<<
>>

Насколько отличается Россия?

Несмотря на то что Новгород получил преимущества в силу благоприятных обстоятельств, роль основанной на символах политики в его развитии далеко не уникальна. Тем не менее читатель может спросить себя: не делают ли Россию более восприимчивой к влиянию мифа и символов ее история и культура? Быть может, опыт построения коммунизма усилил психологическое значение символов? Или русские более восприимчивы к символам в периоды политической неопределенности?

Хотя и существует искушение рассматривать Россию как sui generis (лат.

— уникальная), изучение политических переходов во всем мире показывает, что элиты часто изобретают традиции и приспосабливают их к потребностям сегодняшнего дня. Такое творчество часто сопровождает образование новых государств или политических систем — на ум сразу приходят США, СССР, Германия, Япония и Израиль. В таких регионах, как Уэльс, где культурное самосознание было практически утрачено, потребовалось «очень и очень многое изобретать»[751], отмечает валлийский историк Прис Морган.

Изучение перехода к демократии в таких разных регионах, как Турция, Тайвань и Словакия, показывает, что символы и мифы играют ключевую роль на его ранней стадии[752]. В своем исследовании пост- франкистской Испании профессор Лора Эдлес установила, что испанская культура за короткий период претерпела фундаментальное и совершенно неожиданное изменение ориентации: элита, когда-то агрессивно подавлявшая все проявления регионализма, начала воспринимать как данность федеративное устройство[753]. Эдлес считает, что за этими поразительными трансформациями стоит «необычайно сильная символическая среда в переходный период», заложившая

основу новой политики согласия[754]. Любопытно, что эти символы зародились не в Мадриде, столице страны, а в Каталонии, где ключевые символы местной идентичности соответствовали новым пост- франкистским ценностям.

Описанное Эдлес каталонское наследие удивительно напоминает средневековый Новгород[755]. Каталонцы, говорит она, гордятся своими средневековыми демократическими институтами, в особенности «Усатгес», хартией, закрепившей правовое равенство свободных людей. В XV и XVI вв., когда Испания была централизована усилиями Кастилии и католической церкви, Каталония сохранила свою валюту, таможню и налоги. Дореволюционный новгородский архиепископ Арсений (Стадницкий) известен как основатель Новгородского археологического общества и активный популяризатор прошлого региона; епископ Викский Торрас I Багес почитается как исследователь языка, нравов и обычаев каталонцев[756]. Поскольку ключевые символы каталонской культуры так идеально соответствовали символам новой испанской демократии, каталонская элита поддержала демократический переход, не испытывая сомнений по поводу верности своим традициям.

Эдлес видит в элитах всего лишь пассивных потребителей своего культурного наследия. Она, хотя и говорит об открытой поддержке прессой новых европейских ценностей и о том, как соглашения Мон- клоа между испанским правительством и оппозиционными политическими партиями заставили партийных лидеров создать новые символы и ритуалы для разрешения политически взрывоопасных проблем, не хочет увидеть в этом сознательный выбор элит[757]. Вместо этого Эддлс приписывает переход к демократии в Испании удачному стечению обстоятельств — «взрывной смеси символов», сочетающей в

себе каталонский национализм и демократию, «во многом на иррациональной и подсознательной основе»[758].

Она предупреждает о том, что не следует ожидать подобного в Восточной Европе, поскольку, в отличие от Испании, здесь нет такого финансового влияния и консультативной помощи Запада[759].

Политолог Ян Кубик согласен с Эдлес в том, что переход к демократии редко проходит успешно, но его успешное исключение — как раз из Восточной Европы. Рассматривая причины краха коммунизма в Польше, он обнаруживает, что все традиции, возрожденные или изобретенные в процессе перехода, произросли из католической мифологии. «Солидарность» возникла из «необходимости заново пересмотреть коллективную идентичность и этические основы общества. Это могло быть сделано только языком символов и мифов»[760].

Способность католической церкви создать контркультуру подготовило общественное сознание поляков к революции. Основываясь на ритуалах католической церкви и исторических символах, связанных с польскими восстаниями прошлого, элиты выработали новое символическое видение, приведшее к качественному изменению общественных отношений[761]. Польша достигла больших успехов, чем ее соседи, говорит Кубик, именно потому, что культурное возрождение предшествовало политическому[762]. Любопытно, что, как и в случае с Испанией, ключевые символы перемен впервые проявились на периферии — в портовом городе Гданьске[763]. Как и Эдлес, Кубик склонен считать, что элиты подсознательно воспринимают культуру, и видит объяснение быстрых социальных изменений в уникальности польской истории и культуры[764].

Еще один интригующий пример влияния символов на быстроту политических изменений приводит антрополог Дэвид Керцер. Этот

пример показывает, насколько политика является борьбой за идентичность и что идентичность строится из переплетения символов, выдвигаемых элитой. Керцер показывает, как в начале 1990-х годов руководство Коммунистической партии Италии (КПИ) манипулировало партийными политическими символами, чтобы обеспечить быструю трансформацию КПИ в Левую демократическую партию (ЛДП). Лидер партии Акилле Окетто выбрал стратегию десакрализации тех символов, которые больше всего сопротивлялись изменениям, и замены их «левыми» символами, которые было бы легче заново интерпретировать в соответствии с нуждами партийного руководства[765].

Окетто предложил считать источником интеллектуального вдохновения партии не русскую революцию, а французскую. Это позволило бы КПИ обратить внимание на проблемы демократии и прав человека, чего не могла предложить слишком узкая тематика рабочего класса. В феврале 1991 г. руководство партии согласилось с новым символическим видением, предложенным Окетто. Значительное, но все же меньшинство отвергло замену и создало свою собственную партию, забравшую с собой почти четверть коммунистического электората. Окетто и его сторонникам потребовалось меньше двух лет, чтобы заново определить, что значит быть коммунистом, однако ценой потерь, от которых коммунистическое движение в Италии уже не оправилось.

В своем исследовании стратегии Дэвид Керцер приходит к выводу, что ключом к быстрому политическому переходу является способность контролировать ритуалы. Керцер согласен с Эмундом Ли- чем в том, что миф и ритуал — всего лишь разные способы символического выражения одной и той же идеи о социальном порядке[766]. Но поскольку по своей природе символы двойственны и их трудно сопоставить с эволюцией общественного консенсуса, он предпочитает сконцентрироваться на ритуалах. Чем глубже разделение общества, тем сильнее потребность в компенсаторных ритуалах (чтобы удержать его вместе), и тем большее удовлетворение люди получают от таких ритуалов.

Ритуальные действия способствуют социальной стабильности даже при отсутствии общих ценностей. «Солидарность, — пи

шет Керцер, — создается совместными действиями людей, а не их мыслями»[767].

Позитивные ритуалы и символы поддерживают единство общества, а негативные («охота на ведьм», импичмент) создают солидарность, указывая на общего врага[768]. Ритуалы, чтобы быть использованными для трансформации общества, должны быть «опутаны тенетами символизма» — то, что делал Окетто, захватывая контроль над ритуалами Коммунистической партии[769]. Этот процесс, говорит Керцер, даже не требует новых символов. Старые могут послужить не менее хорошо, «сложнее драматически варьировать эти мощные символы, чтобы изменить их значение, меняя контекст»[770].

Керцер останавливается на ритуалах, а не символах как средстве достижения социального согласия, но это не очень убедительно, поскольку в основе любого ритуала лежит символ, придающий ему значение. Попытки французского парламента в 1890-е годы объявить национальный праздник в честь Жанны д’Арк только обнажили разногласия между католиками и атеистами. В России 7 ноября до сих пор отмечается одними как день Великой Октябрьской социалистической революции, другими — как День скорби, и лишь скромное меньшинство называют его своим новым официальным названием — Днем примирения и согласия. Пока не изменилось значение символов, ритуалы будут продолжать вызывать удовлетворение одних и гнев других. Чтобы смягчить конфликт, общества накладывают на символы тематические ограничения, в рамках которых их значения могут варьироваться, но не противоречить друг другу. В то время как все антропологи, изучающие символы, согласны с их произвольностью символов, Шерри Ортнер напоминает, что «выбор какой-либо символической формы из нескольких возможных равно произвольных форм для одной и той же концепции не только произволен, но и имеет важные последствия, которые нужно исследовать»[771].

В конечном счете мнение Керцера о том, что символы бессмысленны, а ритуалы имеют значение, приводит к неопределенности в критическом вопросе о том, может ли элита использовать символы и ритуалы для поддержки изменений. Так, он говорит, что ритуалам присущ консерватизм и они меняются медленнее других аспектов культуры. При этом отмечает, что ритуалы не просто слепые продукты существования общества, но служат одним политическим интересам и противостоят другим[772]. В то время как определенные представители элиты сознательно манипулируют ритуалами в политических целях, большинство делают это, даже не зная о конечном политическом эффекте[773]. Таким образом, хотя Керцер и отдает предпочтение понятию ритуала, он разделяет нежелание Эдлес и Кубика относиться к ним как к инструментам реализации быстрых социальных изменений.

<< | >>
Источник: Петро Н.Н. Взлет демократии: новгородская модель ускоренных социальных изменений: Монография. 2004

Еще по теме Насколько отличается Россия?:

  1. НАСКОЛЬКО ИНФОРМАЦИЯ ДОСТОВЕРНА?
  2. ХОЛОДИЛЬНИК НА ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ГАРАНТИИ. НАСКОЛЬКО ЭТО НЕОБХОДИМО?
  3. VII. НАСКОЛЬКО ТЕОРИЯ МНОЖЕСТВ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕОБХОДИМА НАУКЕ?
  4. Глава 4 СЕМЕЙНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ. НАСКОЛЬКО ЗНАЧИМО БЫТЬ В БРАКЕ
  5. НАСКОЛЬКО ВЕРА В УЧЕНИЕ О НЕОБХОДИМОСТИ ВЛИЯЕТ НА ПОВЕДЕНИЕ ЛЮДЕЙ
  6. ЧЕМ ОТЛИЧАЮТСЯ ДОВЕРЕННОСТИ НА АВТО?
  7. ЧЕМ ПЕРЕРАБОТКА ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ СОВМЕСТИТЕЛЬСТВА?
  8. 1 КАК ОТЛИЧАТЬ ОБЩЕСТВО ОТ ПРИРОДЫ
  9. 287. Чем эта присяга отличается от решительной.
  10. Глава 11 Благость Божья первична, суровость — вторична; справедливость, являющаяся благом настолько, насколько несправедливость — злом
  11. 3. Чем философия отличается от других форм мировоззрения?
  12. Виген Акопян Арменика Кивирян РЕВОЛЮЦИИ-КЛОНЫ: ЧЕМ АРМЕНИЯ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ГРУЗИИ И УКРАИНЫ
  13. XVI. Все святые, будучи озаряемы, просвещаются и видят славу Божию, насколько возможно человеческой природе видеть Бога
  14. Глава IV О ТОМ, НАСКОЛЬКО ДАЛЕКА ОТ ЧИСТОТЫ ЕВАНГЕЛЬСКОГО УЧЕНИЯ БОЛТОВНЯ СОРБОННСКИХ ТЕОЛОГОВ ОТНОСИТЕЛЬНО ПОКАЯНИЯ, И ГДЕ ГОВОРИТСЯ ОБ ИСПОВЕДИ И УДОВЛЕТВОРЕНИИ ЗА ГРЕХИ