защиты и одним своим плащом при- крьпу быть, а сверх того ежеминутно опасаться, чтоб не ушел кто из злодеев» (165,342). Наказания солдат за ротозейство или соучастие побегам каторжни ков отличались суровостью. Проштрафившихся охранников ждали допросы, пытки, шпицрутены или кнут, а также ссылка. Два раза в день —утром и вечером — устраивалась перекличка каторжан по списку. Несмотря на всевозможные предосторожности и строгую охрану, как писал Болотов, «выдумки, хитрости и пронырства их так велики, что на все строгости находят они средства уходить как из острога, так и во время работы и чрез то приводить караульных в несчастье. Почему стояние тут на карауле соединено с чрезвычайной опасностию и редкий месяц проходит без проказы» (165, 340). О том же писал М.М. Щербатов: «Военные люди, почитающие себе в наказание бьпъ определенными к сей страже, следственно за вину тех безвинно претерпевающие. Не взирая на строгую дисциплину, на частые дозоры, на поставление стражей повсюду и на цепь, когда несчастные ходили на работу, случалось, что некоторые уходили и бывали заговоры и злоумышления от собранных в единое место злодеев» (805, 65).

<< | >>
Источник: Анисимов Е. В.. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. — М.: Новое литературное обозрение. — 720 с., илл.. 1999 {original}

Еще по теме Ссылка:

  1. Библиографические ссылк
  2. РАСПРАВА. ССЫЛКА
  3. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ССЫЛКА НА НЕСПОКОЙНУЮ ЗЕМЛЮ
  4. ССЫЛКИ НА ГРАМОТЫ И УКАЗЫ В I ПЕРИОД
  5. 7. Ссылка, 13/1 декабря 1839 года.
  6. ссылки во II периоде НА узаконения, В П. С. ЗАКОНОВ НАПЕЧАТАННЫ
  7. Ссылка, 15 сентября 1839 года «Дражайшая.
  8. 689. Доказывание путем ссылки на фактическое положение.
  9. ссылки в III периоде НА УЗАКОНЕНИЯ, содержащиеся в п. с. ЗАКОНО
  10. Ян Еремеев ПСИХОПОЭТИКА ССЫЛКИ: СКАЗКА О ДЕКАБРИСТСКОЙ СЕМЬЕ
  11. Ссылки РАЗДЕЛ I ПОНЯТИЕ И СОДЕРЖАНИЕ МОРАЛЬНОГО (НЕИМУЩЕСТВЕННОГО) ВРЕДА
  12. 11. Расчеты при увольнении
- Альтернативная история - Античная история - Архивоведение - Военная история - Всемирная история (учебники) - Деятели России - Деятели Украины - Древняя Русь - Историография, источниковедение и методы исторических исследований - Историческая литература - Историческое краеведение - История Австралии - История библиотечного дела - История Востока - История древнего мира - История Казахстана - История мировых цивилизаций - История наук - История науки и техники - История первобытного общества - История России (учебники) - История России в начале XX века - История советской России (1917 - 1941 гг.) - История средних веков - История стран Азии и Африки - История стран Европы и Америки - История стран СНГ - История Украины (учебники) - История Франции - Методика преподавания истории - Научно-популярная история - Новая история России (вторая половина ХVI в. - 1917 г.) - Периодика по историческим дисциплинам - Публицистика - Современная российская история - Этнография и этнология -