>>

От редактора

«ЧУдержимых редко чествовали при жизни, чаще украшали венками могилы. А. Камю написал не так уж давно: "Не знаю никого, кто отдал бы жизнь за онтологическое доказательство. Галилей, обладавший полновесной научной истиной, с легкостью предал себя, как только истина стала угрозой его жизни.

В какой-то степени он поступил правильно". В плохом смысле. Галилей мог и отступиться, изменить самому себе в надежде на легковесную истину-масло, которая всплывет, "сама себя окажет". Но вот А. Камю, как и Дж. Оруэлл, заставлявший своего героя отказаться "от дважды два четыре", высказывает глубоко несправедливые мысли насчет европейцев. Будь все такие уступчивые в делах истины, бродить бы нам и сегодня по задворкам цивилизаций Востока, перенимая то компас, то бумагу, то еще какую диковину с чужого стола. Если мы кому и обязаны из предшественников, то не отступникам от истины, а тем, кто шел до конца. И другого пути к человеку, видимо, нет. Во всяком случае, пока еще не открыли, ходить приходится старым, европеец ты или неевропеец. Вот и конец дороге. И снова в путь».

Это сказано о себе.

В 1987 г., в день рождения М. К Петрова с ним случился инсульт, и, хотя официально смерть наступила через три дня, он не подал ни малейшей надежды на возвращение. Что-то он делал раз и навсегда. А затем — снова в путь, посмертный. После возложения венков стали печататься его книги. Сказанное вполне соответствовало его образу жизни, личному, бытовому, философскому. Все, что он ни делал, было действительно стремлением сделать нечто правильно. Отсюда неумение рисоваться, способность моментально и сосредоточенно оценивать любую ситуацию1, встречаться с любой опасностью и воспринимать жизнь такой, какой она «достается». Последнее — важнейшее из качеств, поскольку, как правило, хотят «достать» нечто другое; взвалить же на себя данность, взвесить, оценить и понять, как этим другим распорядиться, — удел храбрых. Можно сказать, что такая именно сангвиническая поступь, упорное стремление разработать одну тему, разрешить один вопрос (все его книги перемещаются одна в другую, во всех книгах он пытается проверить Марк- сову теорию, к которой относился как к наследству, от какого нельзя отказываться), предполагают и повороты судьбы, и физические траты. Классически эту судьбу принимавший, Михаил Константинович Петров непременно должен был стать и героем классической трагедии.

Точная ориентация во времени, когда таинственность захватила даже поборников «открытого общества»2, требовала маскировки. Он умело пользовался ею, так что иногда маска прилипала к его лицу и ушам, спасая ему жизнь, однако предпочитал обходиться без нее. Маска помогала ускользать от опасности, но когда речь шла об измене истине, он забрасывал ее подальше. Все его книги, написанные во время господства цензуры, были предназначены для «бесцензурного чтения» и «напрямую обращены к читателю-современнику»3.

Его сила и способность превзойти «мелкие пожизненные хлопоты» выразилась в переизбытке работы, в телесном энтузиазме, позволявшем ему изводить тонны желтой бумаги, на которой он не писал — печатал. От руки он только правил тексты. Редко этих текстов касалась рука редактора — они были мускулисты, логичны и красивы.

В рецензии «История без фетишей», опубликованной в «Мировом древе» после выхода в свет книги «Язык, знак, культура», Н. Н. Зубков писал: «Есть ли это издание — адекватное введение в мир Петрова? Судить об этом невозможно... Мало печатаемый Петров был необыкновенно плодовит: его рабочий архив насчитывает 12 тыс. страниц... Практически каждый год он писал по книге, и среди перечисленных С. С. Неретиной такие, как "Формальные выявления интуиции", "Универсалии и типы культуры", "Время как чистая форма чувственного созерцания, единство апперцепции и че- ловекоразмерная характеристика истории научного познания", наконец, огромная (70 авторских листов) итоговая работа "История европейской культурной традиции и ее проблемы в свете основных положений тезаурусной динамики". Все эти (и многие другие) названия показывают, что автор продолжал разрабатывать те же проблемы, что и в монографии "Язык, знак, культура". Но вышедшая книга готовилась к печати еще в 1974 г. и несет на себе явные следы редактуры (хотя, кажется, не слишком варварской). Поздние рукописи, надо полагать, писались уже и без уступок "внутреннему редактору", не говоря о том, что положения ранних работ, без сомнения, развивались в них подробнее. Таким образом, перед нами — фрагмент, намекающий на общее целое воззрений Петрова, но не позволяющий их реконструировать»4. Могу сказать ответственно: его рукописи правились не только «не варварски», но и «не слишком варварски», в них вносились уточнения используемых терминов и понятий, проверялись переводы, давались отсылки к соответствующим именам и произведениям. Причем моей рукой карандашом ставились вопросы, на которые отвечал или не отвечал М. К. Петров. Мы были друзьями, и хитрить нам друг перед другом было ни к чему. Я заведомо признавала его талант. Более того, его книги были законченным целым, и это несмотря на то, что он часто вставлял их в другие, как матрешки. Это не фрагменты, а произведения, где были начало и конец. Поэтому каждое из них, четко и жестко выстроенное, обнаруживает полноту его философской мысли.

Философ, историк и теоретик науки, культуролог М. К. Петров был одним из тех, чье имя в течение двух десятилетий пытались стереть из памяти современников. В 1960—1970-е гг. это имя блистало в гуманитарной среде. Читать его статьи было признаком «хорошего тона», залы, где он выступал с лекциями, собирали большую аудиторию. Позже читали и зачитывали его рукописи, пытаясь их где-то напечатать или просто держать про запас.

О господствующем в наше время типе ученых — он писал об этом — можно сообщить предельно унифицированный набор данных: родился, окончил школу, аспирантуру, защитил диссертацию, в таком-то году опубликовал работу, послужившую началом таких-то идей или открытий. Элементарное построение некролога или биографических книг, имеющих структуру «развернутого некролога».

Его путь был иным. Его можно уподобить пути средневекового подвижника. Каждый определенный отрезок времени — испытание воли.

Из Благовещенска, где 8 апреля 1923 г. родился Михаил Константинович, он в 1940 г. приехал в Ленинград и поступил в Кораблестроительный институт. Поэтому, говоря о классике, я имела в виду и этот первый его выбор, потому что classis означает «флот», «корабли» и «правильный ряд». Его лексика изобилует такими выражениями, как «фарватер», «русло сходящихся берегов», «болотца», «тощий родничок», «плёс взаимопонимания», «лодка», «вытянуть, выгрести, проскочить мели», «утопить, бросить, пустить вниз по течению» — это с одной лишь первой страницы «Искусства и науки». А такие названия и концепции, как «пираты Эгейского моря», говорят сами за себя.

Затем был Ленинградский фронт и работа разведчиком5, где достоинства маски бесценны. Следом — Военный институт иностранных языков. С 1952 по 1956 г. работал начальником кафедры Ростовского артиллерийского училища, откуда был уволен в запас. В Кораблестроительный он не вернулся, но корабль, пиратский корабль — стал для него моделью культуры: авантюрный дух корабелов сталкивал лбами разные традиции, способы жить, хитроумие и просто ум.

В 1956—1959 гг. М. К Петров учился в аспирантуре Института философии АН СССР под руководством члена- корреспондента АН СССР М. А. Дынника, с которым разошелся во взглядах, поэтому диссертация «Проблемы детерминизма в древнегреческой философии классического периода» не была защищена. По окончании аспирантуры работал в Ейском высшем военном училище летчиков, где и была написана повесть «Экзамен не состоялся», — своего рода трактат о «реализации научно разработанных планов перестройки общества» и роли научной критики в этом процессе, сыгравшая роковую роль в жизни М. К Петрова.

По странной иронии судьбы не философские труды, а философские идеи, переведенные на язык беллетристики, стали его первым серьезным трудом. В 1960 г. повесть с его сопроводительным письмом была послана им в ЦК КПСС.

Эта аббревиатура ныне почти забыта молодым поколением, а тогда эти буквы означали нечто высочайшее и решающее, символизированное Центральным Комитетом Коммунистической партии Советского Союза. В письме М. К. Петров объяснял, что повесть написана на основании его записей, относящихся к поре учебы в аспирантуре, и изображается в ней обстановка, сложившаяся в одном из учебных заведений в условиях культа личности Сталина. Что цель его, М. К. Петрова, — внести свою лепту в подготовку XXII съезда КПСС, в обсуждение программы партии и в разработку теории строительства коммунизма. Повесть он рассматривает как партийный документ, который может послужить началом откровенного предсъездовского разговора, необходимого для возбуждения в стране общественного мнения.

В наше время стоит уже пояснить, что означает сам порыв к такого рода творчеству.

Время круто изменилось за период одних лишь шестидесятых. Одни и те же люди в их начале и в их конце — это разные люди (разумеется, речь идет о людях честных и серьезных). В конце шестидесятых только слепой мог верить в коммунистическую идею, в партию вступали из карьерных соображений. Но в начале шестидесятых таких идеалистов было еще много. К тому же Коммунистическая партия, поддерживаемая мощью КГБ и армии, была олицетворением силы. Считалось, что лишь с ее помощью можно было одолеть культ личности Сталина, оборотной стороной которого являлся ГУЛАГ. В партию вновь пошли интеллигенты, поставившие утопическую цель преобразить ее. В этой обстановке герой повести-трактата М. К. Петрова пытался разъяснить, что сталинизм — это явление коллективной духовной жизни. И со смертью вождя прекращается и такая духовная жизнь, если культ живого не превратится в культ мертвого. Это было требованием не столько идейно- политической жизни, сколько глубоко внутренней, интимной. Жанр художественного произведения, с одной стороны, позволял оставить проблематику открытой, а с другой, как написал А. Стреляный в предисловии к публикации повести в журнале «Дон»: «...Только поднятый на дыбу писательского воображения генерал от философии решится сознаться, что он чувствует, о чем думает и что замышляет в момент, когда партийная молодежь, сочтя себя призванной к тому XX съездом, принимается перетряхивать и обновлять все партийное хозяйство, включая и святая святых — теоретическое. Только в таком неудобном положении он сознается, что ему давно нет никакого дела до судеб партии, социализма, страны — лишь бы остаться на своем месте, поделиться главной новостью своей, так сказать, духовной жизни. Равнодушие к социализму теперь, после смерти Сталина, сменилось у него сознательной враждебностью. В тот самый момент, когда началась реабилитация вредителей мнимых, в его лице мы получили вредителя подлинного. Отныне он будет обдуманно, планомерно, искусно сопротивляться обновлению партии по всем статьям. Сугубое внимание — молодым силам партии. Он не будет преследовать таланты, наоборот, он будет их искать, поднимать, как можно быстрее проталкивать к "корыту" и тем самым — растлевать. Так начиналась эпоха застоя в общественных науках».

Но речь даже не о том, что М. К. Петров показал генезис эпохи застоя (о «застое» начали говорить в 1980-е гг., неправомерно «покрыв» этим термином прекрасную культуру шестидесятых), а о том, что он создал «единственное произведение об интеллигентах-коммунистах именно как о коммунистах. О коммунистах-теоретиках, профессиональных идеологах — определенно первое и единственное»6.

Разумеется, сейчас странно и даже как-то неприлично говорить о таких философах, о которых нынче известно лишь то, что они перестроечному и постперестроечному мышлению обеспе- чили «стадную верность общим местам», стремясь «изменить» или «расширить пространство дозволенного»7. Однако если об этом говорить только так, то мы исказим картину мысли и жизни того времени, т. е. поступим как раз в духе худших коммунистических образцов. Действительно, одни такие философы впоследствии «конструировали» реальный или развитой социализм, но другие возвращали философии статус независимой. Из среды последних, в свою очередь, вышли коммунисты- романтики и те, кого независимое мышление довольно скоро привело на диссидентское поприще8. В любом случае поступок М. К. Петрова обозначил энергию противостояния, и лишь на первый взгляд для рискованного, но искреннего марксиста пропитанная партийным духом повесть не предвещала серьезных оргвыводов.

Поначалу их и не было. Повесть вместе с письмом вернулась в Ростовский обком КПСС, куда Михаила Константиновича пригласили, сделали некоторые замечания, сдали рукопись в архив и просили спокойно продолжать работу.

Была прелюдия весны шестидесятых. Но и тогда, во время первого обновления после сталинского лихолетья, действовали старые стереотипы поведения. В начале 1961 г. М. К Петров выступил на партсобрании с критикой в адрес руководства и порядков в училище. Руководство тут же затребовало из обкома повесть, против М. К Петрова было возбуждено персональное дело. Его обвиняли в том, что он преподает иностранный язык по иностранным же журналам, а не по переводам из классиков марксизма. Подсчитывали количество книг, выписываемых из Москвы. Повесть послали на рецензию философу и литературоведу. Литературовед ограничился замечаниями, что не смеет судить о взглядах автора повести по взглядам героя. А философ, в то время сотрудник Ростовского государственного университета (РГУ), дал им негативную, сугубо политическую оценку. На полях отзыва было помечено: «троцкизм». Впоследствии он, правда, сетовал: не знал-де о целях рецензирования...

Вместе с тем роль свою при исключении М. К Петрова из партии рецензия сыграла. Формулировка исключения: «За недостойное поведение, выразившееся в написании и посылке в ЦК КПСС повести антипартийного содержания» (выделено мной. — С. Н.).

Известно, что в Средневековье рукописи сжигали. Сжигали и при фашизме, и мы называем это актами вандализма. Рукопись М. К. Петрова также была сожжена. Это не преувеличение и не фигура речи: его вежливо попросили принести ее для уничтожения в печи.

М. К. Петров подал апелляцию на съезд. Лично ездил в ЦК. 18 июля 1962 г. Комитет партийного контроля при ЦК КПСС, рассмотрев его ходатайство, «не нашел оснований для восстановления Петрова, исключенного из партии за антипартийные взгляды, несовместимые с пребыванием в Коммунистической партии, выраженные им в посланной в ЦК КПСС повести... В ней Петров устами ее героев выступил с клеветой на Коммунистическую партию, на советский общественный строй, на социализм и коммунизм, подверг ревизии учение марксизма-ленинизма. В повести нет положительных героев, которые разоблачили бы эту клевету на наше советское общество, нашу действител ьность ».

Из Ейска М. К. Петров уволился. Год перебивался переводами, а с января 1962 г. поступил в Ростовский государственный университет на кафедру иностранных языков преподавать английский.

С начала шестидесятых М. К. Петров одним из первых начинал то, что ныне называется культурологией. Подобно другим культурологам (например, Ю. М. Лотману, В.А.Успенскому, Вяч. Вс. Иванову), он начинал, вовсе не преследуя целей «расширить пространство дозволенного», как полагал Е. Барабанов, анализируя идеи философов I960—1980-х гг. в уже упомянутой статье «Философия снизу». Все они занимались каждый своим делом, вовсе не полагая — в противовес мнению Е. Барабанова, — будто культура «традиционно безразлична к действительности "здесь-и-сейчас"», будто сейчас «от историка культуры или историка идей... культуролога и его труды отличает недостаточно отрефлектированное воспроизводство верования в то, что бытие — на этот раз не социально классовое, а культурное — всецело определяет сознание»9.

М. К. Петров словно предчувствовал подобное обвинение и еще в 1969 г. в статье «Предмет и цели изучения истории философии» сказал, что формула «бытие определяет сознание» в нашей философии давно подменена формулой «сознание определяет бытие». Он не работал в духе формул, скорее анализировал ситуации, при которых вообще могут возникать формулы, то есть исследовал ментальные структуры.

Научный совет по мировой культуре АН СССР в это время намеревался издать серию работ по разным культурным регионам. М. К. Петров взялся написать труд по античной культуре, который он закончил в 1966 г. Однако серия не состоялась. И в это же время он готовит ряд статей в «Философскую энциклопедию». Как сообщают В. Н.Дубровин и Ю. Р. Тищенко, в 1964 г. в Ростов-на-Дону приехала группа сотрудников «Философской энциклопедии» для обсуждения вышедших томов. Среди них были знакомые М. К. Петрова по Институту философии АН СССР, что сблизило его с кафедрой философии Ростовского государственного университета*. С января 1965 г. он параллельно с иностранным языком начал вести в РГУ курс истории философии.

В июне 1965 г. университетская парторганизация при поддержке райкома возбуждает ходатайство о восстановлении М. К. Петрова в партии. Случай сам по себе нетривиальный, ведь М. К. Петров был исключен из КПСС в то время, когда многие в ней были восстановлены. Однако бюро Ростовского горкома решением от 4 марта 1966 г. отклонило его заявление о восстановлении. То же сделало и бюро Ростовского обкома «за отсутствием к тому оснований».

И все же он по-прежнему мог заниматься профессиональной деятельностью. Защитил диссертацию, первую в Советском Союзе науковедческую диссертацию «Философские проблемы науки о науке», явившись одним из зачинателей в послевоенной России новой дисциплины — науковедения**.

Полностью перейдя на преподавание философии, он также в числе первых начал развивать еще одну область знания — культурологию, совершив к тому же еще один подвиг (по тем временам именно подвиг) — перевел роман-антиутопию Дж. Оруэлла «1984» на русский язык. Антифашистский пафос Дж. Оруэлла, соединенный с антисталинским настроем М. К Петрова, дал двойной эффект; можно даже сказать, что с 1968 г. этот роман стал по-настоящему известен в нашей стране.

Был М. К Петров к тому же необычайно работоспособным.

«Для тебя и для меня письменный стол — рабочее место. Для него — образ жизни», — так говорит его друг Виталий

* Дубровин В. Н., Тищенко Ю. R М. К. Петров: жизнь и идеи // Петров М. К. Самосознание и научное творчество. Ростов н/Д, 1992. С. 254.

** В довоенной России было всего две статьи, посвященных специально науковедению: статья И. А. Боричевского «Науковедение как точная наука» (Вестник знания. Л., 1926. № 12) и Т. И. Райнова «Волнообразные флуктуации творческой продуктивности в развитии западноевропейской физики XVII—XIX вв.», опубликованная по-английски в: Isis. L. Vol. XII (2), № 38. Когда Т. И. Райнов узнал о диссертации М. К. Петрова, он послал ему в подарок оттиск этой своей работы. Впоследствии М. К. Петров переслал этот оттиск А. П. Огурцову, который в тот момент начал заниматься философией науки. В 1983 г. статья Т. И. Райнова, к сожалению, с большими купюрами была опубликована в журнале «Вопросы истории естествознания и техники» (№>2).

Сёмин в рассказе «Эй» об одном из героев, прототипом которого был М. К. Петров. И дальше: «Ученые труды его достигли таких размеров, когда удивляет, что это сделал один человек. Крупные специалисты считали его талантом. А мы, сверх того, могли примерить на себе его образ жизни. Сквозь этот образ многое светило нам ярче, чем через его работы. Дело, конечно, не в папиросах. "Беломорканал"... Ему уже нельзя было сказать: "Курил бы поменьше". Кто-то из нас не курил совсем. Но результатов таких не достиг никто. И было еще одно. У такого беззлобного человека совсем не должно быть врагов. Однако неприятности его были обширны и разнообразны...»*.

Новые начались с концом шестидесятых.

В 1969 г. журнал «Вопросы философии» открыл дискуссию по поводу методов изучения истории философии. Почему возникла дискуссия? История философии преподавалась в основном в русле идеи целе- и однонаправленного развития всех форм общественного сознания, при котором исключалась специфика разных типов культуры (например, западного и восточного), логического и мифологического способов познания, научного и традиционного. Во втором номере журнала за этот год была напечатана статья М. К. Петрова «Предмет и цели изучения истории философии», где он подверг критике идущую от Гегеля теорию, согласно которой европейская история объявлялась абсолютом, приводящим к единому знаменателю все возможные альтернативы.

М. К. Петров предостерегал от подхода к разным культурам, к разным типам социальности и разным идеям, носящим на себе печать своего времени, с заранее заданным стандартным набором характеристик типа «материализм—идеализм», «прогрессивное—реакционное» и т. д. Для плодотворного общения с культурой ее характеристики необходимо выводить из нее самой, поняв предварительно ее основной замысел, вокруг которого создается определенный категориальный аппарат. Странности модернизаторского подхода к истории усугублялись тем, что культуру, как правило, выуживали из социально- экономической ситуации того или иного общества. Связь эта, доведенная до крайности, часто напоминает, как писал автор статьи, «связь между бузиной в огороде и киевским дядькой», ибо, например, «как вывести из социальной обстановки торгового города Милета Фалесово "все из воды", а если и когда это получится, "все из воздуха" Анаксимандра? Только отсутствие свидетельств о том, кто еще сказал "все из...", может помешать нам получить тридцать три или триста тридцать три результата той же доказательной силы»10.

Поэтому, чтобы понять тот или иной тип мышления, мало кивать на принцип историзма. Надо проанализировать мен- тальность эпохи и способы ее корреляции культурной уникальностью.

М. К. Петров прекрасно понимал, что вылетит из приоткрытого им «ящика Пандоры». «Поскольку марксистская философия, — писал он там же, — вершина философского развития, то кое-кому кажется, что отсюда все как есть видно и марксистская история философии может освободить себя от черной работы кропотливых конкретно-исторических исследований, может идти... "обратным путем": не по линии вывода форм сознания из форм социального бытия (курсив мой. — С. Н.), а совсем напротив, по линии вывода форм бытия из заведомо известных и ясных (с нашей колокольни все видно!) форм сознания. Хотя этот путь удобен и легок, видимо, излишне доказывать его ошибочность и непричастность к действительно марксистской истории философии»11.

Разумеется, все написанное в этой статье публиковалось в порядке дискуссии. Темы и проблемы наболели: был накоплен громадный материал, энергично сопротивлявшийся заданным концепциям. Наиболее предприимчивые работники науки пытались приспособить его к бытующим схемам под видом критики. Но одновременно те же проблемы: альтернативность общественного развития, подход к культурам без мерок современных идеологических установок, невозможность рассмотрения разных типов сознания и мышления с помощью гегелевской идеи прогресса, где прошедшие культуры рассматривались как ступеньки при переходе от низшего к высшему, — решались в ученых кругах «по гамбургскому счету». В Институте всеобщей истории АН СССР сектор методологии истории, руководимый М. Я. Гефтером, разрабатывал тему многовариантности исторического развития. Социологи и культурологи

Института конкретных социальных исследований АН СССР под руководством Ю. А. Левады изучали соотношения ценностей и культурную типологию различных регионов мира. Много лет шла работа в семинаре В. С. Библера над проблемами диалога культур. Издавали и анализировали многочисленные тексты христианского Средневековья А. Я. Гуревич, С. С. Аве- ринцев и др.

Идея ментальности, соотнесенная с антропологией и психологией, казалась тогда совершенно новой, и никто не думал, что она теснейшим образом сопрягается с марксизмом. Она была глубоко связана с французской школой «Анналов» (М. Блок и Л. Февр), идеи которой в СССР того времени всерьез исповедовал среди историков А. Я- Гуревич. О Санкт-Петербургской школе И. М. Гревса, куда входили выдающиеся историки (О. А. Добиаш-Рождественская, Л. П. Карсавин, Г. П. Федотов, П. М. Бицилли), тогда даже не упоминали12. В философии же исследование ментальности как общего типа поведения, свойственного и индивиду, и определенной социальной группе, в котором выражено понимание мира членами группы в целом и собственного места в нем, не проводилось в силу классового подхода, который не был способен выявить, как говорил Л. Февр, «массивные феномены векового или многовекового порядка», поскольку эти феномены не подчинялись догмату о классовой природе общества. Идея ментальности предполагала анализ целого ряда практик и стилистик существования, которые опускались материалистической диалектикой советского издания, поскольку она (идея ментальности) предполагала изменение структуры и смысла и истории, и философии. Ментальность (а не бытие, не сознание) оказывалась фундаментальной онтологической предпосылкой, определяющей человеческое существование. Сама эта идея оставалась в русле научного познания, так как, выявляя общие предрассудки, своего рода объективные структуры мышления, она позволяет уточнять законы общественного функционирования, что, по сути, дело науки.

Потому в 1989 г. на международной конференции, состоявшейся в Москве и развернувшей дискуссии вокруг школы «Анналов», приняли участие и марксисты. Сходство между направлениями было настолько очевидно, что, не будь в 1960-е гг. марксистская мысль приказной, между ними был бы уже тогда возможен конструктивный диалог, в чем был уверен М. К. Петров, писавший свою статью 1969 г., разумеется, как и все свои труды, без желания эпатировать марксистских мастодонтов, а всерьез и открыто. Когда в 1950—1960-е гг. движение «Анналов» возглавил Ф. Бродель, марксизм из него не только не исключался, но играл существенную роль, ибо в то время не только в России, но и на Западе история изучалась не столько социальная, сколько экономическая, опиравшаяся на анализ изменяющихся общественных отношений. Параллели между марксистским движением и движением «Анналов» проводил тогда же знаменитый французский структуралист R Барт, сопоставивший «изучение среды» двух Люсьенов: Февра и марксиста, социолога литературы Гольдмана. Для Р. Барта, произносившего слово «марксизм» без внутреннего «вставания», сопоставление имен К Маркса, Ф. Ницше, 3. Фрейда, К Леви-Стросса было естественным, т. к. он полагал их общим открытием «уровень технических приемов, правил, ритуалов и коллективных ментально- стей», функция которых состоит в институционализации субъек- тивностей. R Барт видел заслугу этого открытия в том, что анализ ментальностей преобразил само существо истории, которое из причинно-следственного сцепления фактов (свойство нового времени) стало определяться как человеческая деятельность с переменной формой и переменной функцией: ими являются производство, коммуникация, потребление13. Смена угла зрения на эти объекты востребовала нового сложения целостностей. Именно на это — независимо от Р. Барта — предлагал обратить внимание М. К Петров, но уже применительно не просто к истории, а к истории философии, к тому времени представлявшей мертвое философское тело.

В то время дискуссии, однако, не получилось. Зато был грубый окрик в адрес М. К Петрова и прямой запрет нетривиального мышления. В 1970 г. статья подверглась уничтожающему разносу в журнале «Коммунист». Автор обвинялся ни много ни мало в «отступлении, отходе от одного из коренных принципов марксистской философии», в том, что он «фактически отошел от партийного требования вести последовательную идеологическую борьбу против любых извращений истории общественной мысли», хотя из статьи М. К. Петрова следовал прямо противоположный вывод.

Одновременно были ликвидированы секторы М. Я. Гефтера и Ю. А. Левады. Правда, не были подсчитаны затраты на восстановление добрых имен этих ученых, которых сейчас уже нет.

Итак, это граница. В шестидесятые экзамен не состоялся. В семидесятые М. К. Петрову поставили твердый «неуд». В шестидесятых он работал, хотя и исключенный из партии. В семидесятые та самая работа, которая еще недавно была ходатаем за его восстановление в рядах КПСС, повернула курс на 180 градусов. 8 июня 1970 г. в газете «За советскую науку» (орган ректората, парткома и профкома РГУ) появилась статья, где было сказано: «Преподаватель кафедры философии М. К Петров в своей статье "Предмет и цели изучения истории философии" отошел в своей концепции от принципа партийности... Партком осудил эту статью и принял меры, чтобы не допустить впредь подобных выступлений».

Что же это за меры?

Выписка из трудовой книжки М. К Петрова: «уволен из РГУ "за невозможностью использования на преподавательской работе по философии"».

Впрочем, вскоре его зачислили в Северокавказский научный центр высшей школы: сначала старшим научным сотрудником, потом просто научным, затем — инженером. Единственное требование к нему — неучастие в работе. Как на работу, ходили к нему друзья, ученики. У него был даже свой «Левий Матфей», ловивший и записывавший каждое его слово. Носил ему цветы и клал на подоконник.

Букеты и скрижали, да еще то, что он имел высокий рост, красивое, скульптурно выточенное лицо, — конечно, романтика. В I960—1980-е гг. они с В. Н. Сёминым представляли в Ростове-на-Дону великолепное содружество философа и писателя, за плечами которых была война у одного и арбайтлагерь у другого. Истово работая, Сёмин, словно предчувствуя свою раннюю смерть в 1978 г., постоянно «имел его в виду». На глазах выраставшему в крупного писателя и никогда не оправившемуся после арбайтлагеря В. Н. Сёмина спокойная уверенность в себе М. К Петрова казалась почти мистически непостижимой («Он мне как-то сказал: "Я, пожалуй, лучше всех знаю Аристотеля. Ну и что?". Это "ну и что?" мучило его, он постоянно спрашивал себя о необходимости Аристотеля в любое время»). Шестидесятые требовали переосмысления начал, а кто, кроме Аристотеля, был в этом настолько сведущ?

Между тем жизнь М. К. Петрова, пережившего, как и многие люди его поколения, страшное потрясение в пятидесятых и оказавшегося в начале философской биографии за бортом официальной науки, была совсем не романтической. Нечасто появлявшиеся и прежде, в 1970-е и 1980-е гг. его труды печатались в строго дозированных объемах, в основном по науковедению и системным исследованиям. Некоторые ученики подбирали его идеи и, не взращивая, выдавали за зерна собственной мысли. Он этому не противился, полагая, что мысль потому и всеобща, что ею все могут пользоваться, изменяя при употреблении. М. К. Петров принимал не столько презумпцию понимания, сколько презумпцию непонимания, свойственную людям, хотя надеялся, разумеется, на первое. Как говорил М. Я. Гефтер, возглавлявший в то время сектор методологии истории в Институте всеобщей истории АН СССР, с которым сотрудничал М. К. Петров, «понимания на блюдечке с голубой каемкой никто не принесет. Понимание — это работа, преодоление чего-то существенного в нас самих»14. В такого рода непонимании сам М. К- Петров и видел способность мысли выражать возможные смыслы с целью ее коррекции.

Сейчас изданы многие его труды — и статьи, и книги. Их список приложен в конце этого сборника. К сожалению, наше время быстрых решений, тезисов и рекламы — это и время глубинного поиска новых ответов на вопросы, связанных прежде всего с высочайшим уровнем технологий и безоглядных процессов глобализации. Но очевидно, что наступает и момент оглядки, когда обнаружится, что труды М. К. Петрова — из числа надежных источников мысли. К сожалению, пока непосредственная реакция слабовата, хотя кто измерит степень его безмолвного влияния на философию науки, системных исследований, теории культуры?

Стираются ли слова? Вот, говорят нам, смотрите, мел осыпается, оседает пыль, все уносится ветром. Я сказал и написал вам вот это, размышлял М. Фуко, а теперь это можно стереть, и начнем думать заново. Ну, что же, в природе мысли — воз- никать и уходить. Но мир должен быть выражен. И если выражение есть, его можно восстановить. Попытки могут оказаться неудачными, свидетельствуя о том, что в начале его произошла некая катастрофа: из-за давности лет, слабой документированное™, трудностей расшифровки письма и пр. Но в природе же мысли — уходить и вновь возвращаться. Как вернулись, например, к анализу линейного письма «А» крито-микенского периода. Сама неудача расшифровки свидетельствует о личной заинтересованности, об умении и возможности найти ключ к декодированию, и, соответственно, о личностной способности кодирования. Об этом писал в 1974 г. М. К Петров в книге «Язык, знак, культура», как писал и о том, что общая деградация социальности сопровождается, как правило, значительными потерями знания, стандартов мастерства, утратой профессий; утрата письменности, например, сопряжена с потерей профессии писца. «Для социальных единиц типа Одиссеева дома письменность была бы неоправданной роскошью»15.

Анализируя способы выражения жизнебытия в разных регионах мира и выделив разнообразные способы интеллектуального кодирования этого жизнебытия, М. К Петров задался вопросом (и об этом много будет сказано в статьях сборника): чем было вызвано появление универсально-понятийного мышления в греческом регионе («греческое чудо»), которое отнюдь не было чуждо профессионально-именному способу социальной жизни, свойственному Индии или Китаю?

То, что причина появления той или иной выраженности / не- выраженности мира манифестирована, сомнения нет. Сомнения имелись в ее идентификации. М. К Петров последовательно отверг причины внешнего вторжения и природных катаклизмов, остановившись на вполне естественном предположении, что человек — существо разумное и изобретательное — способен не только вводить в действие сами по себе нейтральные силы природы, но и вводить их извне сложившегося порядка, т. е. способствовать развалу этого порядка. Признавая рукотворный характер этой причины, отсекающей традиционное развитие, он предложил модель, которая, на его взгляд, должна была «предстать в притягательно- завлекательной личине очевидной пользы и лишь затем проявить себя как изобретение или открытие с точки зрения традиции "грязное", дающее множество незапланированных разрушительных следствий»16.

Этой моделью для него стал пятидесятивесельный пиратский корабль, пентеконтера, собирающий на борту «лишних людей»—маргиналов, проявляющих в морских условиях несомненную групповую солидарность и противящихся (для того и собрались) старым властным формам. «В конкретных геогра- фическихусловиях Эгейского моря многовесельный корабль — наиболее вероятный претендент на должность долговременной стопорящей причины. Благонамеренность его появления на свет не вызывает сомнений. Многовесельный корабль с достаточно внушительной вооруженной командой обеспечивал непререкаемый авторитет центральной власти, целостность разбросанной по островам цивилизации, надежное функционирование внутренних коммуникаций... канализируя деятельность "лишних людей" в... формы внутренней связи, интеграции, дисциплинарной практики, экспансии. По этим критериям очевидной пользы многовесельному кораблю ничего не стоило проникнуть в традиционный социокод и закрепиться в нем в качестве весьма полезного и перспективного начинания... С другой, "коварной", стороны, многовесельный корабль есть, по сути дела, плавающий остров, сравнимый по силе с естественным островом или участком побережья. Античность прекрасно понимала эту силовую особенность корабля»17.

В противоположном европейском регионе, во Франции, чуть позже, в 1980 г. в книге Ж. Делеза и Ф. Гваттари «Тысяча плато» (глава 12 этой книги «Номадология» вышла отдельным изданием в Америке) была теоретически сформулирована идея номадизма как идея сообщества, противостоящего универсальному государству, которое построили пираты до начала философской мысли. Но в отличие от островной Греции зачинщиками сокрушения старых властных форм являлись не моряки, а кочевники-номады, создавшие такую «машину войны», которая была способна уничтожать государства. В переносном смысле это — кочевая, как и у пиратов Эгейского моря, внешняя, свободная мысль, связанная с негосударственным миром. Мысль — само олицетворение племени, «противоположность государства»18, в данном случае тяготеющая к востоку. Пираты

М. К. Петрова тоже были противоположностью государства. Вопрос: какого? Те — противоположностью установившегося, властного, с философом-королем, трансцендентностью идеи, человеком-законодателем и подданным. А эти — противоположностью традиционного с отдельно взятыми воинами — и только, земледельцами — и только, законодателями — и только и подданными — и только. Те стремились к разрушению того государства, а эти — этого с целью установить то. Мысли М. К. Петрова и Делеза-Гваттари удивительным образом сомкнулись (жаль, что французы и слыхом не слыхивали о модели М. К. Петрова). Если учесть время того и этого, то перед нами словно бы ритмические колебания деструкций, на основании которых нет возможности говорить о безличии, к которому тяготеют восточные области подлунного мира. Но вот о наличии говорить возможность есть, ибо созидательную деятельность по выявлению деструкций совершают вполне конкретные люди, обладающие вполне конкретными орудиями, практиками, умением воссоздавать, казалось бы, навеки утраченное.

К сожалению, есть отклики на книги М. К. Петрова, вызывающие недоумение, ибо они исходят от уважаемых людей.

В связи с этим можно вспомнить небольшую книгу Т. В. Васильевой «Афинская школа философии. Философский язык Платона и Аристотеля». Она вышла в 1985 г. на пороге новой эпохи. О ней хочется напомнить потому, что она дала новый импульс проблеме того, что есть философия и как она началась. А началась она, на взгляд Т. В. Васильевой, с филологии, предоставившей философии язык и «множество готовых, великолепно отточенных, не раз с успехом использованных форм сообщения философских истин»19. Сам «Сократ... заслуживает прозвания... филолога (любослова)... за внимательное отношение к смыслу слова и к его морфологической структуре... за слабость его к словесным забавам, этимологическим опытам и двусмысленным шуткам»20.

Я сейчас не буду критиковать это филологическое «начало», — сошлюсь на книгу В. В. Бибихина «Язык философии», где это сделано очень корректно21. Ответы на вопросы, что такое афинская школа, какими временными рамками она ограничена и почему вот уже почти два с половиной тысячелетия на нее оглядываются как на непревзойденный образец философского мышления, требовали особой сосредоточенности. И речь в книге шла о философии, которая только-только начинала существование. В IV в. до н. э. ей, как считает Т. В. Васильева, лишь предстояло «изобрести» свой собственный язык, отличный от языка поэзии или рынков, официальных документов или мастерских. Это было тем более трудно, что подобная работа шла «внутри бурно развивающейся словесности». Гомер, казалось, уже вместил в свои гекзаметры всю греческую жизнь, Ксенофонт создал образцы простой и изящной речи, Геродот и Фукидид восславили музу Клио, а в театре Диониса состязались Софокл и Еврипид. К философии афиняне относились подозрительно: не случайно Анаксагору пришлось бежать из города, а Сократу выпить чашу цикуты. Однако в жизни греческих общин, пишет автор, наступил момент, когда опыта отцов и примеров сограждан стало недоставать, — ведь человеческая жизнь коротка.

Т. В. Васильева, не знавшая книг М. К Петрова, потому что к тому времени они еще не вышли, здесь явно возражает ему с его пиратами. Ей кажется, что краткости человеческой жизни довольно, чтобы искать образец, — эйдос, единую общую форму для множества вещей: мало знать, какие бывают птицы, дома или деревья, — хорошо бы еще и понять, что есть дом вообще, птица вообще или дерево вообще. Это и стало, на ее взгляд, предметом внимания философии. Единое и многое, общее и частное, копия и образец, материя и форма — сейчас эти понятия для нас привычны, а когда-то они только появились в философском обиходе. Для ответа на вопрос, откуда они перекочевывали, автор создает три образа философии, возникшие в той, условно говоря, профессиональной среде, которая воспитала трех китов афинской школы — Сократа, Платона и Аристотеля.

Сын каменотеса, Сократ вырос в ремесленной мастерской, работал в ней и знал цену мастерству. Именно в мастерской ремесленник (по-гречески — демиург) трудится над самой обыкновенной вещью, держа в уме ее совершенный образец — эйдос. А как быть человеку, который желает с помощью философии узнать эйдос совершенной добродетели? Для этого надо выйти из ремесленной мастерской («из пещеры») на солнечный свет, «отвлечься от принижающего несовершенства повседневности», ибо «истинная мудрость — в отвлечении». Так рождается второй образ философии, связанный с образован- ным аристократом и государственным мужем, потомком царей Платоном. Отвлечение от повседневности ведет к отвлечению от жизни вообще. Сын потомственного врача Аристотель стремится осветить жизнь светом философской мудрости. Это третий образ философии — образ освещенного здания, помогающий увидеть в картине мира существенные и эфемерные черты, различить, как совершенство эйдосов просвечивает в случайных чертах наличного бытия. Все сущее, по Аристотелю, требует определения (суть философии). А определение подразумевает почтение и к эмпирии, и к мудрости творца, создающего образцы для новых вещей. Творец же этот назван демиургом. Круг замкнулся. Философия, как показывает Т. В. Васильева, превратилась в демократичнейшее занятие: она не только заимствовала у демоса-народа свой словарь, но и соединила в одно целое представителей разных — снизу доверху — сословий афинского общества*.

Это, разумеется, иное объяснение появления универсально- понятийного мышления, чем у М. К Петрова, но, как и у него, построенное на анализе идеи демократии, что входило в проблемный арсенал тогдашней интеллигенции. К тому же сама философия предстает — как и у М. К Петрова — неким законченным на века делом, как раз и навсегда найденная истина, чему противится Сократ, напоминая в «Апологии», что он — не ритор, а искатель истины, которая всегда сама не своя, если дается кому-то в руки. Этот акцент на законченность, на некое абсолютное знание чего-то (а Т. В. Васильева была действительно превосходным знатоком платоновского корпуса) всегда мешает вглядыванию в суть дела. И потому вовсе не анализ начал философии стал предметом ее критики М. К Петрова.

Я помню, с каким удивлением прочитала в «Вопросах философии» рецензию Т. В. Васильевой на «Лекции по античной культуре» М. К Мамардашвили и «Античную культуру» М. К Петрова, опубликованные в конце 1990-х гг., но написанные гораздо ранее. В рецензии утверждалось, что «философы все еще не владеют инструментарием, необходимым для грамотной интерпретации античных текстов», подобно М. Л. Гаспарову в «Занимательной Греции» и А. Ф. Лосеву — «философу по духу, филологу по букве, но лосевский уровень сегодня в нашей стране слишком высок и эзотеричен, чтобы быть понятным и оказать реальное воздействие на состояние и развитие историко-философских штудий или популярных представлений»22. Основания, по которым Т. В. Васильева считала, что «в нашей стране» А. Ф. Лосев не понятен, — неясны, как неясен и критерий оценки, а энергия поиска замечена не была.

Я сейчас не буду касаться оценок «Лекций...» одного из двух «М. К.» — М. К. Мамардашвили23, поскольку предмет нашего анализа М. К. Петров. С ним дело в книге куда как худо, несмотря на общий вывод, что книга как «слово философа» — «вне времени и всегда вовремя»24. М. К. Петров, считает Т. В. Васильева, пишет-де вдохновенно, даже не пишет, а поет на свой лад собственную песню об Античности, которая «должна приобрести черты нового времени», одна из примет которого — научное требование «запрета на плагиат» — должна отвратить от застоя.

Но вот на что сразу надо обратить внимание. М. К. Петров блестяще знал древнегреческий. Напомню, что тема его кандидатской диссертации в бытность аспирантом Института философии АН СССР — «Проблемы причинности в классической античной философии», которую он не защитил сначала потому, что не сошелся во взглядах с руководителем (нонсенс — в 1959 г. говорить о пиратах Эгейского моря!), а затем потому, что был выгнан из партии. Переводчиком многих цитат, которые приводятся им в книге, являлся он сам. Так что отнести его, бывшего разведчика, прошедшего ад Пенемюнде, к поколению «романтического дилетантизма», выплеснутого туда через «затяжные запои» или «шпионские страсти» (все было, даже кажется, «альпинистские вертикали», вот, вероятно, художественной самодеятельности не было), нельзя, невозможно, разве что иронически. Но, будучи античником по образованию, у него та же манера философствовать, что и у М. К. Мамардашвили: он пользуется в самокопании, самохватании и самоустроении «самодельными средствами», поскольку иных у него нет, — другие были у «других», и они с ними не имели успеха. Это занятие именно как раз и достойное философа, а не недостойное, как сказала Т. В. Васильева, тем более что он имел «профессиональное образование», действительно собирал материал с титаническим рвением из разных рук. Ведь не все можно получить из первых рук, а занимаясь, скажем, проблемами «третьего мира», он не брезговал и газетами. Но профессионализм в том и состоит, чтобы «последнее» преобразить в «первое». И пиратство в его книге — не «историческое недомыслие и бестактность» (в рецензии это вроде бы не про него, а про то, как идея пиратства выглядела бы сейчас, «ломать — не строить, грабить — не мастерить», да ведь словечко-то не в простоте сказано), не дань моде («Веселый Роджер»-де распевался на волнах радиостанции «Маяк»), а философско- теоретическая, как и у Делеза-Гваттари, идея, основанная на мастерски выстроенной гипотезе, объясняющей «греческое чудо» как результат смены профессионально-именного кодирования универсально-понятийным. Вот здесь, в этом пункте, и должно было бы совершиться собственно рецензирование, востребовавшее высокие языковые знания, чтобы оспорить или подтвердить гипотезу. Ибо никакой «профессиональной некорректности» здесь нет.

Гораздо интереснее, что оба исходят из появления философии в принципе из одного и того же: одна из филологии, другой — из лингвистики и логики. Но этого-то как раз и не заметил критик М. К. Петрова.

Что интересно при сопоставлении двух философских позиций, Т. В. Васильевой и М. К. Петрова, — сжатие мысли до формы выражения и свободное парение, даже экстатичность мысли. Обе позиции, разумеется, превосходили ту «философию», что преподавалась в университетах в качестве некоей определенным образом названной диалектики. И это было понятно, и потянуло за пределы истории классов и классовой борьбы. Но культурно, профессионально выраженная первая вела не к пониманию и приятию того, что есть в начале, а к тому, что есть «на выходе», а потому к закреплению конструктов и классификаций вместо утраченного простомыслия, о чем горестно напоминал еще Августин. М. К. Петров же всматривался именно в начало (один из разделов книги «Язык, знак, культура» так «простенько» и называется) — дело настолько трудное, что и разговора требует трудного и сосредоточенного.

В представляемом сборнике сделана попытка подобного рода анализа — ив больших статьях, и в откликах-окликах, где мысль сохранила свои восторги и недоумения. Некоторые биографические повторы оставлены потому, что написаны под иным взглядом, а потому, казалось бы, одни и те же факты выглядят иными. Принцип личностного восприятия и память делают свое дело — они представляют их стереоскопически. Два региона представлены в книге — Москва и Ростов-на- Дону — два родных города М. К. Петрова. Однако его имя звучало на разнообразных конференциях в Санкт-Петербурге, Перми, в Украине и других местах, куда доходят, не только книги М. К. Петрова, но вообще — книги, и не только в философской среде, но и среди методологов, культурологов, социологов. А его идеи уже получили широкое распространение в науковедении и философии науки.

С. С. Неретина

| >>
Источник: М. К. Петров. М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). — 295 с. — (Философия России второй половины XX в.).. 2010

Еще по теме От редактора:

  1. § 15. Литературный редактор и диалектизмы
  2. § 3. Литературный редактор и лексика текста
  3. Примечание редактора
  4. (Послесловие ответственного редактора)
  5. От редактора
  6. От редактора
  7. От редактора
  8. От редактора
  9. Предисловие редактора
  10. Предисловие редактора