<<
>>

ВВЕДЕНИЕ В ПРОБЛЕМАТИКУ СОВРЕМЕННОЙ ТЕОЛОГИИ И КРИМИНОЛОГИИ

Пожалуй, нет на свете более экзистенциального (то есть, касающе­гося самой глубинной сущности человека) явления, чем религия и рели­гиозное сознание. Религиозное сознание (хотим мы этого или не хотим), как важнейшая составляющая общественного сознания, проникает прак­тически во все сферы человеческого бытия, оказывая существенное влия­ние как на социальное поведение человека вообще, так и криминальное, в частности.

В настоящее время приходится с удивлением констатировать, что интерес к вопросам религии и веры в обществе сегодня не только не ослабевает, а, напротив - еще больше усиливается. Это наглядно проде­монстрировал и недавний всероссийский ажиотаж вокруг пояса Пресвя­той Богородицы, прибывшего осенью 2011 года в Россию из Афонского монастыря.

Очевидно, что сложнейшие проблемы, лежащие на стыке теологии и криминологии (например, религиозный экстремизм), невозможно иссле­довать обычными, традиционными научными приемами и средствами. Поэтому не случайно, что в качестве основного инструмента познания теолого-криминологической сущности преступного поведения, этакой своеобразной «бритвы Оккама», с помощью которой можно успешно «препарировать» данное социальное явление, мы выбрали именно фило­софское учение экзистенциалистов.

Экзистенциализм (от позднелат. е x(s)istentia - существование), или философия существования как направление философской мысли возникло накануне 1 - й мировой войны в России (Шестов, Бердяев), после 1 - й ми­ровой войны в Германии (Хайдеггер, Ясперс, Бубер) и в период 2 - й миро­вой войны во Франции (Сартр, Марсель, Мерло -Понти, Камю). Философы различают два вида экзистенциализма: религиозный (Ясперс, Марсель,

Бердяев, Шестов, Бубер) и атеистический. Своими предшественниками экзистенциалисты считают Паскаля, Кьеркегора, Унамуно, Достоевского и Ницше (2. С. 788).

По Хайдеггеру и Сартру, экзистенция есть бытие, направленное к ничто и сознающее свою конечность. Поэтому у Хайдеггера описание структуры экзистенции сводится к описанию ряда модусов человеческо­го существования: заботы, страха, решимости, совести и т.д. Именно в пограничных ситуациях, в моменты глубочайших потрясений человек прозревает экзистенцию как корень своего существа. С позиции экзи­стенциалистов смерть является отправной точкой отсчета, определяющей конечность экзистенции (3. С. 15).

На наш взгляд, экзистенциалисты в своей ортодоксальности и мето­дологии исследования человека несколько напоминают собой естествоис­пытателей, наблюдающих за лабораторной крысой в барокамере. Они со­здают этой крысе экстремальные ситуации и весьма отстраненно, а порой с изрядной долей цинизма фиксируют и объясняют все ее поведенческие ре­акции. Суть наблюдения - уловить моменты «трансцендирования», т.е. выхода за пределы своих возможностей. Применительно к человеку «трансцендентное» можно рассматривать как порог его психической вы­носливости, а упрощенно-психологический Рубикон, за которым следует осознание «абсурдности мира» и «бунт», формы которого весьма разнооб­разны (1. С. 14) - активные формы: преступления, самоубийства; пассив­ные - наркотики, проституция, бродяжничество и т.п.

Что же такое «абсурд» с точки зрения экзистенциалистов и какое значение может иметь данное понятие для криминальной психологии - спросит проницательный читатель и будет прав, ибо ученого-философа, как и художника, следует иногда возвращать в реальность и напоминать ему о материях более прозаических?

По мнению Камю, «...абсурд есть первая очевидность для ясно мыс­лящего ума.

У абсурда куда больше общего со здравым смыслом. Абсурд связан с ностальгией, тоской по потерянному раю. Без нее нет и абсурда» (1. С.15).

Камю предупреждает, что «из наличия этой ностальгии не вывести самого потерянного рая», подчеркивая иллюзорность и субъективность этого чувства. Напомним читателю, что абсурд Камю исследовал в своем знаменитом «Мифе о Сизифе» применительно к природе самоубийства, которое он, кстати, так же рассматривал как разновидность бунта челове­ка, познавшего экзистенцию. С точки зрения Камю, «самоубийство пред­ставляет собой затмение ясности, примирение с абсурдом, его ликвида­цию. Уничтожается тот, кто вопрошает. Есть лишь одна по - настоящему серьезная философская проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, - значит ответить на фундаменталь­ный вопрос философии» (1, С. 24).

Исследуя гносеологические причины самоубийства, Камю весьма образно замечает: «Чувство абсурдности и есть разлад между человеком и его жизнью, актером и декорациями. Все когда - либо помышлявшие о са­моубийстве люди сразу признают наличие прямой связи между этим чув­ством и тягой к небытию» (4. С. 1423). Данное высказывание может быть применимо и к человеку, вынашивающему мысль о совершении преступ­ления.

Однако психолога - криминалиста, очевидно, в большей степени дол­жен занимать другой, не философский - гносеология преступления, а психологический вопрос - причины и мотивация принимаемого челове­ком решения: стоит или не стоит совершать преступление? И Кьеркегор, и Ясперс, и Сартр, и Мерло-Понти пессимистически заявляли о невоз­можности познания глубинных психических процессов человека, резуль­татом которых является мотивационное начало того ли иного преступле­ния. Некий скептицизм они проявляют и к попыткам З. Фрейда понять и объяснить психологию бессознательного в природе человека, в т.ч. явля­ющегося причиной криминального поведения. Причина такого неверия экзистенциалистов, полагаем, лежит в концепции хаоса, провозглашенно­го ими. Хаос повсюду, в т.ч. и в человеке, который не способен познать не только окружающий мир, но и самого себя.

Трудно найти аргументацию, которой можно было бы убедить тебя, проницательный читатель, в обратном. Можно возразить лишь то, что ха­отичностью и абсурдностью этот мир наделяет человеческий разум. Мир не хаотичный и не закономерный. Он таков, какой есть, в этом простота и сложность диалектики природы. При этом мир антропоморфен, т.к. чело­век в процессе познания «очеловечивает» окружающий его мир, оперируя образами и сравнениями. Полагаем, что нет более глупого и неопределен­ного с точки зрения онтологии высказывания: «Мир абсурден!». Но нет ничего более красноречивого и понятного для понимания эмоционального состояния человека, высказавшегося таким образом, с точки зрения пси­хологии и гносеологии. Однако это другой уровень познания, который в большей мере и отвечает задачам настоящего исследования. Не случайно, поэтому, именно экзистенциальный анализ как один из гносеологических методов в своей основе был выбран для изучения психологических меха­низмов криминальных деяний.

Изменение структуры современной преступности, извечная борьба двух философских концепций устройства мира - «хаоса» и «антихаоса» - заставляют по - новому взглянуть на проблемы еще молодой, но уже проч­но занявшей свое место среди других отраслей психологических наук криминальной психологии.

Криминальная психология является сравнительно молодой приклад­ной психологической наукой, парадигма которой находится еще в стадии становления. Неизвестно, сколь долго продлится препарадигмальный пе­риод данной науки, но ясно одно - пока ее понятийный аппарат и система методов находится в стадии становления, существует опасность редукци­онизма, т.е. подмены и дублирования одной научной отрасли знаний дру­гой. Что касается предмета криминальной психологии, то такое дублиро­вание наиболее вероятно в отношении предметов социальной психологии и криминологии.

Как справедливо отмечал немецкий психолог П. Фресс в своем очер­ке «О психологии будущего», «... увеличение количества исследований и их разнообразия означает не то, что психология распалась, а то, что наши исследовательские возможности раскрывают многочисленные сплетения, связывающие малейший стимул и самую элементарную реакцию. Я стою за сохранение Единства Психологии, потому что единство, к которому мы придем, не есть единство синтетического знания, а единство все более полного знания сложности и взаимодополняемости систем, которые опре­деляют каждый из наших поступков» (5. С. 55).

Таким образом, в отличие от социальной психологии «.предмет криминальной психологии составляют не отдельные психические процес­сы в возможном мысленном их обособлении, а личность в известном кру­ге ее проявлений, относящихся к области преступления или борьбы с по­следним. Изучение отдельных психических реакций и особенностей их течения занимает в ней второе место и имеет дополнительное значение. На первом плане в ней стоит личность, под действием известных обстоя­тельств и обстановки проявляющая себя в определенных формах поведе­ния. Изучение различных сторон личности по данным истории ее жизни - вот путь криминалиста-психолога» (6. С. 20).

Из этого следует, что психические процессы состояния и свойства человека, совершившего или готовящегося совершить преступление, вы­ходят за пределы предмета социальной психологии, также как и предмета криминологии, изучающей в большей степени онтологические причины и условия преступной деятельности. В то же время налицо частичное пере­сечение предметов криминальной психологии и криминологии, например, в определении типов преступников по их психическим свойствам, о чем пойдет речь в следующем параграфе нашего исследования.

Более четкому разграничению предметов названных наук, полагаем, способствует экзистенциальный анализ, который в методологии крими­нальной психологии, очевидно, должен занимать далеко не последнее ме­сто.

Любой преступник является заложником психологической ситуации, созданной им и неправильно разрешенной. Решение совершить преступ­ление проникает в разум и, по образному замечанию Альберта Камю, подтачивает его. В любой психологической ситуации, являющейся ре­зультатом социального конфликта, на первое место для личности высту­пает извечное, экзистенциальное - выбор варианта решения своей жиз­ненной проблемы - либо легитимными способами, либо криминальными: путем убийства, изнасилования, грабежа или кражи. Понятно, что с пози­ции общества и закона последний вариант - худший способ разрешения личностью своей жизненной проблемы. Кроме того, перед психологами встает традиционный экзистенциальный вопрос: почему из всего много­образия вариантов выхода из проблемной ситуации личность выбирает именно такой - криминальный?

Эта проблема является камнем преткновения криминальной психоло­гии и криминологии вплоть до настоящего времени.

Основоположник криминальной психологии как самостоятельного раздела юридической психологии С.В. Познышев первым назвал потреб­ность человека главной мотивационной основой криминальной деятель­ности (6. С.64).

По мнению С.В. Познышева, «...главные корни преступности лежат в эмоциональной сфере личности. Не подлежит сомнению, что в будущем дифференциальная криминальная диагностика и типология дадут бога­тейший материал в подтверждение этого тезиса» (6. С.66).

Потребности личности, трансформированные в интересы, установки и мотивы преступлений, полагаем, значительно в большей степени объяс­няют психологическую природу криминала, чем весьма абстрактные тео­рии «бунта» и «абсурда» у экзистенциалистов.

Дело в том, что и бунт, и осознание абсурда рассматриваются ими применительно к достаточно развитой в интеллектуальном и эмоциональ­ном плане личности. Применительно к личностям, изначально ущербным: врожденным олигофренам, психопатам, алкоголикам и наркоманам - ло­гические умозаключения экзистенциалистов оказываются абсолютно несостоятельными. «Метафизический бунт» бомжа или осознание конеч­ности бытия наркоманом, полагаю, звучит для тебя, читатель, смешно и неубедительно при объяснении природы криминального поведения.

Потребности же, гипертрофированные или деформированные, напротив, достаточно хорошо раскрывают психологическую природу мо­тива преступления, позволяют проследить диалектику механизма преступ­ного поведения в его онтогенезе.

Для раскрытия содержания мотива преступления С.В. Познышев ис­пользовал понятие так называемой «антиципации», т.е. предощущения того, что доставит человеку осуществление преследующего его образа, в данном случае образа готовящегося преступления. «...Какие стороны и последствия преступления будут ярко освещены в сознании, а какие оста­нутся в тумане или совсем ускользнут от внимания - это зависит, прежде всего, от конституции личности преступника, от сложившихся в послед­ней комплексов, посредством которых представление о преступлении вы­двигается и закрепляется в сознании и освещается с различных сторон» (6. С. 40).

Данные последних исследований показывают, что восприятие мно­гих преступников, в частности убийц, напоминает восприятие известного персонажа коммивояжера Замзы из романа Франца Кафки «Превраще­ние», который превращается в насекомое и испытывает лишь «легкую до­саду» от того, что патрон будет недоволен этим. Парадоксальность такого восприятия весьма часто отмечается, например, в поведении несовершен­нолетних убийц, наркоманов, которые после убийства, часто с особой же­стокостью, испытывают лишь досаду от того, что попались, испачкались кровью, либо от того, что жертва оскорбила их или оказала активное со­противление. В этом, на наш взгляд, состоит особенность психопатиче­ского поведения современных преступников - убийц, характерной чертой которых является абсолютная эмоциональная тупость по отношению к страданиям жертвы.

Конец XX и начало XXI вв. ознаменовались качественными и коли­чественными изменениями структуры преступности. Характерной осо­бенностью, порожденной психологией всеобщего обогащения любой це­ной, является интеллектуализация преступной деятельности. Как совер­шенно справедливо отмечал Камю еще в 40 - х гг., что если «раньше злоде­яние было одиноким, словно крик, то теперь оно стало столь же универ­сально, как наука. Еще вчера преследуемо по суду, сегодня преступление стало законом. Мы живем в эпоху мастерски выполненных преступных замыслов. Современные правонарушители давно уже не те наивные дети, которые, умоляя их простить, ссылались на овладевшую ими страсть. Это люди зрелого ума, и неопровержимым оправданием или служит им фило­софия, благодаря которой даже убийца оказывается в роли судьи» (3. С. 120).

Данные высказывания А. Камю весьма созвучны нашему циничному «смутному» времени, когда в современном российском обществе умами безраздельно овладела философия «золотого тельца» на фоне глобальных процессов сращивания государства и организованной преступности. Ци­вилизация при всех ее несомненных плюсах, к сожалению, не смогла из­бавить индивида от щемящего чувства одиночества, от осознания своей психологической незащищенности и социальной невостребованности. В этом, на наш взгляд, кроется одна из психологических причин глобальной криминализации общества, ибо социально дезориентированная личность в обстановке общественного безразличия и всеобщего правового нигилизма рано или поздно неизбежно придет к мысли о необходимости совершения преступления. Скорее всего, в этом глубинном процессе, происходящем в психологии личности, и кроется основная экзистенциальная причина со­временной преступности.

2. Криминальные психотипы:

теолого - криминологический анализ преступного поведения

Краеугольным камнем в криминологической науке является пробле­ма разработки научно обоснованной классификации преступных типов - так называемой типологии преступников. Первой попыткой подобного рода по праву можно считать френологическое учение Галля, возникшее в 20-х гг. ХIХ столетия. Галль исходил из мысли, что полушария большого мозга представляют собой собрание отдельных органов, из которых каж­дый служит центром для той или иной способности души. Все способно­сти или склонности человека прирожденны и стоят в прямой зависимости от строения и развития органа, через который они выражаются. Измерив и рассмотрев череп, думал Галль, можно определить умственные и нрав­ственные качества человека. Если у человека, судя по выпуклостям, впа­динам и соотношению частей черепа, развит, например, инстинкт разру­шения или хищничества, он станет разбойником или убийцей; если у него развит орган храбрости - он будет мужественным и т.д. (7. С. 406).

Школа итальянского криминолога Чезаре Ломброзо, как известно, пошла еще дальше - предложила теорию прирожденного преступника. По мнению Ломброзо, около 40% преступников составляют прирожденные. Прирожденный преступник есть, прежде всего, анатомо-физиологический тип, т.е. субъект, отмеченный целым рядом анатомических и физиологиче­ских признаков. Данная теория породила ожесточенную научную дискус­сию, продолжающуюся до настоящего времени.

Так, подвергая концепцию Ломброзо вполне обоснованной критике, русский криминолог В.Зернов отмечал, что «...перечисляя и описывая признаки установленного им типа, он перемешивает и ставит рядом при­знаки совершенно разного биологического значения, не заботясь осмыс­лить сколько - нибудь их выбор и, видимо, стремясь импонировать читате­лю только численностью их» (8. С. 8).

Согласно данным Ломброзо у прирожденных преступников часто наблюдается асимметрия черепа, сравнительное уменьшение передней ча­сти черепа, выступание лица относительно тела слишком вперед или так называемый прогнатизм в 69% случаев, различные отклонения от нормы формы черепных и лицевых костей. Выявленные итальянским криминоло­гом антропологические особенности исследуемых групп преступников позволили ему выделить три типа прирожденных преступников: тип убийцы, вора и насильника (11. С. 66).

Ломброзо дает вполне экзистенциальное объяснение природе врож­денной преступности. Он пишет: «Прирожденная преступность есть про­явление атавизма, т.е. воскресение в преступнике черт отдаленнейших наших предков-дикарей. Прирожденный преступник-дикарь в современ­ном обществе; и во внешнем виде и строении тела дикаря и преступника мы находим не мало общих черт (выпуклые скулы, большие челюсти, торчащие уши, ямка на затылочной кости и т.п.)» (11. С. 69).

Последователи Ч. Ломброзо, Энрико Ферри и Гарофало предложили деление преступников на 5 основных групп:

1 . Преступники душевнобольные.

2. Прирожденные.

3. Привычные.

4. Случайные.

5. Преступники по страсти (9. С. 58).

Реанимация идей ломброзианства время от времени отмечается и на страницах современной научной литературы.

Так, известный американский криминолог Эдвин Шур в своем нашумевшем в начале 70-х гг. криминологическом бестселлере «Наше преступное общество» прямо обращает внимание общественности США на корреляционные зависимости признаков внешности преступников от выбранного ими способа совершения преступления и характера преступ­ной деятельности. Например, по его мнению, представителей так называ­емой «беловоротничковой» преступности, как правило, от других пре­ступников отличает астенический склад внешности: высокий лоб, худо­щавое телосложение, тонкие руки и т.д. (10. С.154).

К сожалению, дальше бессистемных наблюдений и пространных рассуждений Шур не продвинулся, а потому его концепция в отсутствии четкой корреспондирующей связи исследуемых криминологических явле­ний осталась всего лишь одной из рабочих гипотез, к тому же лишенной научного обоснования. Склонность индивида к интеллектуальной дея­тельности, как правило, сама по себе предполагает астенический, а не мышечный тип строения человека, но вряд ли данный критерий может считаться достоверным и надежным для отнесения к группе астеников и последующей дифференциации многочисленных и разнообразных пред­ставителей так называемой «интеллектуальной» преступности - мошен­ников, расхитителей, хакеров и т.д.

Ярый противник научной школы Ломброзо и его последователей

С.В. Познышев в зависимости от психической конституции человека предлагал классифицировать преступные типы на две группы - эндоген­ных и экзогенных преступников.

В свою очередь, эндогенные подразделялись на:

1) идейных преступников;

2) резонеров, которые при помощи искусственных, софистических построений обосновывают свои корыстные стремления известными об­щими идеями;

3) расчетливо - рассудочных;

4) эмоциональных преступников, у которых главной целью, ради ко­торой они совершают преступления, является приятное состояние, свя­занное с удовлетворением известного сильно развитого у них чувства;

5) импульсивных преступников, руководящий целевой комплекс ко­торых сводится к получению приятных ощущений, связанных с соверше­нием какого - либо действия или с обладанием чего-либо;

6) моральных психастеников, совершающих преступления в резуль­тате борьбы мотивов, нравственного раздвоения (6. С. 111).

Очевидно, что в предложенной типологии не просматриваются раз­личия между 4 и 5 группами преступников, поэтому предложенный С.В. Познышевым критерий - психическая конституция человека - вряд ли можно считать достаточно четким для научно обоснованной классифика­ции.

По мнению Познышева, «...психическая конституция человека есть совокупность более или менее постоянных психических свойств человека. Психическая конституция в отношении преступления в нормальных усло­виях представляет собой как бы динамическую систему, находящуюся в равновесии под давлением окружающей среды. Преступник является эн­догенным тогда, когда совершает преступление в большей мере в силу своей психической конституции, экзогенным - в большей степени под влиянием внешних факторов» (6. С.25 - 31). Но Познышев был абсолют­ным детерминистом, отрицавшим существование «случайного» преступ­ника. Он писал по этому поводу: «Никто не становится преступником «случайно»; всегда есть ряд обстоятельств, которые привели человека к совершенному им преступлению. Каждое преступление имеет свой «лич­ный» корень, но у одних преступников он иной, чем у других, и играет менее деятельную и видную роль в генезисе их преступлений» (6. С.31).

Данная позиция С.В. Познышева не получила широкого признания в криминологической литературе, где большинство авторов, хотя и призна­вая условность этого термина, под «случайным» преступником все же по­нимают такого, «...в сознании которого отрицательные нравственно­психологические свойства не получили своего заключительного разви­тия» (12. С.9). По классификации Познышева таких индивидов следовало бы относить скорее к экзогенным преступникам, чем к эндогенным, т.к. в качестве запускающей детерминанты так называемого «случайного» пре­ступления выступают именно внешние условия существования. И вновь обращаем ваше внимание на стихийный экзистенциализм С.В. Позныше­ва, который писал: «Для того, чтобы признать преступника экзогенным нужно установить, что в жизни субъекта этому преступлению предше­ствовало известное внешнее событие, которое поставило его или кого - либо из близких ему лиц в более или менее тяжелое положение тем, что причинило или грозило причинить им страдания» (6. С.33).Чем тебе не описание, к тому же весьма красочное, момента трансцендирования, ко­гда сложная дилемма выживания под воздействием жизненных обстоя­тельств решается в пользу совершения преступления. И, напротив, в по­ведении эндогенного преступника, психическая конституция и взгляды которого «.предписывают, оправдывают или разрешают совершение данного преступления и для которого совершенное им преступление слу­жило средством получить известную сумму наслаждений от самого про­цесса его совершения или его последствия» (6. С.43), четко просматрива­ются элементы «метафизического бунта», того темного, мрачного и непо­знанного, что составляет природу человеческой экзистенции. Однако концепция С.В. Познышева, несмотря на ее научную обоснованность и логическую завершенность, практически не объясняет сложную диалек­тику случайного и необходимого, внешних и внутренних факторов фор­мирования личности эндогенного преступника. Иначе говоря, остается без ответа немаловажный в криминологии вопрос - какие особенности психической конституции человека влияют на выбор им характера и спо­соба совершения преступления: корыстной ли, насильственной либо иной направленности?

Для ответа на этот вопрос в дополнение и развитие концепции С.В. Познышева мы предлагаем использовать в криминологии дополнительный классификационный критерий - «национально - религиозный психотип преступника».

До настоящего времени попыток исследовать национально - религиозную составляющую личности преступника в криминологической литературе не предпринималось. Между тем, игнорировать влияние наци­ональности, а также религии, исповедуемой преступником, на выбор формы и способа преступного поведения, типа создаваемого преступного сообщества было бы неверно. На некоторые такие национальные особен­ности в организации преступных синдикатов - итальянской «Козы Ност- ры», китайских «триад», японских «якудза» - уже неоднократно обраща­лось внимание в криминологической литературе.

Так, в частности, подчеркивалось, что итальянская мафия обладает одной из самых сложных тайных структур. Под ней обычно понимается «Коза Ностра», сицилийская мафия, неаполитанская каморра, калабрий­ская ндрагета и др. преступные объединения. В основе итальянской ма­фии лежат закон умолчания и тесные связи, основанные на страхе, лич­ных, семейных отношениях и функциональной зависимости. Возникнув в период слабого государства как структура самозащиты самоуправления, «Коза ностра» переместилась из сельской местности в городские районы, а затем и в транснациональный преступный бизнес. Расширение миграци­онных потоков позволило итальянской мафии наладить сбыт наркотиков в США, Германии и других странах, а также установить широкие связи с другими транснациональными преступными организациями (13. С. 13).

Итальянская мафия достаточно консервативна в выборе форм пре­ступного промысла и приемов борьбы с государством, а также конкурен­тами, отдавая предпочтение традиционным и жестоким - убийствам, по­хищениям людей, подкупу должностных лиц. В отличие от итальянской мафии китайские триады представляют собой более гибкую сетевую си-

стему, структура которой может меняться в зависимости от той или иной преступной деятельности или операции. Это продиктовано тем, что Китай является сильным тоталитарным государством с весьма жестким социаль­ным, партийным и государственным контролем. Преступное сообщество существует в КНР в более сложных условиях, чем в Италии, где семей­ственность создает прекрасные возможности для коррупции государ­ственного аппарата, сращивания его с мафией. Гибкость китайских триад проявляется, прежде всего, в их всеядности при выборе вида и рода пре­ступной деятельности. Они занимаются, причем быстро перестраиваясь, многими видами преступной деятельности, включая вымогательство, про­ституцию, азартные игры, незаконный оборот наркотиков, являясь круп­ными поставщиками героина в США и Западную Европу. «Триада» - тра­диционная форма преступного сообщества в Китае начиная со II века до н.э. Слово «триады» заимствовано из священного символа китайского общества - небо, земля, человек (треугольник). Этнические китайские преступные организации являются очень сплоченными, не допускающими постороннего внедрения. Они базируются в самом Китае, Гонконге, Тай­ване, в китайских общинах Северной Америки, на Дальнем Востоке Рос­сии (14. С.34).

Экзистенциальной сущностью китайца вообще и преступника в частности, полагаем, являются потрясающие воображение психическая выносливость, долготерпение и упорство в решении поставленных задач. Пожалуй, в мире нет человека, подобно китайцу, умеющего терпеливо ждать и добиваться своего. Следует отметить также парадоксальное соче­тание в личности китайца феноменальной скромности в потребностях и неуемной, весьма типичной для восточного человека, жадности к день­гам. В 90-х гг. в северной провинции КНР Хэйлудзян автору данной мо­нографии приходилось общаться с китайцами, имеющими капитал в 3-5 млн. долл. наличными, которые спали на земляном полу в квартирах, ли­шенных каких-либо коммунальных удобств. Особенно бросается в глаза наплевательское отношение к своему и чужому здоровью, а иногда и жизни.

Японская «якудза» также несет на себе отпечаток восточного мента­литета. Она получила распространение в середине 50 -х гг., а ее пик при­шелся на 1963 г., когда в стране насчитывалось 5216 преступных органи­заций, объединивших 18,5 тыс. чел. Японская «якудза» является одной из распространенных японских преступных организаций. В нее входят не­сколько крупных группировок, насчитывающих десятки тысяч человек (15. С.87).

Особенно удивляет то, что «якудза» контролирует до 98% государ­ственного и частного капитала, являя собой пример совершеннейшего симбиоза японского государства и преступного картеля (16. С.23). Мен­талитет японца, представляющего собой сплав абсолютного подчинения, законопослушности и скромности в потребностях, позволяет мирно ужи­ваться и сосуществовать рядом членам «якудза», государственному чи­новнику и воротилам финансово-промышленного мира - компаниям «Тойо­та», «Мацусита-дэнки», «Панасоник» и др. По всей видимости, именно по­этому Япония - одна из немногих стран, в статистических сборниках кото­рой скрупулезно и без признаков неприязни деятельность преступных группировок отражается как обычное явление в общественной жизни стра­ны.

Так, в Белой книге о преступности в Японии мафиозные группиров­ки именуются «бориокудан». Они дислоцируются на территории Японии и занимаются контрабандным ввозом наркотиков на Гавайские острова, в Калифорнию, где находятся крупные японские общины, а также незакон­ным ввозом оружия в Японию. «Якудза» присутствует во многих странах. В юго - восточной Азии она занимается секс - бизнесом, азартными играми, мошенничеством, отмыванием «грязных» денег, внедряется в сферу за­конного предпринимательства (17. С.322).

Психологическая конституция японца весьма сложна, причудлива и часто не поддается российскому пониманию.

Например, русскому менталитету с присущим ему состраданием оказалась недоступной для восприятия скандальная шумиха вокруг япон­ского людоеда с высшим юридическим образованием, устроившего риту­альное пожирание частей тела английских девушек - студенток, а также тот факт, что этот людоед в одночасье превратился в национального героя Страны Восходящего Солнца. Дело в том, что ритуальное убийство вполне укладывается в героику японского этноса, является своего рода гимном «мужской удали», а потому и вызвало столь неадекватную с рос­сийской точки зрения реакцию японской общественности. По всей види­мости, дух самурайства незримо присутствует в общественном сознании Японии, составляя его экзистенциальную основу. Это косвенно подтвер­ждают и последние ритуальные убийства детей, прокатившиеся по Япо­нии и потрясшие весь мир. Особенно убеждает в этом сходство преступ­ных репертуаров - все дети были примерно одного возраста, убиты ис­ключительно холодным оружием и с особой жестокостью.

Конечно же, мы отдаем себе отчет в сложности и «неподъемности» для одного человека темы выбранного нами исследования. Исследовать все существующие национально-религиозные психотипы преступников во всем их многообразии - то же самое, что исследовать отдельно взятых представителей микромира. Ограничимся в настоящем эссе только тремя национально - религиозными психотипами: христианским, иудейским и исламским. Наш выбор, при этом, совсем не случаен, так как христиан­ство, иудаизм и ислам представляют собой три авраамистические («бого­откровенные») мировые религии, имеющие, к тому же, общие онтологи­ческие и гносеологические корни.

2.1.

<< | >>
Источник: Воронин С.Э.. Актуальные вопросы религиоведения и права: Монография.. 2013 {original}

Еще по теме ВВЕДЕНИЕ В ПРОБЛЕМАТИКУ СОВРЕМЕННОЙ ТЕОЛОГИИ И КРИМИНОЛОГИИ:

  1. Глава I ВВЕДЕНИЕ В ПРОБЛЕМАТИКУ
  2. Введение в глобальную проблематику
  3. 5.8. От криминологии к организационным структурам
  4. Истинная теология и теология суеверия
  5. Философия и наука в современном мире (Введение)
  6. Введение СОВРЕМЕННЫЕ ИДЕИ РАВЕНСТВА И ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ИСТОРИИ
  7. Введение ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ПОДХОД В ОБЩЕЙ СТРАТЕГИИ СОВРЕМЕННОЙ ФИЛОСОФСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ
  8. Теология
  9. РЕГИОНАЛЬНАЯ ПРОБЛЕМАТИКА
  10. А. С. Барсенков . Введение в современную российскую историю 1985-1991 гг.: Курс лекций. — М.: Аспект Пресс.— 367 с, 2002
  11. ТЕОЛОГИЯ ОСВОБОЖДЕНИЯ
  12. Основная проблематика и методологии
  13. Гносеологическая проблематика в философии Нового времени
  14. § 3. Теология и философия
  15. Теология
  16. ^Критическая теория" и христианская теология
  17. 1.3. «Новая» политическая география: истоки, проблематика, теория
  18. Предмет и основная проблематика гносеологии