<<
>>

Глава вторая. Учение о бессознательной психической деятельности в новейшей психологии

1. Общие замечания 2. Бессознательное с точки зрения психологов-метафизиков. Доктрины Лейбница, Вольфа и вольфианцев. Эбергард и Цезарь. Оппозиция Мериана, Платнер и Реймарус. Тетенс. Кант. Фриз. Гербарт.
Вайтц. Бенеке. Фихте. Фортлаге. Гартман. Липпс 3. Бессознательное и его суррогаты в учениях психологов эксперименталвного направления. Лотце. Льюис. Морелль. Маудсли. Спенсер. Бэн и Мюнстерберг. Циген и Фаут. Джемс. М.Дессуар. А.Бине. Гельмгольц. Г.Эббинггауз 4. Конечные выводы по вопросу о бессознательной психической деятельности 1 Наблюдение, окружающего нас, мира и нас самих приводит, между прочим, как мы уже имели случай констатировать, к убеждению в существовании того, что называют душевной жизнью, духом. Но если мы хотим не впасть в целый ряд догадок и ошибок, т" должны признать, что дух наш существует только в тех его проявлениях, которые поддаются нашему наблюдению, безразлично, станем ли мы их группировать в форме феноменов сознания, чувствования и воли, или в форме одних только явлений сознания и проч. Если мы станем выходить за пределы того, что мы знаем о нашей душевной жизни в тех ее формах, которые являются сознательными, мы теряем под собой почву и лишены возможности получить какое-нибудь понятие о тех состояниях, которые мы в сущности не в праве подвести под область психических. Но эти положения не дают еще права утверждать, что та форма, в которой дух становится доступным в известной степени для нашего наблюдения, возникает сразу, как deus ex machina. Ближайшее, более тщательное исследование того, что составляет содержание психической жизни, обнаруживает, что некоторые элементы, входящие в это содержание, не всегда имеются налицо только в тех случаях, когда существуют во внешнем мире условия, благоприятные для создания их. Мы часто можем видеть, как известные представления, возникшие в нас под влиянием известной обстановки и исчезнувшие из нашего сознания как бы совершенно, могут, при наличности известных условий, не тожественных с теми, благодаря которым в нас возникли те или другие представления, снова, тем не менее, появляться в нашем сознании. Не имея права говорить о том, что в этом случае мы имеем дело с латентностью материала нашей сознательной психической жизни в форме бессознательной, хотя и психической, мы имеем, кажется, полнее основание говорить, однако, о том, что некоторые существенные условия, необходимые для возникновения известных представлений, остаются в том или другом субъекте и, по мере того, как к этим условиям присоединяются еще некоторые другие, возникают в данном субъекте известные представления с необходимостью закона природы. Изучив какой-нибудь язык путем длинного ряда приемов, прислушиваясь к тому, как другие говорили на этом языке, всматриваясь в те движения губ, которые производили говорящие, наблюдая те знаки, при помощи которых слова этого языка изображаются на письме и проч., мы приобретаем этим путем знание известного языка.
Естественно, что, свободно владея, тем или другим, языком, мы можем говорить, писать и думать, однако, на каком-нибудь совершенно другом языке. Знание языка предполагает, тем не менее, с необходимостью, что при некоторых известных условиях, даже далеко не тождественных с теми, благодаря которым в нас возникли те или другие представления, давшие нам знание этого языка, при некоторых условиях, повторяем, стоящих только в отдаленной связи с тем, что дало нам знание языка, в нас могут возникать совершенно те же представления, которые необходимы нам для, ведения, положим, разговора на этом языке. Здравый смысл подсказывает нам в случаях этого рода, что известные представления, раз будучи приобретены нами, оставляют как бы известный след в нас, который при некоторых благоприятных обстоятельствах способен возрождаться. В такой же наличности следов минувшего опыта может нас, между прочим, убеждать и то обстоятельство, что в некоторых ненормальных состояниях, умопомешательстве, неестественном сне и проч., в нас могут пробуждаться и вновь как бы оживать такие психические состояния и настроения, которые, при нормальном состоянии нашей энергии, не могли бы быть нами вызваны и проч. Вопрос об этой, подготовляющей, так сказать, состояния сознания деятельности, вопрос о том, что, не будучи непосредственно сознаваемым, является, однако, тем зерном, из которого вырастают феномены сознания, занимал с давних пор умы психологов и не может считаться окончательно решенным и в наши дни. История доктрины выставила, вдобавок, по этому вопросу целый ряд гипотез, отчасти покоящихся на основательном изучении тех частей вопроса, которые поддаются исследованию. Честь поднятия этого вопроса в новое время принадлежит вообще психологам-метафизикам и в частности Лейбницу. В нашем дальнейшем изложении мы предполагаем остановиться на историческом обзоре некоторых учений по вопросу о скрытых элементах нашего сознания, полагая, что это посодействует несколько освещению проблемы, которая, в сожалению, как мы заметили выше, не может считаться окончательно выясненной и в наши дни. В нашем обзоре мы предполагаем выделить в самостоятельный отдел, насколько это возможно, группу метафизических учений по вопросу о значении бессознательного в нашей психической жизни; в непосредственно следующей за этим отделом части нашей работы мы постараемся выяснить, к чему сводятся те суррогаты бессознательного материала нашего сознания, которыми современные экспериментальные психологи стараются заменить "бессознательные представления" метафизиков. На употреблении этого последнего термина настаивают, впрочем, с оговорками и некоторые психологи не метафизического лагеря. 2 По мнению большинства историков философии, Лейбниц (| 1716) был первым психологом, указавшим на ту роль, которую играет, в психической жизни бессознательная психическая деятельность. Лейбниц явился, таким образом, непосредственным предшественником Шеллинга, Гегеля, Шопенгауэра, Гартмана и целого ряда других мыслителей. С точки зрения Лейбница, представления, как психическое достояние, никогда не исчезают бесследно. Единственное, что их может постигнуть и что дает иногда повод говорить об их исчезновении, это тот процесс, при помощи которого сознательность представлений опускается на весьма низкую степень. Б каждый момент нашего бытия, думает, кроме того, Лейбниц, в нашем духе заключается бесконечное количество бессознательных восприятий. Они не сознаются нами главным образом потому, что получаемые от них впечатления слишком незначительны, слишком многочисленны и слишком однотонны для того, чтобы быть удоборазличимыми. Впечатления эти, однако, производят на нас известное действие и воспринимаются в их совокупности*(205). Шум моря, поясняет свою мысль Лейбниц, слагается, в сущности, из тех отдельных шумов, которые производят отдельные волны. Каждый из этих шумов слишком слаб, чтобы быть различаемым в отдельности, но он несомненно должен производить на нас известное, хотя бы и весьма ничтожное впечатление, так как иначе и вся совокупность отдельных шумов была бы суммой звуковых нулей и не могла бы быть, следовательно, слышимой нами. По необходимости следует, таким образном, признать, что ощущение, производимое движением отдельных волн, есть в сущности смутное, бессознательное, незаметно малое представление, которое нуждается в соединении со многими, столь же малыми ощущениями, чтобы переступить порог сознания. Бессознательным элементам сознания Лейбниц отводит видную роль, объясняя при их помощи нашу сознательную деятельность. Все действия, совершаемые нами без обдумывания, Лейбниц сводит на содействие слабых восприятий и проч. Последователь Лейбница Хр. Вольф (| 1754), в значительной степени бывший только популяризатором учений Лейбница, немало содействовал распространению доктрины о бессознательных представлениях этого философа и очень многие из тех психологов, которые развивали и дополняли учение Лейбница, связывали свои построения с философией Хр. Вольфа. Авторитет, которым пользовались, в особенности в немецкой психологической литературе, учения Вольфа, привел к тому, что доктрина о, так называемых, "бессознательных представлениях", несмотря на абсурдность самой терминологии, достигла степени господствующего учения. При помощи бессознательных представлений объясняли решительно все, что казалось в психической жизни не вполне ясным. Представителями такого широкого допущения бессознательного в психической деятельности являлись, между прочим, в немецкой психологической литературе XVIII века Эбергард (| 1809)*(206) и Цезарь*(207). Явлением исключительным для того времени был Мериан (| 1807)*(208), который энергично критиковал вольфовское учение о бессознательном. Мериан настаивал на том, на что указывал впоследствии Дж. Стюарт Милль. Он ставил на вид, что сущность идеи заключается в ее ясности. То, что дух наш не замечает в нашей психике, того в ней в настоящий момент и не существует. Вместе с тем, как признание огромной роли бессознательной психической деятельности укоренилось в германской психологической литературе и стало, как мы заметили, господствующей доктриной, такие психологи, как Платнер (| 1818)*(209) и Реймарус (| 1768)*(210), занялись вопросом о том, в какой форме сохраняются в человеческой душе бессознательные представления, оказывающие столь могучее влияние на нашу психическую жизнь. В своем труде, посвященном вопросам физиологии, Платнер считает несомненным, по-видимому, что человеку присуща физиологическая способность удерживать известные впечатления в форме следов. При этом Платнер*(211) не отожествляет наличность следа с возникающим из него представлением и видит только в форме следа как бы толчок, который делает для души возможным воспроизведение представления. В связи с этим, Платнер называет памятью способность представлять себе те следы, которые остались в нашем мозгу в результате предшествовавшего опыта*(212). В этой теории Платнера сказывается как бы влияние учения Гертли, с доктриной которого мы будем иметь случай ознакомиться несколько ниже. Вопрос о том, оставляют ли впечатления или ощущения известные следы в нашей душе и какова природа этих следов, ставит себе и Реймарус*(213). Его интересует, ближайшим образом, являются ли следы впечатлений определенными вещественными остатками в нашем мозгу, способными оживать под влиянием условий, не тожественных с теми, которые вызвали их впервые. В результате взвешивания различных соображений, Реймарус приходит к тому выводу, что если бы каждое ощущение оставляло в мозгу известный след, то этим путем никогда не удалось бы дойти до цельного представления о каком-нибудь предмете*(214). Реймарус считает неправильным объяснение ассоциаций идей при помощи следов, оставляемых в мозгу, в частности, по тому соображению, что нельзя представить себе, чтобы возбуждение известного направления в мозгу перескакивало бы через некоторые следы*(215). Реймарус полагает, что на случай возрождения следа мы имеем в сущности только внутреннюю деятельность возрождения представления, которая обусловливается известной тенденцией, известной способностью нервов, проводить движения в известном направлении. В необходимости объяснения следов не в смысле материальных зарубок в грубой форме, но в духе общей тенденции нервов к произведению известных движений, убеждают Реймаруса патологические явления, случаи тех мозговых повреждений, которые сопровождаются периодической утратой и восстановлением, напр., представлений слов. Если исходить, думает Реймарус, из того, что утрата известных представлений обусловлена нарушением непосредственных материальных следов впечатлений, то является совершенно необъяснимым, как, при условии нарушения целости следов, вновь возникают, связанные с ними, представления. Всякие такого рода противоречия легко устраняются, по мнению Реймаруса, на тот конец, когда коррелятивом возрождения отпавших представлений начинают выставлять известное предрасположение центрального органа нервной системы в смысле способности давать толчок произведению сходных движений. Видную роль бессознательным психическим элементам в нашей душевной жизни отводит в числе других и величайший из философов Германии Иммануил Кант (| 1804). На психологических воззрениях Канта сильно отразились взгляды, бывшие в обиходе в его эпоху. Комбинируя деление душевных способностей, дававшееся Вольфом и Тетенсом*(216) и конструируя их в форме низшей (чувственной) и высшей (духовной) способности познания, чувств и желания, Кант дополнял в сущности учение о формах психической деятельности Вольфа элементом чувствований, который он заимствует у Тетенса. В сфере познания Кант различал чувственность в смысле способности получать представления в зависимости от того, как на нас действуют предметы и способность самостоятельно вызывать представления и соединять их. В последней способности, Кант видел деятельность рассудка. Взаимоотношение двух этих способностей Кант представляет себе в том виде, что чувства наши дают многообразный материал, а рассудок дает ему стройность, объединяя и приводя его в порядок. Ошибочно, однако, было бы представлять себе, что, с точки зрения Канта, хотя один какой-нибудь вид познания, в отношении существенных условий его возникновения, вызывается миром внешних объектов. Формы представления и мышления, с точки зрения Канта, возникают изнутри и содержатся уже а priori готовыми в сознании, хотя и не в виде готовых представлений. Для возникновения представления и мышления необходимо внешнее возбуждение через ощущение, но внешний толчок составляет только повод к произведению этих форм, причина же их лежит в тех свойствах нашей души, которые являются, по терминологии Канта, "первоначально приобретенными", которые ни в каком случае не возникают из опыта и, вообще, априорны. Элементами, предшествующими в этом смысле опыту, и, притом, бессознательно в нас существующими и оперирующими, являются идеи пространства и времени, - идеи, составляющие, так сказать, субъективные условия возможности познания. Но, помимо элемента бессознательности в форме идей пространства и времени, Кант вносит его, как на это указал уже, между прочим, в свое время проф. Троицкий*(217), при помощи своей теории сознания, как операции, современной или параллельной идеям или представлениям. "Предметом "сознания", замечает относительно Канта наш покойный психолог проф. Троицкий, сделались "представления", получаемые внешними чувствами и воспроизводимые воображением". Сознание, с точки зрения Канта*(218), выступает, таким образом, только в роли параллельного акта, сопровождающего, как идеи ощущения, так и идеи воображения. Такая конструкция "сознания" у Канта позволяет ему объяснять удовлетворительным образом то явление, что, по его словам, при огромном запасе "темных представлений", хранящихся в глубине духа, в то же время поле сознания чрезвычайно ограничено и "на великой хартии духа как бы освещены только немногие места"*(219). Эта сторона учения Канта получила впоследствии значительное развитие у отдельных кантианцев, подчеркивавших одну какую-нибудь часть его учения в ущерб другой, и в частности у Я. Ф. Фриза (| 1843), много сделавшего в общем для того, чтобы результаты кантовской философии стали доступными не только для тесного кружка лиц, но и для общества в широком смысле. Выставляя на первый план эмпирическую форму учения Канта, Фриз настаивает на том, что априорное, в смысле Канта, могло быть получено и действительно получается не априорным, но апостериорным путем. Вслед за Кантом, Фриз настаивает на существовании в нашей психике "темных представлений". При помощи допущения бессознательной психической деятельности мы не совершаем, думается Фризу, чего-нибудь такого, что противоречило бы здравому смыслу и вызывало бы неизбежный вопрос, как можем мы знать что-нибудь о том, чего мы не сознаем в сущности и что составляет вечный аргумент, на который указывал еще Локк. Фриз полагает, что, не сознавая прямым путем бессознательных представлений, мы можем, однако, косвенно сознавать их существование. Сознание Фриз конструирует, как внутреннее восприятие или "замечание" (innere Wahroehmung) и, на случай его отсутствия, считаем возможным говорить о представлениях "не замеченных" или темных. Сфера этих последних, думает Фриз, гораздо шире, чем представлений ясных. Эти последние составляют только немногие светлые ?пункты в неизмеримой области темного. Теорию темных и ясных представлений Фриз кладет в основание своих объяснений феноменов памяти, воображения, ассоциации, явлений привычки и проч. Забвение Фриз представляет себе, как процесс затемнения представлений, протекающий таким образом, что представления не окончательно исчезают из области нашего духа*(220),*(221). Если у психологов, которых мы отмечали до сих пор, мы встречаемся с допущением существования бессознательных элементов душевной жизни, если мы находим у них признание огромного влияния этих элементов на сложные явления психической деятельности, то еще в большей степени наблюдается то же в психологии Гербарта (| 1841) и гербартианцев. У этого психолога и его школы учение о "бессознательных представлениях" возводится в особую теорию и является ключом всего механизма душевной жизни. Объясняется это в значительной степени тем, что все психологические феномены разлагаются у Гербарта на представления и все перипетии психической жизни отожествляются с теми процессами, при помощи которых регулируется деятельность представлений. Но процессы эти, в конечном анализе Гербарта и его школы, сводятся, прежде всего, к постепенному прояснению и затемнению представлений. Объектом психологического исследования, с точки зрения учения, о котором у нас идет речь, служат, в соответствии с вышесказанным, опять - таки представления на различных ступенях ясности их сознания. Представление не перестает быть таковым, когда оно даже вовсе не сознается*(222). Гербарт не видит препятствия в изучении таких объектов, которые мы неспособны воспринимать непосредственно. Он исходит при этом из той мысли, что там, где недостаточность эмпирического наблюдения очевидна, допустима умозрительная точка зрения. В связи с этим, вполне позволительно заключать о наличности известных скрытых элементов в тех случаях, когда они необходимо предполагаются тем, что уже существует в действительности, и нет логической несообразности в факте постулирования таких элементов, без которых объяснение действительности представляется невозможным*(223). Все сколько-нибудь сложные факты нашего сознания, наблюдаемые нами, не могут быть объяснены сколько-нибудь удовлетворительно, по мнению Гербарта, без существования чего-нибудь скрытого, без чего-нибудь такого, что непосредственно не выдает своего существования и "движется и действует за занавесью". То, что наши представления затемняются, как бы исчезают и возвращаются вновь, составляет, думает Гербарт, непреложный психологический закон, который в значительной степени может быть подтвержден и опытом. Но Гербарт считает, кроме того, нужным допустить, что, исчезнув из сознания, наши представления превращаются "в стремления к представлению". Этот процесс перехода наступает с необходимостью при наличности известных препятствий, сводящихся к другим представлениям. Взаимодействие представлений приводит к их постепенному проявлению и затемнению, а параллельно с тем, то вызывает их поднятие до порога сознания, то ощущение их ниже этого последнего. Представление, опустившееся ниже порога сознания и обратившееся в одно только стремление, имеет несомненные шансы стать вновь объектом нашего ясного и полного сознания, на случай наличности благоприятных для того условий. Гербарт допускает таким образом, что представления, подвергаясь тем законам, которые соответствуют их природе, могут сохраняться и в несознаваемом виде в нашей душе*(224). Но мало того. Представления, не будучи еще вытесненными из света нашего сознания другими представлениями, а равно и после их появления вновь в нашем сознании, способны сливаться в определенные группы. Такие группы представлений, на основании предыдущего, образовываются не только между представлениями вполне сознаваемыми. Такого рода процессы слияния лежат, между прочим, по Гербарту, в основании феномена восприятия*(225). Представления, раз побывавшие в нашем сознании и ставшие бессознательными, образуют собой фонд, который участвует в процессе восприятия и, притом, такой материал, из которого память черпает свое богатство, из которого фантазия заимствует свои образы, наш рассудок сформировывает понятия и проч. Явления памяти и воображения, по мнению Гербарта, объяснимы только при наличности известного материала, слагающегося отчасти из бессознательно, но отчасти и сознательно существующих групп представлений. По отношению к явлениям восприятия, Гербарт называет материал, о котором мы говорим, "апперцепционными массами". Явления памяти и воображения различаются между собой, с точки зрения Гербарта, только в том отношении, что первая вызывает представлявшиеся образы, а второе предполагает "активное представление"*(226). Подобно Канту и Фризу, Гербарт считает нужным, вообще, констатировать, что "если мы сравним все то, что вмещает в себя дух взрослого человека, с тем, что сознается им в каждое любое единичное мгновение, то мы должны будем изумиться несоответствию между тем богатством и этой бедностью"*(227). Доктрина Гербарта несмотря, на ее временный успех, никогда не могла, однако, рассчитывать на то, чтобы прочно укорениться в науке, истолковывающей причинную зависимость психических феноменов, уже в виду крайне произвольного характера утверждений и злоупотребления терминами поднятия и опущения, задержки и освобождения представлений на почве их сходства и различия. Хотя, несомненно, под этой терминологией и несколько необъяснимой игрой представлений в прятки скрывается очень много такого, что подтверждается самонаблюдением, но во всяком случае утверждения Гербарта в той форме, как он их заявляет, имеют только в лучшем случае цену в качестве отдаленных аналогий того порядка, который царит в нашей душевной жизни. Но еще с большею произвольностью и условностью в разрешении проблемы о том, необходимо ли для объяснения истинной природы некоторых психических феноменов допускать существование мира бессознательного психического материала, мы встречаемся у Бенеке. Ф. Е. Бенеке*(228) (| 1854) строит свою доктрину о роли бессознательного в нашей психической жизни, подобно Гербарту, в тесной связи со своими взглядами на общий характер функционирования нашей психики. Бессознательный элемент в нашей психической жизни отличается, по Бенеке, от сознательного чисто количественно и тесно связан, вообще, с теорией познания, защищаемой этим психологом. В виду этого, необходимо несколько подробнее остановиться на том, как представляет себе Бенеке течение психической жизни и законы, которым она подчиняется. Бенеке различает четыре основных процесса, лежащих в основании психической жизни человека. Первый из них сводится к способности души реагировать на внешние возбуждения. Этот принцип предполагает, с одной стороны, существование внешнего элемента и, с другой, наличность внутренней силы или способности к принятию или усвоению внешних впечатлений. Под влиянием этих условий душа наша получает ощущения (Empfindungen) и восприятия (Wahrnemungen). В процессе этом, наряду с раздражениями, участвуют, таким образом, и внутренние силы или способности-Vermogen. Что касается раздражений, то, немедленно по их соединении со способностями-Vermogen, они претворяются в основные примитивные способности-Urvermogen. Эти последние играют роль как бы элементов психической деятельности и Бенеке понимает их исключительно в смысле тех особых свойств, которые характеризуют нашу душу, как воспринимающую, приходящие извне, возбуждения*(229). Вторым процессом, лежащим, с точки зрения Бенеке, в основании нашей психической жизни, является, образование в душе нашей все новых и новых примитивных способностей-Urvermogen в смысле психических элементов, складывающихся под влиянием, по всей вероятности, новых привходящих раздражений*(230). Эти, каждый раз вновь образующиеся психические элементы - Urvermogen отличаются теми же свойствами, что и прочие примитивные способности или силы, но пока, они не дополнены (Ausfullen) внешними раздражениями, они являются, по своей природе, стремлениями*(231) Образование новых примитивных способностей вызывается той потребностью, что, время от времени, некоторые виды психической деятельности истощаются в нас и должны быть заменены другими*(232). В силу третьего основного процесса психической жизни, по Бенеке, отдельные психические состояния, в силу своей подвижности, стремятся к уравновешению друг друга*(233). Чтобы понять сущность этого явления, нужно принять, с точки зрения Бенеке, во внимание следующее. Мы уже видели, что восприятие совершается, по Бенеке, путем слияния привходящих извне раздражений с силами или способностями души в одно целое. На характере этого целого самым отчетливым образом отражается степень раздражения. В зависимости от степени приспособленности раздражения для цели "дополнения" данной способности (Ausfiillen des Vermdgens), раздражение соединяется о способностями более или менее прочно и с различными последствиями в следующем отношении: если раздражение слишком слабо для данной способности, то наступает некоторое ощущение неудовольствия; если оно как раз соразмерено с данной способностью, то даны условия для обыкновенных восприятий и вообще представлений; если раздражение дано в степени, превышающей обычный уровень, но не чрезмерной, то даны условия для наличности ощущения наслаждения (Lustempfindung) и проч.*(234). Наиболее прочно соединяется раздражение со способностью в тех комбинациях, где те и другие вполне соразмерены. В тех случаях же, где этого не наблюдается, соразмерность достигается путем как бы отпадения известной доли раздражения (Entschwinden des Reizes). Это-то взаимное уравнение душевных сил при помощи отпадения и других способов Бенеке возводит в общий закон нашей душевной жизни*(235). Если элементы раздражения недостаточно связаны со способностью души, то в силу этого относительно них может быть констатировано, что они менее устойчивы. Но все развитие нашего бытия стремится в каждый момент нашей жизни к взаимному уравновешению неустойчивых элементов*(236). Ту степень, на которую способность освободилась от раздражения, Бенеке называет высотой стремления (Strebungshohe). Но пойдем далее. Недополненные способности души при обыкновенных обстоятельствах бессознательны и становятся сознаваемыми лишь под влиянием дополнения их раздражениями. В свою очередь, частичное отпадение раздражений может обращать сознаваемые ощущения и восприятия в бессознательные элементы, которые Бенеке называет на этот случай следами (Spuren) или накоплнениями (Angelegtheiteri)*(237). Angelegtheiten отличаются от Spuren тем, что под них подводятся те "следы", которые образуются на основе других "следов". Благодаря "следам", Spuren и Angelegtheiten, становится возможным, с точки зрения Бенеке, припоминание и из самого факта воспроизведения следов мы узнаем об их существовании. ,,Следы" эти, вообще, играют огромную роль в деле развития человеческого духа и образуют как бы основной фонд нашего душевного богатства*(238). "Следы", в смысле Бенеке, являются, кроме того, носителями бессознательных представлений, по тому соображению, что, в силу условий их образования, они являются такими психическими формациями, которые лишены элемента внешнего впечатления. "Следы" Бенеке настолько же самостоятельные психические единицы, как и примитивные силы. В тех случаях, когда "след" становится сознательным, имеет место "Erhebung zum Bewusstsein",-процесс соединения "следов" с внешними впечатлениями. Наравне с сознательной душевной деятельностью, и следы являются тем материалом, при помощи которого реализуются акты воображения и припоминания. Самое комбинирование следов и сознательной деятельности совершается, притом, без помощи какой-либо особой душевной способности; вполне достаточно для этого, проверенного опытом, стремления наших душевных деятельностей к взаимному уравновешению*(239). Область "следов" в нашем духе, думает Бенеке, значительно шире области сознаваемого нами в данный момент. Но пользование миром "следов" лежит во власти нашей воли*(240). Между сознаваемым, с одной стороны, и несознаваемым, с другой, нельзя, однако, провести резкой разграничительной линии и часть и той, и другой доли нашего психического богатства носит переходный характер в том смысле, что нельзя сказать с определенностью, является ли, тот или другой, психический материал сознательным или бессознательным*(241). Бессознательное, с точки зрения Бенеке, не только тесно примыкает к сознательному, что вытекает из всей его теории восприятия, но является, вообще, составной частью той, обильной числом звеньев, цепи, которую образуют различные степени cознания*(242). Но раз различие между сознательным и бессознательным только чисто количественное, то необходимо допустить, что переход от бессознательного в сознательное и процесс обратный совершаются по одним и тем же законам*(243), а это позволит, в свою очередь, делать бессознательное предметом исследования, хотя прямо, конечно, оно не может быть объектом нашего наблюдения. Психолог в этом случае, по мнению Бенеке, уподобляется астроному, который вычисляет движения и тех небесных светил, за которыми следить глазом совершенно невозможно*(244). Четвертый основной процесс, характеризующий психическую деятельность, по Бенеке, обнимает собой случаи группировки сходных, аналогичных форм в психической жизни в отдельные соединения. Этим процессом группировки объясняется образование рядов представлений, ведущих к выработке понятий и проч. Если мы станем резюмировать сущность основных психических процессов, с точки зрения Бенеке, то за исключением четвертого из них, который не имеет прямого отношения к вопросам, интересующим нас, в данном случае, должны будем принять следующее. Процесс образования ощущений, представлений и проч. феноменов нашей психической деятельности является результатом соединения впечатлений с силами души. Эти последние, будучи одарены способностью идти навстречу впечатлениям, удерживают привходящие извне элементы и этим путем из того состояния бессознательности, которым характеризуются силы души, под влиянием впечатлений, переходят в состояние сознательности. Степень сознательности, характеризующая наше духовное богатство, находится, по Бенеке, в прямой зависимости от количества сливающихся друг с другом душевных сил и впечатлений. Но мало того. Различные пропорции соединяющихся душевных сил и впечатлений обусловливают собой различие полученных образований в том отношении, что равенство обоих элементов дает в результате представление, превышение же на стороне впечатлений вызывает ощущение приятного. Слишком значительное перевешивание элемента впечатления дает в конечном результате страдание. К тому же результату приводит и слишком малое количество впечатления. Отпадение элемента впечатления в известной степени оставляет душевные силы не в их первичной бессознательности, но в несколько менее значительной степени бессознательности. По мере прихода новых впечатлений и взаимного дополнения и урегулирования их со "следами", возникают в нас пережитые образы в форме актов припоминания и воображения*(245). Впечатление при этом рассматривается Бенеке, как однородное целое, которое может дробиться на части и соединяться в необходимой пропорции, по принципам закона уравнения, то с душевными силами, дополняя их до степени "следов", то дополняя "следы" до степени образов. Этим путем может быть, наконец, и вовсе устранена или заполнена та бездна, которая разделяет сознательное и бессознательное - те понятия, которые, с точки зрения Бенеке, являют собой образец разницы количественной, но не качественной и принципиальной. Нам кажется, что изложение воззрений Бенеке, на природу бессознательного и его взглядов на значение этого элемента нашей психической жизни для процесса образования некоторых психических феноменов, изложение, притом, сделанное языком, избегающим употребления терминов самого Бенеке, служит лучшим опровержением доктрины этого психолога. Совершенно непонятно, как столь лишенная всякой опытной почвы доктрина могла пользоваться в продолжение довольно значительного периода времени большим авторитетом не только среди психологов Германии. Если Гербарт дал в своей теории бессознательного, или, вернее, пытался дать "механику" человеческого духа, то о Бенеке, с полным правом, может быть замечено, что он сделал опыт преподнесения своим читателям "химии" духа, притом, конечно, с меньшим успехом, чем Гербарт. Аналогии между действительными проявлениями психической жизни, получающимися в результате самонаблюдения и применения объективных методов, и теми конструкциями, которые дает Бенеке, слишком редки, чтобы можно было оправдать, хоть в некоторой степени, те иногда чудовищные, по своей произвольности, предположения, которые делает этот психолог. Весьма широкую сферу области бессознательного в нашей психической жизни, в качестве существенного элемента душевной жизни, отводят, по самому существу своей точки зрения, психологи идеалисты. Утверждая, что тот мир, который окружает нас, есть только мир, как бы не существующий в действительности, что он только мир воображаемый и созданный, следовательно, нашим духом, утверждая, далее, что организованная материя только особая форма проявления все создающего духа, идеализм, в лице своих главнейших представителей, всегда отводил, наравне с сознательной психической деятельностью, более или менее, видное место деятельности бессознательной. Одним из таких типичных представителей идеализма бесспорно является Им. Гер. Фихте в своих трудах, затрагивающих психологические проблемы. С точки зрения Им. Гер. Фихте (| 1879)*(246), наш дух воспринимает (wahrnehmen) то содержание, которое дается ощущениями (Empfindungsinhalt), и, усваивая это содержание, претворяет его в представления (Vorstellung). Эти последние носят более постоянный характер, чем содержание ощущений, но далеко, однако, не неизменны и подлежат затемнению*(247). Затемнение это не должно понимать в смысле задержки представлений, как это полагает Гербарт. С точки зрения Фихте, причина затемнения может заключаться только в той сущности, которая является основанием сознания, т. е. в объективных свойствах самого духа*(248). Только в силу свойств этого последнего, те или другие, объекты способны затемняться и в то же время сохраняться в глубинах духа для целей возможного возрождения*(249). Усвоенное нашим духом, по этому же самому основанию, не утрачивается им, но сохраняется в его объективной сущности, хотя может и не проявляться в сознании*(250). "Сам дух есть память", замечает Фихте, и ошибочно утверждать, что дух "только имеет память"*(251) Припоминание сводится, с точки зрения Фихте, к повторению "различения" и "определения" того или другого "единичного" в пределах данного ряда представлений*(252). Бессознательное представление себе духом нашим отдельных объектов, их сохранение в его глубинах Фихте допускает, таким образом, как можно видеть из его последнего положения, только в смысле способности функционировать известным образом в известном направлении, в смысле способности приходить к одному и тому же в зависимости от аналогического способа функционирования нашего духа. Как видно из дальнейшего изложения, Фихте считает, кроме того, принципиально ошибочным поступать так, как делают некоторые психологи - его современники и говорит о "следах", "готовностях", "остатках" минувших представлений, о тех элементах, которые, словом, как бы сохраняются в результате пережитых представлений и делают возможным их возрождение*(253). Допуская такие предположения, думает Фнхте, психологи только в незначительной степени возвышаются над тем аллегорическим способом выражения, к которому прибегали Платон или Аристотель. "Следы", современных ему психологов, полагает Фихте, почти не отличаются от "образов" и "впечатлений" (zwgrajhmata, tupoi), которые как бы (wsper, cauaper) запечатлеваются в душе. С точки зрения Фихте, память, таким образом, ни в каком случае не совокупность пассивно сохранившихся остатков представлений,-род склада представлении, воспршятых духом, но не что иное, как система определенных наклонностей (Anlaaen, Bildungsrichtungen) духа в деле оперирования представлениями*(254). Значительную роль отводит бессознательной психической деятельности в нашей душевной жизни близкий, по некоторым сторонам своего учения, к Бенеке Карл Фортлаге*(255) (| 188J). Доктрина этого последнего по вопросу о бессознательном значительно отклоняется, однако, от взглядов Бенеке на тот же вопрос. Явления памяти убеждают Фортлаге, что в психике нашей существует такой несознаваемый материал, который ни в каком случае не может быть сочтен, тем не менее, совершенно отсутствующим; из нашей памяти, полагает Фортлаге, не исчезает ничего; каждое представление, которое мы пережили, способно возвратиться пред свет нашего сознания, как только даны необходимые средства для того, чтобы вызвать его вновь. Положение это подтверждается теми фактами, что, при наступлении известных условий, совершенно, по-видимому, исчезнувшие из нашей памяти, события способны воскресать в ней. Фортлаге приводит случаи еще из старой медицинской литературы, свидетельствующие о том, что, под влиянием болезненного состояния, способны возрождаться в памяти отдельных личностей давно забытые факты*(256). Фортлаге думает вообще, что всякая ловкость, проявляющаяся в чтении, письме, разговоре на неродном языке и проч., предполагает действование, не сопровождающееся обдумываниями каждой подробности в отдельности, или, другими словами, предполагает в известном смысле действование бессознательное*(257). Но раз для Фортлаге несомненно, что несознаваемый нами в данную минуту психический материал остается в нас, тем не менее, существующим, то является существенным выяснить, какова природа этих следов, которые оставляются представлениями, раз уже актуализовавшимися в нашем сознании. Содержание представлений сохраняется, думает Фортлаге, в нашей душе субстанциальным образом. С точки зрения этого психолога, неправ Шопенгауэр, когда утверждает, что не существует субстанциональности представлений и что, подобно тому, как однажды, известным образом сложенный, платок складывается вновь в том же направлении, так и сознание при каждом случае легко и охотно воспроизводит те представления, которые оно прежде часто воспроизводило. Фортлаге полагает, что аргументация Шопенгауэра потому уже неправильна, что в примере, который он приводит, не может быть в сущности констатировано отсутствие субстанциального элемента в виде изогнутых тканей, которыми и обусловливается то, что платок складывается в известном направлении. Вместе с тем, Фортлаге считает себя в праве говорить о "воспоминаемости" представлений, как об их общем свойстве, и о субстанциальном характере той бессознательности, которой характеризуются известные представления*(258). Области бессознательного в душе человека Фортлаге приписывает те же черты, что и сознательной сфере нашего духа. В соответствии с своим конструированием сознательного душевного мира, как стремления, в соответствии с тем взглядом, с дальнейшими основаниями которого, со слов Фортлаге, мы будем иметь случай познакомиться несколько ниже, психолог этот характеризует и безсознательную деятельность нашей души, как сферу волевую, как Willensmacht. Разница между деятельностью сознательной и бессознательной сводится только к тому, что, между тем как первая выступает в форме стремления, направляемого сознательно, сторона бессознательная или, как выражается Фортлаге, "die unbewussteteTiefe der Seele" проявляет свое стремление в форме темперамента, страстей, влечений и проч. И сознательная, и бессознательная сфера нашего духа, думает, однако, Фортлаге, совместно влияют на то, что называют характером человека*(259). Помимо этого, Фортлаге принимает, что сознательные душевные процессы всегда; возникает на почве бессознательных и что, вместе с тем, весь материал бессознательной психической жизни несомненно реален. Но более точным образом сфера бессознательного может быть обозначена, по Фортлаге, как материал бессознательных представлений*(260) (der unbewusste Vorstellungsinhalt). Вообще же, по конструкции Фортлаге, сознательность (Bewusstheit) является формой, которая может быть, так сказать, отделена от самого содержания представляемого. Сознательность это нечто такое, что должно быть прибавлено к скрытому богатству нашей душевной жизни, в видах обращения его в материал сознательный. В противоположность Бенеке, Фортлаге не допускает, чтобы разница между осознаванием и неосознованием сводилась к простому различию в степени, и полагает, наоборот, что в комбинациях сознательности имеет место, как мы уже сказали, присоединение какого-то совершенно нового свойства, внешним отличительным признаком которого является ясность и отчетливость-черта, аналогичная вниманию. В доктрине Фихте и Фортлаге, если отбросить вообще разницу взглядов этих двух психологов на природу мира, их окружающего, перед нами весьма выпукло очерчивается со стороны отрицательной тот общий прием исследования, которому следуют оба эти мыслителя и который ни при каких условиях не может привести к удовлетворительным результатам. Если 'бы даже то, что провозглашается Фихте и Фортлаге, было истиной безусловной, то оно не могло бы войти, так сказать, в ум людей в качестве знания научного. Как исследование, переступающее за область того, что может быть проверено, и результат попыток, которые делают Фихте и Фортлаге, может быть принят на веру, их не в силах создать убеждения, покоящегося на очевидности. Если в учениях Фихте и Фортлаге столько сходного в приемах их метода, то зато не менее различны и их исходные точки зрения, и их выводы. Решения Фихте и Фортлаге, по своей противоположности, являются даже типичными прообразами ряда доктрин, установленных экспериментальным путем по вопросу о природе бессознательного. Между тем как Фихте настаивает на несубстанциальности бессознательного материала нашей душевной жизни, на том, что материал этот выступает только с характером предрасположения функционировать в известном направлении, на совершенно противоположной точке зрения стоит Фортлаге. Бессознательность, как реальность, как некоторого рода действительно существующий элемент-вот особенность его учения. Мы встретимся еще с вариациями этих двух учений, в зависимости от того, строят ли бессознательный материал, как предрасположение или субстанциальность на почве материалистической, спиритуалистической и проч., но мы не встретимся с принципиально другими ответами на сущность бессознательного в учениях экспериментальных психологов. В этой типичности интерес учений Фихте и Фортлаге и этим объясняется, почему мы на них остановились в нашем обзоре доктрин по вопросу о природе бессознательного, как элемента нашей душевной жизни. Еще более широкое поле отводит сфере бессознательного в смысле элемента психической жизни Эд. фон-Гартманн*(261) тот мыслитель, который в своей философской системе выставляет волю и представление в качестве равноправных атрибутов своего абсолюта "бессознательного". Бессознательное, с точки зрения Гартманна, это - эмпирический мир, рассматриваемый с его ноуменальной стороны. Атрибутами внешнего мира, как вещи в себе, или бессознательного, является, с одной стороны, активная, беспричинная воля и пассивное, конечное представление или идея. Реальностью своей представление обязано воле, но без представления воля, будучи неразумной, никогда не могла бы перейти в какое-нибудь определенное хотение. Элемент бессознательного у Гартманна с входящими в него понятиями бессознательной воли и представления являются той метафизической сущностью, которая объясняет все окружающее нас и в этом бессознательном заключается, в сущности, весь мир. Бессознательное в системе Гартманна играет ту же роль, что субстанция у Спинозы, вещь сама в себе у Канта, гегелевский абсолют, шопенгауэровская воля и проч. Таков, с точки зрения Гартманна, закон мира, но как отражается он на единичном индивиде, на его духовном бытии и какую роль играет бессознательное в индивидуальной жизни человека? На все эти вопросы Гартманн отвечает в согласии с принципами своей метафизической системы. Даже больше, эта последняя складывается у него, по-видимому, под влиянием наблюдения явлений психической жизни индивида. В человеке, утверждает Гартманн, оперирует бессознательная воля, если разуметь под волей постоянную причину тех движений людей и животных, которые не могут быть отнесены к рефлективнымъ*(262). Та воля, которую человек сознает в себе, не есть единственная, в нем оперирующая, воля. Сознание головного мозга, которое дает человеку самосознание и открывает ему то, что является его "я", c точки зрения Гартманна, не есть единственное сознание. И спинной мозг имеет сознание своей воли, но это сознание не доходит до сознания головного мозга, и относительно этого-то последнего воля низших центров является бессознательной. Но мы не должны видеть в этой воле рефлекса; целесообразно, напротив, усматривать в ней действительную волю по тому соображению, что и воля низших центров, как таковая, характеризуется преднамеренностью и, необходимо проходя через мозг, как центр нервной системы, является волей бессознательной по отношению к сознанию мозга. Гартманн строит, таким образом, понятие бессознательной воли на некоторой самостоятельности низших нервных центров. Эта бессознательная воля реализуется в нас при помощи бессознательных представлений. Каждое произвольное движение предполагает, думает Гартманн, бессознательное представление тех центральных нервных условий, которые делают возможной реализацию данного движения. При помощи таких бессознательных представлений порождаются движения. И в самом деле, спрашивает Гартманн, как иначе объяснить себе, как не при помощи бессознательных представлений весь процесс перехода мысли в движение мышц. Импульс или приказ воли действует, по мысли Гартманна, на концы нервных волокон, входящих в нервный центр и проводящих импульс до надлежащих мышц; эти последние сокращаются и производят, наконец, должное движение, реализуя в сущности только приказ воли. Весь этот сложный процесс необходимо требует представления тех мест, в которых входят в мозговые центры концы двигательных нервов, и процесс этот не может быть только механическим. Но раз это так, то мы имеем дело с процессом духовной природы; полное отсутствие какой бы то ни было сознательности красноречиво свидетельствует в пользу того, что процесс этот, оставаясь духовным, бессознателен. Представление необходимости произвести какое-нибудь движение, полагает Гартманн, вызывает всегда к жизни бессознательное представление о возбуждении некоторых центров, необходимых в данном случае и имеет своим предметом вопрос о положении в мозгу соответственных концов двигательных нервов*(263). Гартманн считает необъяснимой человеческую волю вне ее связи с представлением и конструирует волю, как стремление к переходу из состояния, выраженного представлением насущной реальности, в состояние, выраженное представлением реальности, имеющей произойти. Стремление, думает Гартманн,-пустая форма, отвлеченность. Содержание ему дает только представление. Воля, которая не хочет чего-либо, есть нуль. В связи с этим Гартманн принимает, что для инстинктивных и привычных движений необходимо бессознательное представление цели, равно как и для деяний произвольных в собственном смысле. В нашу программу не входит, конечно, критиковать метафизическую систему Гартманна, но нам кажется, что в основании психологических построений этого философа, из которых он выводит свою систему, лежит не мало ложных посылок. Гартманн отличает волю от рефлекса ее преднамеренностью и усматривает в низших нервных центрах самостоятельную волю в смысле не рефлекса, а преднамеренного движения. Уже само это является положением недоказанным у Гартманна, а между тем он строит на нем ряд выводов, поражающих своей смелостью. Из не механического характера движения низших центров Гартманн заключает о духовной природе этих движений, а из того, что они не сознательны,-о наличности бессознательных представлений, при помощи которых они приводятся в движение. Выражение бессознательное представление заключает в себе внутреннее противоречие. Разве на случай бессознательности может быть речь о представлении чего бы то ни было такого, что составляет содержание того или другого представления. То бессознательное функционирование, в котором Гартманн усматривает бессознательное представление и в связи с этим бессознательную волю, выступает в большинстве случаев в форме привычных, целесообразных движений. Эти последние совершаются действительно бессознательно потому, что в силу привычки переносится на низшие нервные центры та форма функционирования, которая в прежних опытах была сознательной. Что же касается движений произвольных, то ошибочно полагать, как это делает Гартманн, что для их реализации необходимо бессознательные представление соответственных нервных процессов. Механизм произвольных движений может быть удовлетворительно объяснен и при том предположении, что воля дает только первый толчок тому процессу, который сложился постепенно под влиянием целого ряда сознательных опытов. С оригинальной постановкой вопроса о бессознательном психическом, так сказать, материале нашего духа мы встречаемся у проф. Липпса*(264). В своей доктрине о природе бессознательного Липпс опирается в значительной степени на особую теорию восприятия. Липпс начинает о тех общепризнанных фактов, что окружающие нас объекты могут то замечаться нами и восприниматься, то оставаться незамеченными и что, в случае восприятия внешнего объекта, в нас нарождается известный образ или идеальный объект*(265). Липпс констатирует, при этом, что относительно восприятия должно быть допущено одно из двух. Или восприятие состоялось, или не состоялось. Половинност сознания, как выражается Липпс, есть нечто несуществующее*(266) и о представлении данного объекта может быть речь только в случае его восприятия. Но, вместе с тем, думает Липпс, нельзя отрицать и того факта, что на нас часто влияют, находящиеся вне нас, объекты без того, чтобы вызвать в нас какое-нибудь ощущение или представление; эти объекты возбуждают в нас иногда только некоторое не отчетливо сознаваемое нами состояние. Может быть речь даже о полной неосознаваемости окружающих нас объектов, которые, однако, с течением времени, оказываются воспринятыми нами. Возможность таких явлений Липпс объясняет тем, что зачастую мы получаем такого рода впечатления, которые не сознаются нами, но которые успевают, тем не менее, связаться в нашем сознании с тем, что нами действительно ощущалось и представлялось. Последствием такого посредственного восприятия является, по Липпсу, между прочим, то, что при возвращении нашем по какому бы то ни было поводу к тому, что нами было воспринято, когда мы, примерно, размышляем об этом, мы можем убеждаться, что вместе с известными, пережитыми нами, представлениями связаны такие впечатления, о которых нам и не приходило в голову*(267). Человек, аргументирует в пользу своего взгляда Липпс, привыкший работать среди шума без того, чтобы замечать его, усматривает неудобства, когда ему приходится работать при полной тишине. Это явление объясняется лишь тем, с точки зрения Липпса, что некоторые, несознаваемые нами, впечатления, с течением времени, становятся необходимыми спутниками известных душевных процессов. В качестве такого рода спутников они удерживают нашу психическую жизнь в определенной, так сказать, колее. И наоборот, отсутствие этих сопутствующих представлений вносит нарушение порядка*(268). Говорить в случаях получения несознаваемых впечатлений о получении бессознательных представлений в обычном значении этого термина Липпс не находит возможным, но он полагает это вполне допустимым на тот конец, когда под этими последними разумеют некоторое неопределенное состояние, по своей сущности, но такое, однако, которое становится в какую-нибудь связь с нашим миром сознаваемых представлений*(269). Раз воспринятые нами, будет ли то в форме ощущения, впечатления, или в смысле посредственного восприятия, идеальные объекты, по терминологии Липпса, т. е. представления о вещах, сохраняются в нашей душе под видом бессознательного психического материала. Сознательность вообще, думается Липпсу, не есть единственно возможная форма, в которую может отливаться материал психической жизни. Сознательное проявление его есть, как выражается Липпс, только нечто в роде добавочного придатка к психическому, и необходимо, с точки зрения этого ученого, смотреть на сознание как на Nebenerfolg, как на нечто такое, без чего, по выражению Липпса, "das seelische Leben dennoch weitergehend gedacht werden konne"*(270). Психическое содержание, накопленное нами и не сознаваемое в данный момент, является, по Липпсу, элементом, свойства которого нам совершенно неизвестны, если стараться открыть их непосредственно; но о наличности бессознательного можно судить по тем последствиям, к которым приводит факт его существования*(271). Этим косвенным путем может быть открыто, вдобавок, весьма многое. Прежде всего, думает Липпс, существование бессознательного психического материала обнаруживает, что недостаточно констатировать бессознательное содержание "нашей психической жизни, как "след" бывшего представления. Разве "следов", спрашивает Липпс, достаточно для того, чтобы отсутствующих представления возродились и не правильнее ли говорить о предрасположениях, о Dispositionen, между прочим, потому, что возрожденные представления являются уже не теми, которые имели место в нашем сознании. Возникающее вновь представление, полагает Липпс, только качественно однородно с исчезнувшим. Что касается самого процесса воспроизведения представлений, то Липпс воображает его себе в форме разряда скрытой силы. "Каждое предрасположение, замечает Липпс, скрывает в себе латентную силу, необходимую для создания представлений, или душевную двигательную энергию, которая разряжается благодаря тому толчку, который дается другими представлениями"*(272). Запас скрытой силы, содержащейся в предрасположении присоединяется, по мысли Липпса, к тому конечному разряду энергии, которым характеризуется деятельность представления в том или другом случае. Липпс принимает при этом, что определенность воспроизведения представлений зависит от энергии предрасположения и бывает различна у различных личностей*(273). Но раз и бессознательный психический материал однороден с сознательным, раз тот и другой являются видами той же энергии которая в нужных случаях сливается в один общий поток, то нет никакого основания допускать, что ощущения и представления формируются не на почве той и другой категории. Липпс считает, в связи с этим, совершенно необходимым признать, что наши представления, даже главным образом, возникают на почве бессознательного латентного психического материала. Это мнение он подкрепляет, вдобавок, следующими соображениями. Некоторые внешние раздражения способны доходить до нашего сознания только потому, что они как бы могут призвать на помощь себе некоторые психические элементы, находящиеся на степени бессознательных. Давно известно, поясняет примером свою мысль Липпс, что разбудить спящего всего легче, назвавши его по имени. Обстоятельство это находит себе объяснение в том, что фактом произнесения имени будится обильный запас энергии; только запас того, что связано в душе с именем лица, оказывается обладающим необходимой степенью силы, способной заставить лицо уловить произведенный шум и проснуться. Этим же объясняется и то, что мать легче всего пробуждается под влиянием малейшего плача ребенка, солдат- под звуки сигнала, хотя бы его не в состоянии разбудить другие, даже более резкие звуки, но такие, которые не встречают в его душе подготовленной почвы в смысле большого запаса опытов в прошлом в этом направлении*(274),*(275). Наличность несознаваемого латентного материала в форме известного психического содержания обнаруживается вообще, по мнению Липпса, в целом ряде явлений, вроде феноменов различения, мышления и проч. Опытный ботаник замечает, даже быстро проходя по дороге, присутствие известных растений, которые непосвященный, при всем своем 'желании, не может отыскать. Непривычка производить известные операции, являясь частным случаем той комбинации, когда не встречается содействия со стороны уже существующего психического содержания, приводит в результате к замедлению сознавания известных объектов и т. д. В конструкции Липпса, несмотря на то, что она покоится на некоторых несомненных данных, допускающих проверку по методу самонаблюдения, дело не обходится без некоторых весьма существенных противоречий. Липпс, настаивая на том, что вещи, окружающие нас, могущие быть или воспринятыми, или не воспринятыми,-указывая, in expressis verbis, но то, что среднего состояния - полусознавания не существует, тем не менее сам же первый отступает от этого принципа, когда допускает возможность того, что некоторые впечатления незаметным для нас образом соединяются с отчетливо сознаваемыми нами впечатлениями и этим путем как бы проскальзывают в нашу душу. Не вполне обоснованным в доктрине Липпса является, с нашей точки зрения, и факт постулирования бессознательного в том виде, как это считает допустимым Липпс. Психолог этот выводит существование бессознательного из наличности, с одной стороны, полусознаваемых восприятий и не видит, с другой стороны, иного пути связывать несознаваемое с сознаваемым, как при помощи конструирования и того, и другого, как сферы, носящей психический характер. Но этот взгляд может подсказываться только противоположением физического и психического и теряет в значительной степени почву с принятием, между прочим, взаимодействия психического и физического,-с принятием той доктрины, по которой переход от физического к психическому может быть конструирован, как беспрерывная цепь явлений, друг в друга переходящих. На существовании бессознательного психического материала, как элемента психического, настаивает из новейших психологов, между прочим, и Иодль*(276). Явления сознания, замечает он, могут быть или первичными (primare), или вторичными (secundare)*(277). В первом случае психические феномены сознания являются непосредственными последствиями раздражения нашего организма. Во втором случае мы имеем дело с образами непосредственных возбуждений и состояний, которые были сознаны, но под влиянием известных причин опустились ниже порога сознания*(278) и при наличности известных условий становятся снова сознательными. Предмет, который мы видим, радость, которую мы чувствуем, воля, реализовать которую Мы в данный момент стремимся, суть первичные феномены сознания. Но следы, остающиеся от этих процессов, как потенциальное сознание, которое при наличности известных условий снова оживает,-на случай такого возрождения будут феноменами вторичными, по отношению к процессам, которые они повторяют и к которым они относятся, как копия к оригиналу. Все эти вторичные процессы, думает Иодль*(279), могут быть названы представлениями. И ощущения, и чувствования, и стремления могут проявляться в форме представлений. Иодль допускает, кроме того, существование еще третичной формы явлений сознания и тех комбинациях, где в сознании нашем не проявляется, как он выражается, "конструирования первичных и вторичных феноменов сознания", но констатируется их слияние в новые своеобразные соединения, могущие быть характеризованными частью как понятия, частью как представления фантазии и проч.*(280). Существенным фактором в деле образования формаций третичной формы явлений сознания выступает, между прочим, то, что Иодль называет духовной средой-das geistige Milieu. Ни один индивид, говорит Иодль, не создает себе вполне самостоятельно духовного мира, в котором он живет и в который он как бы помещает первичные и вторичные образования. Этот духовный мир в значительной части он получает готовым при помощи взаимодействия между индивидуальным и общим духом человечества*(281). До сих пор в нашем изложении взглядов отдельных мыслителей по вопросу о том, существует ли в душе человека бессознательная психическая жизнь, мы встречались с доктринами, признающими существование бессознательных элементов душевной жизни, как подготовляющих собой, при этом, феномены жизни сознательной. Но, отвечая на этот вопрос утвердительно, все психологи, на учениях которых по этому вопросу мы останавливались, конструируют латентный бессознательный материал нашего духа, как область чисто психическую. Существует, однако, еще другая категория психологов, которая, признавая наличность в человеке особых изменений, соответствующих тему, что он пережил в психическом отношении и признавая таким образом наличность известного агломерата или комплекса, который, при благоприятных условиях, опять может содействовать возрождению этого пережитого, существует категория психологов, повторяем, которая, признавая все это, не находит, тем не менее, возможным, конструировать комплекс минувших психических опытов лица, как феномен психический. Оставаясь на почве метафизической обработки материала, психологи этого направления строят область несознаваемого, как процессы чисто физиологические. Остановимся на одном из типичных представителей этой группы учений-на Вайтце*(282). Целый ряд физиологических данных, полагает Вайтц (| 1864)*(283), указывает нам на то, что наши ощущения получаются при содействии нервов. Но нервное раздражение, как таковое, не является еще психическим феноменом. О психическом может быть речь только на случай взаимодействия души и нервов,-такого взаимодействия, при котором каждый из этих двух элементов активен и пассивен в то же самое время. Состояние души, вызванное при помощи возбуждения нервов, если это состояние рассматривать, как выражение сущности души, как продукт ее самостоятельности, может быть названо представлением*(284) или, для избежания смешения в терминах, перцепцией. Только с того момента, однако, думает Вайтц, как душа поставлена во взаимодействие с проводящими нервами, должна быть речь о деятельности душевной, психической. До этого можем мы иметь только деятельность физиологическую-сферу ощущения. Перцепированные ощущения или перцепции образуют собой существенную часть содержания психической жизни, по Вайтцу. Но содержание это не ограничивается одними перцепциями. Наряду с этим последними в душевную жизнь входят еще представления, которые не являются перцепциями данного момента, но следами прежних перцепций, образами воспоминания (Erinnerungsbilder) или носителями пережитых впечатлений-Residuen*(285). Наличность этих последних, полагает Вайтц, является вполне естественной, хотя точное определение их сущности и того, как они сохраняются в душе, является столь же трудным, сколь важным для понимания психической жизни. Но что же собой представляют эти следы представлений, с точки зрения Вайтца, и какова их природа? Прежде всего, думает Вайтц, следы эти не должно представлять себе в форме совершенно готового содержания представлений, сохраняющихся в душе в результате перцепций. Ошибочно, думает, далее, этот психолог, рассматривать опыт минувших представлений в смысле самостоятельно действующих в душе сил. Наиболее правильным представляется, с точки зрения Вайтца, видеть в следах, оставляемых перцепциями, только предрасположения души, содействующие ей переживать известные представления, которые она уже переживала раньше и к которым эти предрасположения относятся*(286). Влияние, таким образом, которое оказывает всякая прежняя деятельность души на позднейшую, состоит не в чем ином, как в том, что путем каждого данного действительного представления она получает предрасположение к возобновлению представления того же содержания,-предрасположение, которое может быть рассматриваемо, как повышенная восприимчивость по отношению к данному содержанию. Вместе с тем, Ваитц допускает, что следы представлений в форме предрасположений различаются между собой обыкновенно по качеству, так как разнородные перцепции могут оставлять в результате только разнородные предрасположения. Предрасположения или следы, о которых говорит Вайтц, не являются, кроме того, с ого точки зрения, действительными деятельностями или состояниями души. В таковые они могут переходить только при известных обстоятельствах и в промежуточное время между первичной и вторичной актуализациями остаются феноменами не психическими в собственном смысле, но физиологическими. Только принимая существование предрасположений или следов, думает Вайтц, можно объяснять факт воспроизведения пережитых представлений вообще и в частности понять сущность феноменов памяти, воображения*(287) и мышления*(288). В попытке объяснения бессознательного, делаемой Вайтцом, мы встречаемся с попыткой раздвоения нашей душевной жизни на явления физиологические и душевные в собственном смысле. Против такого раздвоения, на наш взгляд, следует высказаться уже потому, что всякое раздвоение предполагает размежевание, более или менее, отчетливое. Но это-то меньше всего может быть признано относительно конструкции Вайтца. Почему ощущение является феноменом физиологическим, а представление психическим? Это могло бы быть принято только тогда, когда Вайтц доказал бы, что тот плюс, который мы наблюдаем на стороне представления, не получается в результате процессов физиологических. Да и вообще конструкция Вайтца является метафизической в том смысле, что постулирует, независимую от материи, субстанцию духа, которая вступает во взаимодействие с материей и отпечатлевает на себе ее перемены. Если бы Вайтц оставался на почве фактической, не постулируя субстанций духа и материи, говорил бы только о связи феноменов физических и психических в смысле взаимодействия их, то это удержало бы, конечно, этого психолога от категорического раздвоения неделимого в сущности на две области и сферы, между которыми, при современном состоянии знаний, не может быть проведена строгая демаркационная черта. Мы заканчиваем на кратком изложении доктрины Вайтца группу взглядов, к которым мы приложили эпитет метафизических не потому, что в отделе ближайшем мы остановимся на мнениях психологов, не высказывавших метафизических, т. е. не допускающих проверки опытным путем, взглядов. Если мы выделили в особую группу взгляды психологов, которые были нами приведены до сих пор, то поступили так еще по тому соображению, что все защитники этих взглядов, кроме Иодля, да и то лишь в некоторой степени, являются исключительными сторонниками метода самонаблюдения в психологии, являются адептами того приема, который, конечно, не много может дать в области конструирования той стороны нашего бытия, которая не охватывается непосредственно нашим сознанием. Вот почему мы смотрим на приведенные до сих пор взгляды, как на метафизические par exellence и не подлежащие серьезной критике на почве их несоответствия с действительностью. Этим объясняется и та суммарная критическая оценка этих взглядов, которую мы давали до сих пор и которая, с нашей точки зрения, будучи допущенной в более широких размерах, была бы, не оправданной достаточными основаниями, тратой энергии. Но перейдем, наконец, к изложению взглядов тех психологов по интересующему нас вопросу, которые не игнорируют метода объективного. 3 Наш обзор взглядов на бессознательное и его суррогаты в учениях психологов экспериментального направления мы начнем с изложения воззрений по этому вопросу одного из основателей современной физиологической психологии, - с воззрений Рудольфа Германа Лотце (| 1881)*(289), учение которого носит несколько переходный характер. Мы называем представлениями, замечает Лотце, в противоположность ощущениям, те образы, которые остаются н нашем сознании в результате прежних ощущений. Но образы прежних ощущений не всегда имеются налицо в нашем сознании. Они то появляются без того даже, чтобы быть вызванными каким-нибудь внешним раздражением, то исчезают. Уже из этого факта может быть сделан вывод, что в тот период времени, в который образы эти как бы отсутствовали, они не были окончательно нами утрачены, но перешли в некоторое, несознаваемое нами, состояние, которое не может, однако, уже в силу одного только этого, быть описано нами ближайшим образом. Образы наших прошлых ощущений в том смысле, как их понимает Лотце, могут быть хорошо охарактеризованы, по его мнению, хотя и несколько противоречивым, но за то очень удобным названием "бессознательных представлений". Название это указывает весьма отчетливо на то, что материал, о котором идет речь, возник из представлений и при благоприятных обстоятельствах снова в представления же и обратится*(290). Лотце соглашается, что самый термин "бессознательное представление" не выдерживает, в сущности, критики хотя бы потому, что мы продолжаем называть представлением нечто такое, что уже перестало им быть. Этой разницы между представляемым и непредставляемым исследователь, думает Лотце, не должен ни в каком случае упускать из виду и с этой оговоркой выражение "бессознательное представление" не особенно опасно*(291). Итак, с точки зрения Лотце, некоторые следы, остающиеся в результате восприятий, способны со временем вновь возрождаться после того, как они оставались, некоторое время после их сознавания, в состоянии несознаваемом. Но кроме этого, по крайней мере в своих более ранних произведениях, Лотце допускал факт восприятия некоторых таких внешних раздражений, которые не сознаются нами вполне. "С полным правом, замечает Лотце*(292), различают между простой перцепцией и апперцепцией. Последняя имеет место в тех случаях, когда мы сознаем наши восприятия (einer Wahrnehmung bewusst werden)". Лотце допускает, таким образом, возможность, чтобы некоторые восприятия наши, несмотря на их сознательность, оставались в нас вне связи с тем, что он называет нашим эмпирическим "я" и что ч является в сущности совокупность психически пережитого нами, совокупностью того духовного богатства, которое выступает необходимым условием нашего развития. В форме ли полной бессознательности, или бессознательности относительной, в нашей душе, полагает, таким образом, Лотце, могут сохраняться следы ее действования в прошлом. Даже более. Все то, что совершается перед нашими глазами в области психической деятельности, с точки зрения Лотце, есть в сущности не что иное, как приложение сил, давно уже образовавшихся, и сил, сохраненных при помощи бессознательной работы духа*(293). Огромная часть того, что испытано нами в психическом отношении остается бессознательным и налицо имеются обыкновенно только немногие из этих представлений. Исчезновение представлений из нашего духовного кругозора, связанное с возможностью их возврата, Лотце приписывает тому влиянию, которое оказывают друг на друга представления*(294). Только благодаря сохранению в нашей душе в форме несознаваемого нами материала, пережитого сами, думает Лотце, и благодаря возможности возрождения этого материала, становится понятным образование сложных психических феноменов, какими являются наши суждения*(295). В связи с этим, Лотце приходит к выводу, что чем совершеннее наш орган памяти и чем более продолжительное время он сохраняет нам приобретения нашей предшествующей жизни, что обусловливается, в свою очередь, эластичностью нервов, при помощи которых взаимно друг друга оживляют, сохранившиеся в мозгу, следы прошедших впечатлений, тем совершеннее может в каждый момент наше сознание схватывать сущность, того или другого, явления. Каков же, однако, ближайший характер тех следов представлений, которые остаются в нашей душе, и в каком отношении они стоят к изменениям нашей нервной системы? Для выяснения этого вопроса, Лотце прибегает к сравнению. Если, говорит он, наш орган зрения был направлен на солнце, то и после того, как мы закрыли глаза, остается некоторое время след этого созерцания в форме круга. Явление это объясняется тем, что не прекратилось еще действие тех нервов, которые функционировали при созерцании солнца. Но если мы, с другой стороны, станем наблюдать приближающегося к нам человека, то, с каждым шагом его по направлению к нам, станет увеличиваться на нашей сетчатке- образ приближающейся фигуры. Вместе с этим, на нашей сетчатке будет отпечатлеваться не один образ, но целый ряд их. При этих обстоятельствах возникает вопрос, может ли, под влиянием этих, как бы расплывающихся отражений, сложиться один цельный образ, если принять, вдобавок, еще следующее. Мы видим человека во множестве положений, но какое из этих положений запечатлевается в нашей нервной системе. Принимая во внимание, с другой стороны, ограниченность нашей нервной системы и мозга, придется, при этих обстоятельствах, допустить, что тот же атом, который отражает зелень дерева, должен будет в цветке отражать красный цвет и проч. В виду всего этого, Лотце отказывается от того, чтобы связывать явления запоминания с определенной деятельностью телесных органов, а относит эти феномены на счет способностей души*(296). Представления, таким образом, с точки зрения Лотце, суть не отпечатки внешних раздражений, но их последствия, в которых сказываются особенности нашей души*(297). Только благодаря деятельности нашей души и ее единству, а не известному числу совместно действующих мозговых клеточек, достигаются цели сохранения и возрождения впечатлений. Самые образы чувственных восприятий, которые сохраняются в нашей памяти, не являются образами в собственном смысле,-отражениями, характеризующимися известной величиной, числом и положением их отдельных частей. Наша душа воспринимает только как бы общую схему, объединяющую отдельные признаки, и воспроизводит только как бы генетически точные образы, но не те конкретные образы, которые были предметом прежних ощущений*(298). Лотце склонен признавать и существовавшие врожденных идей в душе человека в том смысле, что в первоначальной природе нашего духа заключаются черты, которые постулируют, под влиянием окружающих его отношений, выработку известных форм познания в виде идей. При этом, не само содержание опыта дает духу, те или другие, формы познания совершенно готовыми, но опыт именно нуждается в тех свойствах духа, чтобы при его посредстве проявиться*(299). Лотце считает, таким образом, неизбежным для объяснения психики человека постулировать существование следов минувшего опыта. Только этим путем он считает возможным объяснить феномены памяти, воображения, мышления и проч. Лотце высказывается, притом, как мы видели, за чисто духовную природу образов прошедшего; изучение физиологической стороны процессов восприятия не дает, по мнению Лотце, убеждения в том, что может быть прослежен такой параллелизм между двумя рядами явлений, физических и психических, который удовлетворительно объяснил бы истинную сущность психического из физического. Оставляя как бы без моста эти две области, из которых слагается наша жизнь, Лотце видит, однако, некоторого рода симметрию, если можно так выразиться, между явлениями физиологическими и душевными в собственном смысле. Этот дуализм, который, более или менее, отчетливо проходит через все труды Лотце, мешает ему конструировать, ближайшим образом, сущность того, что остается в результате представления. Высказываясь за то, что остающиеся в душе образы сводятся к сохранению ею общих схем минувшего опыта, Лотце подставляет вместо одного х другое неизвестное и даже еще более сложное, чем первый х. Если х есть остаток представления, то в конструкции Лотце он является уже х плюс новая операция. Этот новый неизвестный придаток к х вызывается к жизни тем, что душа должна из какого-то неизвестного запаса сил возвести этот х на степень представления реального. На той же степени недостаточного разъяснения сущности вопроса о следах наших представлений, как форме нашей бессознательной деятельности, стоит вместе с Лотце психолог несколько другого оттенка-Штейнталь*(300). Будучи гербартианцем, Штейнталь основывает выводы свои, главным образом, на данных экспериментального характера. Он занимает между психологами-сторонниками самонаблюдения и приверженцами экспериментального метода такое же переходное место, как и Лотце. Мы будем иметь случай убедиться в этом, в особенности, при анализе учения о воле, защищаемого Штейнталем. Штейнталь утверждает, что наши восприятия и представления об окружающих нас объектах являются совокупностью разнообразных опытов ощущений (Verbande von Empfindtmgserkenntnissen mannigfacher Art). Те познания или опыты о природе сахара, которыми располагает ребенок, сводятся к сведениям, которые он получает последовательно при - помощи зрения, осязания и ощущений вкусовых*(301). Душа наша, продолжает Штейнталь, создает себе, под влиянием извне привходящих раздражений, мир душевных объектов, которые воплощаются в душе таким же образом, как мир телесный в материи. Образы, содержащиеся в душе, не представляют собой, таким образом, простых отражений, которые исчезают вместе с тем, как удаляется то, что вызвало отражение. Образы душевные остаются и после того, как прекратилось, вызвавшее их, воздействие внешнего объекта. Та. сила, с которой душа реагирует против привходящего извне раздражения, обращается как бы в известную формацию психического характера*(302). Мало того. В зависимости от известных определенных условий, психическая формация, о которой идет речь, становится сознательной или, наоборот, и бессознательной, на случай отпадения этих определенных условий*(303). Под влиянием все новых, привходящих извне, раздражений, сознательность может передаваться, конечно, прежде всего, на группы представлений или ощущений, уже бывшие актуализованными в прошлом, может передаваться, по выражению Штейнталя, как поднявшаяся волна, которая уходит все дальше и далыпе. Восприятие определенного объекта может, словом, оживлять и передавать свою сознательность тем материалам в душе, которые содержатся в ней в силу уже прежде бывших восприятий тех же объектов, может вызывать их "репродукцию"*(304). В зависимости от тех условий среды, в которых приходится вращаться отдельным лицам, в них создаются определенные группы восприятий, переходящие в бессознательное состояние и характеризующие их, как людей, подвергавшихся определенному воздействию. Эти группы восприятий оказывают определенное влияние на будущие восприятия людей,-обладателей таких групп восприятий, а равно отражаются на особенностях их психической жизни, на характере их суждений, поступков и проч.*(305). Переходя к учению о бессознательном и его суррогатах у представителей физиологической психологии, в собственном смысле, мы предполагаем остановиться, прежде всего, на взглядах наиболее ранних защитников существования, аналогичной психической, бессознательной деятельности. Уже Карпентер, Льюис, Морелль, а в особенности Маудсли, настаивают на существовании в человеке бессознательной деятельности, деятельности как бы quasi-психической, которая, подготовляет наши сознательные акты душевной жизни. Это представляется, с нашей точки зрения, достаточным, чтобы не пройти молчанием этих пионеров в деле признания огромной важности для сознательной психической деятельности результатов наших прошедших психических опытов. Доказательством существования бессознательной нервной деятельности, влияющей самым непосредственным образом на нашу сферу сознательную служит, со точки зрения Карпентера*(306), уже то обстоятельство, что мы можем наблюдать в нас явления "бессознательной церебрации". Кто из нас не наблюдал ее, думает Карпентер, когда, стараясь припомнить какое-нибудь имя, после неудачных попыток бросал это и затем после некоторого времени, посвященного совершенно другим занятиям или сну, не вспоминал совершенно неожиданно то, что прежде не давалось ему*(307). Вообще, Карпентер считает несомненным, что в душе человека существует два, как бы обособленных, ряда психических состояний. Один из них располагает всецело нашим вниманием, другой существует, в свою очередь, но сказывается, однако, только посредственно на нашей психической жизни, проявляется только косвенно. Этот последний ряд помогает нам не только в смысле доставления материала для сознательных заключений, но иногда даже подготовляет нам для нашей сознательной жизни уже некоторые такие выводы, которые получаются, по-видимому, путем автоматической деятельности нашего мозга*(308). Известно, прибавляет Карпентер, что эта бессознательная деятельность играла не малую роль в деле гениальных открытий и изобретений, которые выпали на долю человеческого ума. Огромной роли бессознательного не игнорирует из психологов, прибегающих к экспериментальному методу, и Д. Г. Льюис*(309). Бессознательное для объяснения сознательных явлений нашей душевной жизни Д. Г. Льюис допускает, прежде всего, в форме скрытых восприятий, т. е. восприятий, совершающихся нечувствительным для нас образом. Необходимость такого допущения подсказывается английскому психологу тем обстоятельством, что не один только мозг наш выступает в роли как бы вместилища ощущений. Способность получать ощущения является, по мнению Д. Г. Льюиса, основным свойством ганглионозной ткани и понятие сензориума должно быть распространено на весь наш нервный аппарат. Д. Г. Льюис думает, при этом, что способность наша получать ощущения обусловливается особенностями чисто гистологическими, а не морфологическими. Этим отменяется в гипотезе Д. Г. Льюиса материальный характер "следов", остающихся в нас в результате психических опытов, и как бы подчеркивается недопустимость сведения этих следов на одни функциональные особенности нашей нервной деятельности. Предрасположение органа к каким-нибудь определенным действиям Д. Г. Льюис считает недостаточным еще для того, чтобы объяснить возрождение "следов" наших восприятий. Самую возможность, непосредственно не сознаваемых, восприятий Д. Г. Льюис объясняет, помимо чувствительности к внешним раздражениям всего нашего нервного аппарата, о чем у нас была речь уже выше, еще следующими соображениями. Некоторые внешние раздражения настолько слабы, что сами не в силах действовать на нашу нервную систему, и как бы входят в нее только совместно с другими, более сильными впечатлениями. Но, так или иначе, Д. Г. Льюис допускает,. что известные впечатления не сознаются нами немедленно и дают о себе знать только впоследствии. Бессознательное в нашей душевной жизни Д. Г. Льюис допускает, таким образом, преимущественно, если не исключительно, в форме бессознательных или скрытых восприятий. Трудно, конечно, допустить, чтобы выводы Д. Г. Льюиса о природе латентного или бессознательного материала нашей психической жизни покоились на действительно опытной почве. При оценке учения этого психолога о формах проявления бессознательной психической деятельности невольно напрашивается следующий вопрос. Что дает Д. Г. Льюису право видеть в процессах, которые он называет скрытыми восприятиями, деятельность психическую? Конечно, право на такой вывод дает Д. Г. Льюису далеко не то, что может быть проверено человече- ским опытом. Недоказанной гипотезой останется навсегда, по-видимому, и тот материальный характер "следов" восприятий., на котором, как мы видели, настаивает наш английский психолог. На существование в человеке, какой-то скрытой деятельности, которая, при известных обстоятельствах, нами не сознается но, вместе с наступлением некоторых благоприятствующих условий, может быть сознаваема, указывает и Морелль*(310). Объясняя происхождение такого подготовительного материала нашего сознания, психолог этот исходит из того, что впечатления, которые мы воспринимаем, являются весьма устойчивыми и даже неразрушающимся. Под влиянием каждого впечатления, находящего доступ в нашу нервную систему, возникает прочное изменение в структуре нашего мозга и, вообще, нервного аппарата, возникают условия, делающие возможными феномены припоминания. Некоторые указания на то, как представляет себе Морелль "следы", являющиеся носителями тех, по выражению некоторых психологов, "готовностей", которые способны оказывать влияние на нашу психическую жизнь, некоторые указания на это, повторяем, дают следующие соображения Морелля. При получении впечатления, оно ощущается нами некоторое время и после удаления того, чем вызвано впечатление. Впечатление остается, при этом, в форме сознаваемой и, следовательно, в течение известного периода времени не теряется. Но впечатление не теряется и впоследствии, в виду того, что оно оказывается способным возобновляться под влиянием самых разнообразных условий и в отсутствии того собственно объекта, который способен вызвать данное впечатление в качестве явления первоначального. Все это вынуждает, думает Морелль, допускать, что под влиянием наблюдения, окружающих нас, явлений в нас постепенно остаются определенные "следы". Однородные явления оставляют идентичные "следы". Но законам сходства и другим законам нашего духа, тожественные следы сливаются и складываются в психические образы. Эти последние образуют собой тот фонд, из которого черпает наша сознательная душевная деятельность, а тот мир идей, который характеризует эту последнюю, есть не что иное, как те восприятия, которые себе представляет наш дух в отсутствии объектов, вызывающих эти восприятия. С более полной и законченной системой значения бессознательного для нашей сознательной психической жизни мы встречаемся в трудах Маудсли*(311), посвятившего много усилий разрешению этой трудной проблемы. Всякое состояние сознания, замечает Маудсли*(312), которое проявилось в нас с достаточной степенью энергии, оставляет после себя в мозгу или нашем духе известное предрасположение, способное воcпроизвести то же состояние сознания впоследствии. Ни одно впечатление, воспринятое наш, не исчезает совершенно; оно оставляет за собой, напротив, известное видоизменение нервных элементов, бывших в действии в данном случае. Способность к возрождению остающихся следов увеличивается, вдобавок, в зависимости от более частого повторения того же акта. Как незначителен ни был бы церебрационный акт, сопровождающий восприятие, он в каждый данный момент, при благоприятных условиях, может быть, однако, воспроизведен. Но то же должно быть признано относительно целого ряда внешних впечатлений, которые или совсем не отражаются в нашем сознании, или отпечатлеваются в нем очень слабо. Подобно тому, замечает Маудсли, как органы нашего тела получают из крови материалы, необходимые для их питания, так и орган нашего духа- мозг ассимилирует, не сознавая того, разнообразные влияния окружающей его среды, которые передаются ему органами чувств*(313). Зачастую человек воспринимает впечатления и удерживает их, несмотря на то, что они, хотя и не производят идей или чувствований сколько-нибудь определенного характера, оставляют, тем не менее, после себя некоторые изменения в области нашего духа. Маудсли считает человека совершенно бессильным устранить себя от такой ассимиляции бессознательных впечатлений, которые притекают к нему и изменяют его характер. Путем бессознательных восприятий, думает Маудсли, мы воспринимаем не только известные привычные движения, но и привычку думать и чувствовать известным образом, воспринимаем элементы, которые внедряются в нашу нервную систему. Этим путем в человеке совершенно без его, так сказать, ведома может произойти значительная перемена, которая станет заметной только впоследствии. Со слов Кольрижда, Маудсли приводит рассказ об одном слуге, который в бреду цитировал длинные отрывки на древнееврейском языке, не понимая их смысла. В здоровом состоянии слуга этот был безусловно не в состоянии цитировать эти отрывки, которым он выучился у священника, имевшего обыкновение читать вслух на древнееврейском языке. Бессознательная деятельность мозга подтверждается, кроме того, по мнению Маудсли, тем фактом, что некоторые идиоты, почти лишенные рассудка, могут, с замечательной точностью воспроизводить длинные цифры*(314). Маудсли склонен даже допускать, что важнейшая часть психической работы нашей совершается без участия сознания. Но, так или иначе, впечатления, окружающие нас, думает Маудсли, независимо от того, сознаем ли мы их, или нет, оставляют в нас известный след, предрасположение или даже, как он выражается, скрытую или действующую идею, словом, нечто такое, что накладывает на нас известный отпечаток. Наше сознание не дает нам никаких сведений о том, как эти изменения образуются. Раз образовавшись, следы эти никогда не изглаживаются. Как психиатр, Маудсли ссылается на то, что умалишенные вспоминают иногда совершенно точно замечательные детали, которые в здоровом состоянии от них совершенно ускользали*(315). Но возникает вопрос, какова природа следа, который остается в результате впечатления, сознаваемого или несознаваемого. Являются ли эти следы некоторого рода знаками, которые запечатливаются в мозгу, как это думал Галлер, сводятся ли они к определенным типам колебания, как думает Бонне,-к колебаниям, которые заставляют допускать, что, на случай их повторения, они вызовут тот же феномен, подобно тому как струна рояля воспроизводит звук человеческого голоса и т. д.-на все эти вопросы, думает Маудсли, нельзя дать определенного ответа. Единственное, что может быть сказано, это то, что в наших органах, участвующих в психической деятельности, остается нечто такое, что предрасполагает и принуждает их функционировать в будущем известным образом. В этих органах, замечает Маудсли, вырабатывается известная способность и, вместе с тем, определенная, по-видимому, дифференциация материи, хотя мы не можем констатировать этого фактически*(316). Маудсли не считает, однако, возможным ни в каком случае допускать, что известные идеи могут быть врожденными, т. е. Современными рождению. Допущение этого, думает Маудсли, столь же абсурдно, как предположение о врожденной беременности. Если, однако, под словом врожденный, замечает Маудсли, разуметь только то, что, тот или другой, индивид имеет известное устройство мозга и что он должен, на тот случай, когда он будет поставлен в известные условия, приобрести с необходимостью, в силу своей физической конструкции, ту или другую идею, то тогда можно сказать, что все физические и психические феномены человеческой жизни суть одинаково естественны и врожденны*(317). Легко видеть, таким образом, что Маудсли далек от того, чтобы и следы представлений воображать себе как бы нагроможденными друг на друга; - в тех случаях, заявляет in expressis verbis Маудсли, когда идея, которую мы уже имели, становится вновь активной, мы встречаемся только с воспроизведением того же нервного тока, и представление о том, что эта идея нам знакома, обусловливается, в значительной степени, тем, что идея эта кажется той же самой нашему сознанию*(318). В последнее время в новейших трудах своих Маудсли*(319) изменил несколько свой взгляд по вопросу о природе и значении бессознательного для нашей психической жизни. Указав, что под влиянием каких-либо особых обстоятельств в человеке могут проявляться такие психические черты, которые унаследованы иди от его предков,-получены им как бы по наследству, причем до наступления этих особых обстоятельств, которые вызвали все это к жизни, черты эти не сознавались их обладателем, Маудсли замечает: должно казаться странным, с точки зрения тех, которые рассматривают дух только с психологической точки зрения, что некоторые полученные наследственным путем способности могут существовать долгое время в индивиде в таком латентном состоянии, чтобы он совершенно не замечал их присутствия, но чтобы способности эти могли сразу проявиться в действии, по первому непредвиденному случаю. О таких способностях нельзя сказать, чтобы они сохранялись в памяти субъекта, так как память не может содержать того, что никогда лично этим субъектом не сознавалось и никогда в эту память не было вложено*(320). С фактом обогащения нашего психического мира пережитыми нами феноменами, сохраняющимися в форме бессознательной, считается из современных экспериментальных психологов и Герберт Спенсер*(321), допускающий, наряду с чувствованиями реальными или живыми (vivid), чувствования идеальные или слабые (faint). Живыми чувствованиями, причем термин "чувствование" употребляется Спенсером в этом случае не в специальном значении этого слова, а скорее в смысле ощущения, живыми чувствованиями, повторяем, Спенсер называет каждое чувствование, вызываемое непосредственно предстоящим объектом. Но такое живое чувствование, само по себе, не составляет исключительной единицы того агрегата идей, который мы именуем знанием. Это последнее, как и вообще психический агломерат, называемый личностью, слагается еще, между прочим, из того, что Спенсер называет термином слабых чувствований. Слабые чувствования происходят,, в свою очередь, от предшествовавших живых чувствований того же самого рода. То, что является идеей или представлением объекта, слагается, с точки зрения Спенсера, из живых и слабых чувствований, которые различаются, главным образом, не качественно, но по степени интенсивности. При отсутствии возможности для живых или свежих чувствований соединяться с остатками прежних ощущений, мы не могли бы понять истинного порядка строения нашей души и имели бы в сфере нашей душевной жизни лишь постоянную калейдоскопическую смену чувствований-вечно изменяющееся настоящее, без прошедшего и будущего. Уже единица знания или идея предполагает, таким образом, с точки зрения Спенсера, ассимиляцию живого чувствования с некоторым числом слабых чувствований, которые оставлены ранее испытанными живыми чувствованиями того же самого рода. Выделяясь из целого агрегата, одно какое-нибудь чувствование способно сливаться с целыми рядами других, подобных ему и предшествовавших ему во времени, и в этом заключается сущность того процесса, который известен под именем узнавания прежних ощущений*(322). Но не под влиянием одних только внешних, свежих чувствований, чувствования бледные способны оживать. Возможно оживание этих бледных чувствований и под влиянием центрального импульса. Сама оживаемость чувствований, думает Спенсер, подчинена, известному порядку в том смысле, что чувствования периферического происхождения, зависящие от внешних стимулов, более способны к оживанию, чем чувствования периферического происхождения, зависящие от внутренних стимулов. Мало того. Оба эти класса чувствований оживают с большей легкостью, чем чувствования центрального происхождения*(323). Вообще, повторяемость слабых чувствований влечет за собой значительную степень оживаемости их. Тон голоса, который мы слышим ежедневно, может быть представлен себе нами более легко и верно, чем тон голоса, не более резкий, по своему характеру, но который мы слышали всего однажды или дважды*(324). Степени оживаемости находится, далее, в непосредственной зависимости от того, с какой энергией действовал тот нервный центр, который воспринимал впечатление, и наиболее живучи те впечатления, которые получаются в то время, когда жизненная энергия бывает особенно высока в нас. Способность слабых чувствований вызывать ассоциации и оживаемость, думает Спенсер, идут в нас рука об руку, так как, с одной стороны, мы можем знать о способности чувствований к ассоциированию только вследствие доказанной способности одного из них оживлять другое и так как, с другой стороны, оживление известного чувствования достигается только при посредстве другого чувствования или чувствования, с которым оно ассоциировано. Условия, благоприятствующие оживаемости суть, так. обр., те же, которые содействуют способности ассоциирования. Обращаясь к изучению нервных условий описанных процессов у Спенсера, мы должны отметить, что психолог этот дает описанным явлениям следующее объяснение. Раздражение, возбужденное приносящим нервом в своем узле и идущее от какого-нибудь, предположим, внешнего объекта, не истрачивается исключительно и сполна на действие на нерв относящий. Напротив, часть раздражения, пройдя по центростремительным и коммиссуральным нервам, действует на другие центры, а эти, в свою очередь, действуют на центры дальнейшие, пока первоначальное раздражение, отражаясь со всех сторон и распространяясь на всю нервную систему, не вызывает того, что является раздражениями слабыми. Вообще, Спенсер, по целому ряду соображений технического свойства, в которые мы считаем неудобным здесь входить*(325), полагает, что яркие состояния сознания сопровождают сильные и прямые возбуждения нервных центров, а слабые состояния чувствования, которые соответствуют ощущениям припоминаемым, сопровождают слабые возбуждения нервных центров. Этому объяснению Спенсера не противоречит тот факт, что мы можем иметь иногда дело с очень слабыми прямыми раздражениями и с очень сильными отраженными раздражениями. Это кажущееся противоречие Спенсер объясняет тем, что идеальное чувство, тогда становится равным реальному, когда соответственный центр переполнен кровью в такой мере, что самое маленькое раздражение может возбудить в нем такое количество изменения, которое будет не меньше того, которым сопровождается сильное раздражение, при нормальном содержании в этом центре крови*(326). Тождественная в существенном природа чувствования реального и идеального, на которой настаивает Спенсер, находит себе, помимо уже сказанного, объяснение в том, что, когда соответствующий стимул возбуждает некоторые молекулярные изменения, характеризующиеся известным психическим феноменом, то при физическом возбуждении снова, при реэксцитации тех же самых элементов, хотя и менее интенсивных, должно получиться, в свою очередь, менее интенсивное, но тожественное психическое явление*(327). Считая необходимым, в силу известных физиологических условий, чтобы известные живые или реальные чувствования сливались с чувствованиями слабыми, Спенсер допускает слияние той и другой категории с целыми рядами противоположных чувствований. Вообще, с точки зрения Спенсера, соединение групп чувствований, существующих в душе в данную минуту, с группами прошедших чувствований доходит до большой степени сложности. "Группы групп, замечает знаменитый английский психолог, сливаются со сходными с ними группами групп, предшествовавшими им во времени"*(328). Только этим путем, думает Спенсер, и могут быть объяснены наиболее сложные формы проявления нашей сознательной жизни. Остановимся, однако, несколько более подробно на условиях воздействия друг на друга отдельных групп чувствований, потому что в этом, с нашей точки зрения, ключ к пониманию учения Спенсера о бессознательном. Исследование нашего внутреннего душевного мира обнаруживает нам, что действия, составляющие мысль, происходят не вместе, но одна после другой. В этом обстоятельстве Спенсер видит результат той постепенной дифференциации, путем которой "действия, составляющие нашу психическую жизнь, становятся специально последовательными вместо того, чтобы быть и одновременными и последовательными"*(329). Спенсер сознается, однако, что одновременность сознавания отдельных групп нашего душевного богатства до сих пор не достигла еще в человечестве совершенства. Он отмечает, что "по мере того, как нервная система развивается и интегрируется, скручивание... различных нитей психических перемен в одну общую нить перемен становится все более и более заметным; но до самой последней ступени их соединение все еще остается несовершенным..."*(330). Особенностью нашей сознательной жизни, по Спенсеру, является, таким образом, в настоящий момент то, что она характеризуется последовательностью, а не одновременностью и что действия, составляющие мысль, происходят не вместе, но одно после другого. Если мы примем, при этом, во внимание, что духовные явления составляют собой, с точки зрения Спенсера, ряды, то должны были бы себе представлять течение психической жизни, как смену рядов, которые, в свою очередь, предполагают последовательность, но не одновременность. Отсюда же с несомненностью следует, как думает Спенсер, что в организме постоянно совершаются действия интеллектуального ряда, которые не присутствуют, однако, в сознании, и что "при помощи многочисленных градаций между вполне сознательными и вполне бессознательными действиями психические перемены постепенно сливаются с теми переменами, которые мы отличаем названием физических"*(331). Из этих, несомненно, несколько туманных рассуждений Спенсера вытекает, кажется нам, с несомненностью только следующее. При современном состоянии психических способностей человечества приходится констатировать некоторую множественность феномена сознания в том смысле, что наша психическая деятельность характеризуется в ее целом известным рядом состояний переходного характера. Вслед за феноменами, которые могут быть квалифицированы, как чисто-физические, мы встречаемся с феноменами не столь определенного характера, с феноменами, переходящими, однако, постепенно в явления сознательные в полном смысле этого слова; анализ одних только зрительных впечатлений, производимых на нас окружающими предметами, убеждает Спенсера в том, "что помимо той сложности зрительного сознания, которая зависит от многочисленности сосуществующих чувствований и отношений в таком сознании, тут есть еще и дальнейшая сложность, зависящая от присутствия в нем многих воспроизведенных чувствований и отношений, которые так тесно соединились тут с реальными чувствами и отношениями, что образуют с ними как будто одно сознание"*(332). Всего изложенного нами об учении Спенсера, кажется нам, как нельзя более достаточно для констатирования обстоятельства, что великий английский мыслитель далек от отрицания существования в душе человека известных предрасположений. Спенсер допускает, как мы видели, существование в человеке известного латентного материала, который влияет на дальнейшие проявления психической жизни этого лица,-латентного материала, который может служить вполне устойчивым признаком для отличения одной личности от другой,-латентного материала, который действует, кроме того, с необходимостью всегда одинаковым образом, при одних и тех условиях. Этот латентный материал, с точки зрения Спенсера, носит частью строго выраженный физический характер, частью сознателен, но не отчетлив в достаточной степени, частью актуализован вполне, т. е. характеризуется полной отчетливостью и ясностью. С нашей точки зрения, некоторые сомнения в доктрине Спенсера возбуждает только та градация феноменов сознания, которую считает возможным допускать этот психолог. Нам кажется, что опытное изучение психических феноменов не дает права констатировать, наряду с состояниями совершенно бессознательными и сознательным вполне, нечто среднее, нечто такое, что является полусознательным. Для правильной оценки и отрицательного отношения к этой стороне учения Спенсера следует принять во внимание, что сознательность, как таковая, выступает в роли феномена, поддающегося вполне регистрированию нашего духа. Отсутствие ее представляет, в свою очередь, явление, которое может быть констатировано с полной положительностью. В связи с этим, состояния полусознательные, состояния переходные между полной бессознательностью и сознательностью представляют собой, в сущности, логическое противоречие. Если в пользу существования явлений полусознательных приводят указания на не вполне отчетливо различаемые, напр., очертания отдаленных предметов, на неясное течение мыслей лица, находящегося в бреду и проч., то аргументами этими ничуть не колеблется то положение, что явления сознания, как феномены вполне отчетливые, не допускают степенения. Лицо, не различающее контур отдаленного здания вполне отчетливо и потому не вполне сознательны, видит все то, что возможно при данном расстоянии и строении своего зрительного аппарата. Те детали удаленного предмета, которые пропадают, совершенно невидимы наблюдающим и потому вполне не сознаются им. Не с большим правом можно говорить о полусознательности, положим, лица, находящегося в бреду. В основании той смены представлений, которая наблюдается у горячечного, могут лежать или действительные объекты, или объекты, воображаемые, бывшие уже в прошлом предметом сознательной деятельности больного. Но, как бы несвязно ни протекали мысли больного, как полусознательны они ни были бы в общей их совокупности, каждое представление, возникающее в уме этого лица, будет только одно из двух: или существующим, или не существующим, в качестве сознательного. Tertium medium совершенно недопустимо. Если оставить, однако, в стороне эту неудовлетворительную, с нашей точки зрения, конструкцию явлений сознания у Спенсера, мы должны будем признать, что в ее целом доктрина английского мыслителя, по вопросу о роли бессознательного, чрезвычайно поучительна. Мы не хотим этим сказать, что некоторые детали учения Спенсера не требуют критики. Мы лично не считаем только возможным для нас в этом месте входить в критику подробностей. Оставляя, таким образом, в стороне отдельные, детали, нам кажется невозможным не признать, что учение Спенсера о несознаваемых элементах нашей психической жизни является красноречивой и убедительной апологией необходимости для протекания нашей психической деятельности накопленного опыта психически пережитого нами и непосредственно в данный момент несознаваемого. Несколько иначе конструирует сферу несознаваемого нами непосредственно, но сферу влияющую, тем не менее, на нашу сознательную деятельность, другой выдающийся английский психолог А. Бэн*(333). Те состояния сознания, которые получаются в результате воздействия внешних причин на наше тело, Бэн называет ощущениями*(334). Эти последние, будучи вызваны в нас нашими внешними чувствами, могут обыкновенно, с большей или меньшей степенью легкости, продолжаться некоторое время после того, как прекратилось действие внешней причины, их вызвавшее*(335). Но, кроме того, ощущения, раз воспринятые, могут впоследствии как бы сохраняться в нас и пробуждаться или возрождаться, как идея, при помощи ассоциации. При этом возникает, однако, вопрос, что из себя представляют и какова, вообще, природа тех ощущений, которые лишены поддержки со стороны внешней причины, их вызвавшей. Поставив этот вопрос, Бэн констатирует, что дать на него ответ стремятся две категории предположений. Первая из них обнимает попытки решения этого вопроса наиболее старые и наиболее распространенные, вторая - ответы более обоснованные. С точки зрения гипотез первой группы, мозг рассматривается, как вместилище чувственных впечатлений, в котором последние сохраняются в отдельных частях его в форме запаса и проявляются вовне при наступлении известных благоприятных условий. Новейшие исследования обнаружили, однако, думает Бэн, что мозг есть только главный центр нашей нервной системы, что он неотделим от нее; они выяснили, далее, что воздействие, оказываемое на нашу нервную систему, не оканчивается в головном мозгу, но совершает известного рода круг; самая идея, наконец, об обособленных камерах в мозгу является совершенно несовместимой с действительным способом функционирования нашей нервной системы. Кроме всего этого, выяснено в наше время, думает Бэн, что продолжение существования ощущения после устранения внешней причины, его вызывающей, есть не что иное, как продолжение тех же нервных токов, может быть, менее интенсивных, но совершенно однородных. То потрясение, которое оставляют в нашем мозгу раскаты грома, обусловливается возбуждением тех же путей, которые были в действии, когда грохотал гром. Весь процесс, наступивший после удара грома, был вызван этим ударом и характеризовался только большей степенью интенсивности. Вообще, Бэн, равно как и Спенсер, отказывается видеть какую-нибудь другую разницу, кроме степени интенсивности, между ощущением, которое поддерживается внешним воздействием, и ощущением, которое сохраняется, по устранении внешней причины. Но если это так относительно ощущений, переживающих, так сказать, внешние воздействия, вызвавшие их к жизни, то не само ли собой напрашивается предположение, что функционируют одни и те же нервные центры в тех случаях, когда имеют место впечатления, воспроизведенные идеационным путем, при полном отсутствии внешнего воздействия. Бэн считает, в связи с этим, возможным принять, что возобновляющееся ощущение локализуется в тех же частях нашей нервной системы и совершается тем же путем, что и ощущение первоначальное*(336). Вообще, Бэну кажется несомненным, что впечатление способно возобновляться путем оживления тех путей, которые оно уже пробегало. Ребенок, замечает Бэн, не может описать происшествия, в котором он принимал участие, без того, чтобы не сопровождать свой рассказ, по возможности, теми же жестами, которыми сопровождалось в действительности данное событие. С точки зрения теории следов, оставляемых в мозгу, думает Бэн, это явление не могло -бы быть объяснено, так как, если бы память о данном событии сосредоточивалась в известной части мозга, то рассказ ребенка не должен был бы сопровождаться жестами, характеризовавшими действительное течение события*(337). Мысль об ударе, полученном в руку, продолжает иллюстрировать примерами свою мысль Бэн, может вызвать действительное воспаление кожи и проч. Так или иначе, Бэн считает возможным допускать, что переживаемые нами психологические ощущения оставляют в наших органах некоторую специфическую способность воспроизводить уже. испытанные феномены, при некоторых достаточных к тому поводах. Этим путем Бэн признает возможным объяснять функции припоминания. Обращаясь, ближайшим образом, к механизму этого последнего, Бэн констатирует, что, когда мы припоминаем, напр., какой-нибудь танец, то делаем в сущности не что иное, как оживляем ослабленные токи, оставленные в нас теми движениями, из которых слагался танец*(338). Самая устойчивость "следа" ощущений, способных к возобновлению, зависит, между прочим, по Бэну, от пластичности нашего нервного аппарата, которая изменяется с годами в зависимости от возраста и, вообще, ослабления деятельности мозга. В пользу наиболее высокой степени пластичности мозга ребенка говорит, между прочим, то обстоятельство, что ко времени старости сохраняются те впечатления, которые относятся к наиболее раннему возрасту. Повторяющееся, более или менее часто, возобновление следов ощущений содействует, по мнению Бэна, как нельзя более действительным образом тому, чтобы приобретения нашего ума предохранялись от изглаживания*(339). Мы видим, таким образом, что учение Бэна о природе опыта минувших, ощущений и вообще пережитых нами психических фактов не считает возможным игнорировать того существенного для нас обстоятельства, что пережитое нами психически не исчезает из сферы нашего психического мира. Бэн отказывается вообще объяснять акты припоминания и мышления без материала наших прошедших психических опытов. Психолог наш настаивает, вдобавок, на том, что опыт этот отлагается в нас не в форме каких-нибудь символических следов, но в форме предрасположения всей нашей нервной системы к воспроизведению известных психических фактов. Предположение, однако, Бэна о том, что воспроизведение известных ощущений и других форм нашей психической деятельности осуществляется исключительно при помощи оживления тех же нервных путей, по которым протекали эти психические процессы, является вряд ли безусловно правильным. Новейшие, вполне точные наблюдения выяснили, что возможны зрительные и слуховые галлюцинации при тех условиях, когда ретина или слуховой нерв не способны функционировать. Известно также и то, что и после удаления некоторых больных частей нашего тела, как напр. рук или ног, лица, подвергшиеся этим операциям, продолжаются некоторое время еще чувствовать части, ампутированные у них. Все эти данные подрывают, несомненно, доверие к той категорической форме утверждения, на которой настаивает Бэн в своих допущениях, что в акте возрождения известных ощущений участвуют те же органы, что и в восприятии. Не совсем прав, кажется нам, Бэн и тогда, когда он утверждает, что, с точки зрения локализации в мозгу нашем следов восприятий, не может быть объяснен факт воспроизведения известных восприятий со всеми сопровождавшими их и несущественными движениями, вроде жестикуляции и проч. Мы не настаиваем на правильности той теории, которую отвергает Бэн, но полагаем, что и с ее точки зрения вполне объяснимы те факты, на которые указывает наш психолог. Всякий след предполагает, что на нем отразились все детали, имевшего место, события и если, применяясь к особенностям случая, занимающего нас в данную минуту, речь идет о локализации следа в мозгу, то отчего же не допустить, что след этой локализации способен дать повод к тем движениям в других частях нашей нервной системы, которые запечатлены в нем, как в дирижирующем узле нервной системы. Повторяем, мы не настаиваем на локализации следов наших ощущений именно в мозгу, но полагаем, что если бы такое предположение и было допущено, то оно не должно было бы отвергаться именно по тому соображению, на которое указывает в своей аргументации английский психолог. Взгляды Бэна по вопросу о том, что, на случай воспроизведения пережитых ощущений, мы имеем дело с возбуждением тех же самых нервных путей, тех же, связанных с нервными центрами, концевых аппаратов, что и в тех комбинациях, когда мы испытываем данное ощущение впервые, не находятся, таким образом, в соответствии, как мы могли уже видеть выше, с некоторыми новейшими и признанными в науке выводами в области физиологии. Из новейших исследователей Мюнстерберг склоняется, однако, в сторону учения Бэна. Как и этот последний Мюнстерберг*(340) полагает, что воспроизведение ощущения связано с возбуждением тех нервных путей, которые при восприятии были возбуждены со стороны периферии*(341). Мюнстерберг настаивает на этом взгляде, между прочим, по тому соображению, что качество ощущения остается тем же и вообще не меняется при воспоминании. Мюнстербергу кажется абсурдным говорить о воспоминании в тех случаях, когда относящееся к нему представление имеет другое содержание с качественной стороны, чем то, которое вспоминается. Воспоминание в том и заключается, что мы вновь представляем себе известный образ, ландшафт, или человека со всеми воспринятыми нами особенностями, что мы припоминаем музыкальное произведение не только со всеми его звуками, но и с теми оттенками этих звуков, которые зависят от исполнения данных музыкальных произведений на, том или другом музыкальном инструменте*(342). Как Бэн и Спенсер, Мюнстерберг принимает, что вся разница между известными ощущениями, возникающими путем периферическим и идеационным, сводится только к степени силы возбуждения нервных путей, если не считать, конечно, того различия, что в первом случае начало раздражения исходит от периферических концевых аппаратов, а во второй комбинации оно распространяется из мозговых полушарий и реализуется при помощи ассоциационных путей*(343). Мы уже указывали, еще по поводу аргументации Бэна, что некоторые данные физиологии говорят против участия в воспроизведении какого-либо ощущения всех тех же нервных центров, которые сделали возможным его возникновение. Нам кажется несомненным, что Бэн и Мюнстерберг совершенно неправы. Если бы нам приходилось при воспоминании всего того, что мы видели, прибегать к услугам нашего зрения или слуха, то уже одно отсутствие этого в сфере того, что нам дает самонаблюдение, убеждало бы нас, что ни зрение, ни слух здесь, по-видимому, не при чем. Еще Льюис различал ощущение в собственном смысле, и идеацию, как две различные функции, отправляемые различными органами. Хотя идеация или восприятие в собственном смысле, думал Льюис, не может быть совершенно - отделена от ощущения, как нельзя отделить движения мускула от ощущения, которым оно вызывается, идеация является все таки действием специального органа. В свое время еще Кондильяк | 1780) рассматривал идеи, как ослабленные ощущения, как копии ощущений, и игнорировал тот факт, что идеи не являются в сущности ощущениями и должны быть отнесены к различным органам. То же делал и Юм (| 1776), когда в своем знаменитом Treatise of human nature защищал ту мысль, что наши представления суть копии впечатлений или ощущений и отличаются от самых впечатлений только степенью своей живости. Наивность этих взглядов не подлежит в наше время уже сомнению. Но раз это так, то вместе с тем должно быть принято, что различию ощущения и восприятия и в физиологическом отношении должны соответствовать другие процессы. На этот путь исследования вступил уже, между прочим, как мы заметили выше, Льюис; та же точка зрения защищается в наши дни физиологами Мейнертом и отчасти Мунком. Образы воспоминания и оригинальные ощущения локализуются, с точки зрения первого, в различных центрах нашей нервной системы. Восприятие уже имеет место, думает Мейнерт, когда внешнее раздражение достигло того, что он называет die subcorticalen Centren. Но отсюда оно переносится в мозговые полушария в качестве образа, способного к воспроизведению. Близок к этому взгляду и Мунк, высказывающийся, однако, по этому вопросу несколько менее решительно. В том же смысле высказывается и Циген*(344), который полагает, что наши представления и то в частности, что называют образами воспоминания, является совершенно отличный от ощущений. Между ними, по мнению Цигена, разница не количественная, но качественная. Циген указывает, что, за весьма редкими исключениями, вместе с тем как прекращается внешнее раздражение концевых аппаратов нервов, т. е. вместе с устранением внешней причины, вызвавшей ощущение, исчезает и самое ощущение. Отнесение ощущения и представления к различным процессам в смысле физиологическом подсказывается, по мнению Цигена, современным состоянием физиологии и психопатологии и в частности фактами, известными под именем душевной слепоты (Seelenblindheit). Под влиянием страдания этой последней, человек или животное не утрачивает способности воспринимать ощущения, но теряет способность сохранять их и вновь узнавать свои, уже раз испытанные, ощущения. Циген констатирует при этом, что удаление- известных долей мозга у человека или животных вызывает с необходимостью состояние душевной слепоты*(345). Если мы захотим резюмировать еще раз вкратце и указать на то, признают ли Спенсер и Бэн возникновение в человеке, в результате его психических опытов, некоторого рода свойств, которыми он отличается от других лиц, не делавших этих опытов, то должны будем признать, что оба они, как и целый ряд других исследователей, признают существование, в той или другой форме, известных свойств психического механизма человека, при помощи которых материал наших прошлых опытов не пропадает для нас даром. Все вопросы о том, в какой форме этот материал сохраняется, какими органами он сохраняется и проч., играют роль вопросов второстепенных. В заключение, для характеристики того огромного значения для нашей психической жизни, которое должно быть признано за материалом, накопляющимся в результате наших прошедших опытов, мы остановимся еще на нескольких, имеющих интерес современности, психологических доктринах; каждая из этого рода попыток, хотя и под различными формами, считает, тем не менее, необходимым придавать, так или иначе, большое значение следам, оставляемым в нас опытами пережитых нами психических процессов. Новейшие доктрины по вопросу о природе бессознательного мы предполагаем, при этом, разбить, в свою очередь, на две группы. В первой из них мы поведем речь о тех учениях, которые признают в человеке существующим латентный материал сознания без того, чтобы настаивать на чисто психической природе этого материала. Во второй и последней группе мы коснемся учений, настаивающих на безусловно психической природе некоторых феноменов, подготовляющих и обусловливающих вообще нашу психическую деятельность, несмотря на то, что феномены эти непосредственно нами не сознаются. К первой группе учений мы относим доктрины Цигена, Фаута и Джемса, а ко второй учения Дессуара, Бине и Эббинггауза. Мы имеем право называть психическим, замечает Циген, только то, что дано нашему сознанию. Мы не можем себе составить понятия о том, что такое бессознательное ощущение, бессознательное представление и проч., как феномены психические, потому что мы знаем об этих феноменах лишь постольку, поскольку они нами сознаются*(346). На вопрос о том, возможно ли познание бессознательных ощущений и представлений, Циген дает, таким образом, ответ отрицательный только по тому основанию, что о психическом может быть речь только постольку, поскольку оно сознается. В связи с этим; Циген старается конструировать все те процессы, в которых психология видит, по учениям некоторых своих представителей, бессознательные ощущения, представления и проч., исключительно процессы чисто физиологического свойства. Очень часто, замечает Циген, говорят о бессознательных восприятиях там, где на самом деле существует только отсрочка восприятия. Если мы, погрузившись в мысли, не замечаем проходящего мимо нас приятеля, а затем через некоторое время нам приходит в голову, что ведь это наш знакомый и что нужно ему поклониться, то следует все-таки остерегаться конструировать то впечатление, которое мы получили от факта прохода нашего знакомого мимо нас без того, чтобы быть нами узнанным, как такое бессознательное впечатление, за которым последовало впечатление сознательное. При прохождении нашего приятеля мимо нас, думает Циген, наша сетчатка была несомненно возбуждена к действию, зрительный нерв был возбужден и проводил дальше полученное им раздражение. Но этому материальному процессу не соответствует ничего в психическом отношении, что может происходить от того, что другие, более интенсивные, возбуждения занимают нас в данный момент. Но как только другие возбуждения эти отступают несколько на задний план, то, вместе с тем, к чисто материальному возбуждению нашей сетчатки в примере, о котором у нас идет речь, присоединяется параллельный материальному-психический процесс и параллельно с этим мы сознаем, что видели проходившего перед нами приятеля. Объекты, раз воспринятые нами, не исчезают, однако, думает Циген, совершенно вместе с исчезновением самих объектов. Если мы видим тот же объект вновь, то мы узнаем его не как нечто новое, но как знакомое*(347). Что же остается от восприятий и как конструировать следы восприятия, в чем видеть сущность этих следов?.. Исходя из параллелизма психического и нервных процессов, Циген считает вполне возможным конструировать те следы восприятия, которые делают возможным узнавание объекта, как следы раздражения, оставленные ощущением в нашей мозговой материи. Вслед за фактом восприятия, наши мозговые полушария, думает Циген, не возвращаются совершенно в status quo ante, но в них остается материальное изменение, нечто в роде shmeion, по выражению Платона. Этот след совершенно бессознателен и может заключаться в известном расположении, определенным образом сцепленных, молекул известных частей нервной системы. Для того, чтобы это скрытое расположение в известном направлении, это как бы дремлющее или, вернее, потенциальное представление было пробуждено, оно нуждается в новом импульсе*(348). Различные свойства воспринимаемых нами объектов локализуются, полагает Циген, в различных частях наших мозговых полушарий и центры локализации стоят друг с другом в ассоциационной связи*(349). Под влиянием обмена веществ следы восприятий, думает Циген, могут изглаживаться в нас, особенно при том условии, когда сходные или одинаковые ощущения не будут укреплять этих материальных следов. В общем, эти-то "следы" и образуют собой главный материал, при помощи которого оперируют ассоциационные процессы*(350). При помощи такого рода "следов", именуемых Цигеном Residuen fruherer sensiblen Erregungen. этот физиолог и считает возможным лучше всего объяснять объясняет феномены узнавания нами известных объектов, припоминание и проч. Во всех этих случаях Residuen оказывают влияние на центробежные токи и содействуют направлению их*(351). Наша память, с точки зрения Цигена, частный случай ассоциации идей. Она осуществляется при помощи хорошо сохранившегося следа и правильного функционирования процессов ассоциации. В тех случаях, когда процессы ассоциации, под влиянием каких-либо условий, замедляются, припоминание не осуществляется, хотя бы материальный след психического процесса оставался ненарушенным. Но этот род забывания является только преходящим. Иначе обстоит дело с тем забыванием, которое вызывается полным изглаживанием "следов"*(352). Точку зрения Цигена на вопросы, о которых у нас была выше речь, разделяет, в главных чертах, между прочим, Фаут*(353). В согласии с Цигеном, Фаут принимает, что внешние раздражения, действуя на конечности чувствительных нервов, разряжаются в мозговых полушариях. Фаут констатирует, что параллельно такому материальному возбуждению проявляется и психический элемент-ощущение. Сознательность синоним психического, думает, вслед за Цигеном, Фаут*(354). Психические явления оставляют в нервной системе след в форме скрытого предрасположения и локализуются в различных центрах в зависимости от того, являются ли они ощущениями первоначальными, или образами воспоминания. В учениях Цигена и Фаута мы встречаемся, в сущности, с материалистической попыткой объяснения природы несознаваемого нами источника наших психических явлений. И Цигена, и Фаута можно упрекнуть, прежде всего, в том, что они выдают вероятные гипотезы за точные научные данные. С несколько более тонким конструированием механизма нашей бессознательной жизни, притом, конструированием, чуждым в значительной степени материализма, мы встречаемся у американского психолога Джемса*(355). С точки зрения этого последнего, ограничение области психологии явлениями сознания еще отнюдь не равносильно исключений из этой науки некоторых таких явлений, где сознание или отсутствуют, или затемнено. Психология может и должна разъяснять сущность таких феноменов, как автоматические акты, как действия, совершаемые в состоянии гипноза и сомнабулического сна, как инстинкты, назначение которых не всегда сознается и проч. Все эти явления могут быть объяснены, думает при этом Джемс, и без того, чтобы явилась необходимость прибегнуть к допущению гипотезы о существовании бессознательных представлений*(356). В своих объяснениях проблемы несознаваемого без помощи гипотезы бессознательных представлений, Джемс исходит из строгого соотношения психических и нервно-мозговых процессов. Эта точка зрения приводит американского психолога к тому, прежде всего, чтобы называть проникновение приносящих нервных токов в мозг ощущением на тот конец, когда мы имеем дело с результатами проникновения нервных токов в мозг в форме проявления сознания и притом без того, чтобы были вызваны ассоциации или воспоминания, почерпнутые из более раннего опыта. Эти приносящие таки, в согласии с господствующими в настоящее время взглядами по этим вопросам, производят в мозговом веществе результаты органического свойства, производят следы, которые, вследствие пластических свойств мозговой материи, остаются, более или менее, постоянными свойствами структуры мозга, отражающимися на деятельности этого органа в будущем. Ощущение, в конструкции даваемой ему Джемсом, недопустимо у взрослого по тому соображению, что воздействие на его органы чувств вызывает в нем нечто большее, чем чистое ощущение, в виду соединения в мозгу впечатлений, проводимых приносящими токами, с тем, что там осталось в результате прежних ощущений. В случаях такого комбинирования получаемого впечатления с остатками прежних ощущений, имеет место психический феномен восприятия, который не изменяется в своей сущности от того, что новые, приходящие извне, впечатления будут соединяться не только со следами ощущений, но и со следами восприятий. Несмотря на свой производный характер, восприятие, думает Джемс, должно рассматриваться, как единичное состояние сознания*(357). При помощи следов ощущений и восприятий, Джемс объясняет целый ряд психических феноменов, в роде ассоциации и связанных с ней процессов припоминания, воображения, мышления, а равно объясняет и феномены, которые он образно называет именем "психических обертонов сознания". Следы ощущений и восприятий Джемс понимает в смысле, как он выражается, "стигматизации" нашей нервной системы, под влиянием получаемых ею впечатлений. Прежде чем перейти к тому, как представляет себе Джемс использование нашим духом сферы следов, мы остановимся еще вскользь на одном из аргументов Джемса, говорящих в пользу существования этого непосредственно не сознаваемого, но, тем не менее, реального подготовительного материала, делающего возможным некоторые сложные проявления нашей душевной жизни. Всякий наблюдал, думает Джемс, что на случай выпадения из сознания нашего какого-нибудь факта образуется некоторый пробел, который находится в соотношении с свойствами забытого и непохож на тот пробел, который получается в случае забвения какого-нибудь другого факта. Это обстоятельство указывает нам на то, что существует в нашем сознании, нечто вроде неотчетливых состояний сознания, которые должны быть, в отношении физиологической их стороны, сведены к оживанию тех следов, которые, как результат прежних опытов, остаются в нашем нервном аппарате. Но пойдем далее и посмотрим, как объясняет Джемс некоторые сложные психические процессы при помощи стигматизации нервной системы под влиянием внешних впечатлений. С точки зрения Джемса, в основании явлений ассоциации лежит тот закон, что если два элементарных нервных процесса действовали одновременно или непосредственно один за другим, то один из них, повторяясь, стремится распространить свое возбуждение и на другой*(358). Содержание наших ассоциаций находится, таким образом, в непосредственной зависимости от тех следов нервных процессов, которые имеются в наших мозговых полушариях. Но если необходимо признать, что следы нашего прошедшего психического опыта составляют собой явление, без которого феномены ассоциации совершенно необъяснимы, то вместе с тем отчетливо выступает огромная роль следов и в явлениях запоминания и припоминания, которые тесно связаны с феноменами ассоциации. Эта связь между явлениями памяти и ассоциацией была в достаточной мере еще выяснена ассоциационистами и в особенности Джоном Стюартом Миллем. Каким путем, спрашивает этот последний, мы наталкиваемся на то, что мы забыли. Если мы не сознаем искомой идеи, то сознаем идеи, связанные с нею. "Мы перебираем в уме эти идеи в надежде, что какая-нибудь из них напомнит нам забытое и, если какая-нибудь из них действительно напоминает нам забытое, то всегда вследствие того, что она связана с ним общей ассоциацией". Вообще, не подлежит, кажется Джемсу, сомнению, что с чем большим количеством комбинаций тот или другой факт ассоциирован, тем более прочно он закреплен нашей памятью. "Каждый из элементов ассоциации, замечает Джемс, есть крючок, на котором факт висит и с помощью которого его можно выудить, когда он, так сказать, опустится на дно". Необъяснимо без опыта минувших ощущений и восприятий в форме стигматизации нервной системы, в глазах Джемса, и то, что называют воображением и что в сущности есть не что иное, как название, данное способности воспроизводить копии однажды пережитых впечатлений,-способности, неизбежно предполагающей, таким образом, существование в нас следов прошедших психических опытов. И мышление, этот один из самых сложных психических фактов, находится в тесной связи с ассоциацией, а вместе с тем предполагает, с точки зрения Джемса, наличность известного как бы запаса следов, из которых выбираются те, которые соответствуют особенностям случая и требованиям логики. Наличность следов, не сознаваемых нами, но не являющихся психическими процессами, выступает, таким образом, необходимым условием и с точки зрения Джемса для объяснения психологии сознательной жизни. Но как на одно из самых убедительных доказательств того, что латентный материал, составляющий подкладку наших сознательных состояний, действительно не только существует, но и оказывает могучее влияние на нашу психику, Джемс смотрит на болезненные уклонения в сфере явлений самосознания, известные под именем раздвоения личности. В этих состояниях, под влиянием болезни, прекращается связь между отдаленнейшими элементами нашей личности и совершенно несоразмерно выдвигается на первый план такая сторона наших психических особенностей, которая, при нормальных условиях, не играет сколько-нибудь заметной роли в нашем самосознании. Зачатки раздвоения мы встречаем уже в гипнотических состояниях. Как известно, воспоминание о фактах, пережитых в периоде гипнотического сна, совершенно улетучивается вместе с минованием гипнотического транса и пробуждается вновь опять с повторением транса. Это обстоятельство, думает Джемс, указывает уже на то, что не весь материал сознания принимает непосредственное участие в потоке нашего сознания, что существуют в нас целые агрегаты такого материала, который является как бы кандидатом на то, чтобы занять наше сознание и ощущаться в качестве элементов, принадлежащих нашему "я". Но еще более резко выраженным мы имеем то же явление в феноменах раздвоения личности в собственном смысле. Здесь обыкновенно после, более или менее, продолжительного периода беспамятства больной впадает в такое состояние, которое выражается изменением его общих наклонностей и характера. В таком, так называемом, "вторичном" состоянии больной может находиться некоторое время, по истечении которого переходит опять в состояние первоначальное с утратой о состоянии "вторичном" всякого воспоминания. Известны в, медицинской литературе случаи, когда больные впадают иногда и в "третичное" состояние, характеризующееся совершенно особенными чертами и полным забвением всего, происходившего в остальных двух состояниях*(359). Мы не имели бы права противополагать в некотором смысле доктрину Джемса учению Цигена, если бы первый с такой откровенностью не конструировал того, что мы называем латентным материалом сознания или следами наших прошедших психических опытов, в форме феноменов исключительно физиологических. Джемс, в противоположность Цигену, оставляет вопрос об истинной природе следов совершенно открытым и самый параллелизм физического и психического, со стороны которого он изучает психические явления, выступает у него только в форме гипотезы. С резко выраженной конструкцией психической природы следов минувших опытов, по крайней мере, в смысле однородности их с явлениями сознательными, выступают следы минувших ощущений и восприятий у Дессуара и Эббинггауза, к изложению учений которых мы и переходим?. ближайшим образом. То, что в человеке существуют душевные процессы, которые протекают без участия его сознания, замечает Дессуар*(360), это доказывается уже, между прочим, существованием автоматических действий. Под категорию этих последних Дессуар подводит те движения, которые носят на себе печать, как он выражается, психической обусловленности, но отличаются от действий сознаваемых только тем, что они не сознаются лицом, их предпринимающим, в момент их совершения. Под автоматические действия поэтому не подойдут такие, при учинении которых индивид имеет сознание того, что они протекают, но непосредственно вслед за этим забывает об этом. В этих случаях, полагает Дессуар, мы имеем дело с недостатком памяти, но не сознания. Действием автоматическим в смысле Дессуара будет, напр., если кто-нибудь во время разговора о чем-нибудь станет потирать похолодевшие руки без того, чтобы замечать это*(361). Если рассматривать сознание, продолжает Дессуар, как явление, которое сопровождает известные нервные состояния, то нет никакого противоречия в допущении того, что возможно некоторое взаимодействие нервных элементов, в смысле обуславливания известных действий, без того, чтобы была вызвана наличность сознания. Но раз это возможно, то тогда нам придется строго различать между той частью сознания, которая подчинена знанию индивида, и той частью, которая протекает, при нормальных условиях, без сознания. Вместе с этим, мы должны будем признать, что мы как бы скрываем в себе некоторую сферу сознания, характеризующуюся разумом, ощущениями и волей и способную содействовать реализации ряда действий. Одновременное существование в актуализованны виде обеих сфер Дессуар называет именем двойственного сознания-Doppelbewusstein*(362). Следы существования в нас двойственного сознания Дессуар видит в существовании некоторых автоматических движений, как одевание, хождение, сосчитывание числа шагов, сложение чисел и проч. В реализации этих действий проявляется существование в нас особой, отдельной от сознаваемой нами непосредственно, памяти. Эти действия, продолжает Дессуар, протекают без знания лица, их совершающего, но не бессознательно. Они могут быть отнесены поэтому к некоторому роду низшего сознания (Unterbewusstsein), которое существует наравне с другим, высшим сознанием (Oberbewusstsein) и оправдывают, таким образом, факт существования в нас двойственного сознания. В виду этого, Дессуар считает даже возможным заявить, что каждый человек носит в себе зачатки существования второй личности*(363). Существование двойственного сознания в человеке сказывается, думает Дессуар, и в той цепи образов, которые вшиваются в нас сном и разными ненормальными состояниями. Часто бывает, что лицо, по вытрезвлении, не припоминает тех действий, которые оно совершило в состоянии опьянения, но вспоминает о них опять, когда находится вновь в состоянии опьянения*(364). Дессуар останавливается, кроме того, и на других доказательствах существования двойственного сознания и в частности на том, что психологическое исследование истерической анестезии обнаруживает у страдающих этой болезнью некоторую двойственности духа и существование низшего сознания, способного на разумное обдумывание. Психологическое исследование этой болезни обнаруживает, далее, что низшее сознание, вместе с высшим, функционируют с соблюдением принципа разделения труда*(365). Двойственность сознания, констатирует, наконец, Дессуар, хорошо иллюстрируется известными явлениями гипноза в тех случаях, когда лицо, подвергавшееся усыплению, после пробуждения из состояния транса, не знает ничего из того, что с ним и вокруг него происходило. Но в период ближайшего загипнотизирования, будь он отделен от предыдущего любым промежутком времени, подвергающийся гипнозу вспоминает о том, что имело место в предшествовавшем сеансе. Дессуар рассказывает, со слов Вольферта*(366), что одна женщина вспомнила о том, что с ней происходило в гигпнотическом сне, по истечении тринадцати лет, в состоянии нового транса. При этом, в течение всего этого периода ей не напоминали о том, что с ней происходило во время первого сеанса. В связи со сказанным, Дессуар считает даже возможным определять гипноз, как такое состояние, которое характеризуется искусственно вызванным перевесом над нашим сознанием нашего второго "я"*(367). Вообще же, Дессуар не сомневается в том, что человеческая личность слагается из, по меньшей мере, двух, схематически раздельных, сфер, из которых каждая представляет собой цепь образов или воспоминаний. В частности, против конструкции Дессуара и перенесения им на бессознательность тех же свойств, которые мы имеем налицо в случае сознательной деятельности, может быть замечено следующее. Непоследовательно, как это делает Дессуар, усматривать из того, что сознательные процессы слагаются из нервной деятельности и еще некоторого плюса, что там, где этого плюса нет, мы имеем, тем не менее, какое-то сознание, о котором мы узнаем только косвенно, по его проявлениям. Гораздо проще и вполне согласно с правилами разумной методологии признавать, думается нам, только следующее. Раз сознательные явления складываются из известного взаимодействия нервных условий и некоторого плюса, дающего эффект сознательности, то исследователь, при отсутствии этого плюса, не имеет права предполагать имеющимися налицо все те условия, которые необходимы для наступления эффекта, аналогичного тому, который имеется на случай сознательности. Мало того. Необходимо ли еще постулировать какую-то "несознаваемую" сознательность для объяснения таких явлений, которые легко истолковываются и другим путем? Что мешает принять в тех случаях, где отсутствует сознательность, что мы имеем дело с одной только наличностью физиологических условий, не дающих в своем взаимодействии феномена сознательности? Еще более произвольно различать в этом "несознаваемом" нами непосредственно сознании разум, ощущения, даже волю и проч. Со всеми этими произвольными положениями мы встречаемся, между тем, у Дессуара. С констатированием латентного материала нашего сознания, как феномена ничем, кроме сознательности, не отличающегося от форм проявления актуализованного сознания нашей душевной жизни, мы встречаемся и у А. Бине*(368). Мир наших образов, тот мир, который каждый из нас носит в своем духе, подчиняется, замечает Бине, тем же законам, как и то, что нас окружает*(369). Бине готов, таким образом, признать, что нет никакого основания для конструирования той стороны нашей психической жизни, которая только подготовляет сознательные проявления нашего духа, не по тем же принципам, которым подчинены стороны, вполне поддающиеся наблюдению. Как и сфера непосредственно сознаваемого, мир наших образов, думает Бине, имеет в своей основе организованную материю. Образы наши выступают, в свою очередь, как и область ощущений, живыми элементами, способными к произведению новых,-элементами, которые способны преобразовываться и умирать*(370). Психическая природа образов, способных характеризовать ту или другую личность, неодинакова, по мнению Бине, у различных индивидуумов. В области тех образов, которые даются нам зрительными восприятиями, Бине различает, между прочим, зрительную конкретную память и зрительную абстрактную память. Первый вид памяти наблюдается, напр., у шахматистов, которые во время обдумывания ходов, не смотря на доску, представляют себе положение игры со всеми теми аксессуарами, которые ее отличают,- с цветом доски, фигур и проч. Большинство, однако, пользуется только образами абстрактными, лишенными всяких деталей*(371). На однородность области несознаваемого и сознаваемого, в смысле общности законов, которые эти категории подчиняются, указывает, по-видимому, и Гельмгольц, когда замечает, что мы часто делаем несознаваемым нами путем выводы, благодаря ассоциациям*(372), а равно Эббинггауз в его интересном курсе психологии*(373). Обстоятельства, замечает Эббинггауз, которые наводят на предположение о том, что существует бессознательная душевная жизнь, могут быть сведены к следующим трем группам. Во-первых, это те случаи, когда внешние раздражения, вызывающие, при обыкновенных условиях, ощущения путем воздействия на наши органы чувств, по каким бы то ни было причинам, не производят заметного, психического эффекта. В этих комбинациях, с точки зрения Эббинггауза, психический эффект имеет место, хотя он и остается несознанным*(374). Вторую группу случаев, вынуждающих прибегать к конструированию бессознательной психической деятельности, образуют, по мнению Эббинггауза, те комбинации, в которых мы наблюдаем, что некоторые действия, имеющие, по общему правилу, сознаваемые нами психические причины, протекают, однако, в жизни без того, чтобы мы могли констатировать наличность причин психического порядка. Изучая, напр., иностранный язык и руководствуясь на первых порах нашей практики грамматическими правилами, мы, по истечении известного времени, постепенно начинаем говорить бегло без того, чтобы справляться в каждом отдельном случае с правилами и нередко забываем о самом их существовании. Наконец, третью группу случаев, которые побуждают к принятию существования бессознательной психической деятельности, образуют, с точки зрения того же психолога, следующие комбинации. Ряды сознательных проявлений нашей душевной жизни могут быть связаны между собой, как причина и следствие. В этой цепи, друг другом обусловленных, феноменов отдельные явления, в роли самостоятельных звеньев, могут выпадать без того, чтобы между, этим путем разрозненными, феноменами образовывалась непосредственная причинная связь. Несмотря на это, разъединенные звенья иногда продолжают, тем не менее, друг за другом следовать и друг друга вызывать. Сюда могут быть отнесены, напр., ассоциации, совершающиеся такими скачками, что соединяющие их промежуточные члены остаются несознаваемыми; сюда же должны быть причислены те заключения, которые мы получаем в результате бессознательной деятельности*(375). Итак, наличность того, что с некоторым правом может быть названо несознаваемыми ощущениями, автоматическими действиями и бессознательными выводами, побуждает для своего объяснения, по мнению Эббинггауза, прибегать к созданию предположения о существовании в нас бессознательной психической деятельности. Но что же представляет собой эта последняя? На вопрос такого рода Эббинггауз дает следующий ответ. Наши сознательныя представления психолог этот представляет себе, как сопровождающиеся и реализующиеся при помощи нервных процессов. Но следует ли допускать то же относительно процессов несознаваемых? Для Эббинггауза это представляется вопросом, на который нельзя ответить, опираясь на одни только аналогии. Представления сознаваемые далеко не то же, что представления "бессознательные". Вместе с тем, нет никакого достаточного повода для принятия того, что и соответствующие им нервные процессы, в главных чертах, должны оставаться теми же и различаются между собой только степенью интенсивности. Эббинггауз соглашается, правда, с тем, что в результате сознательных процессов могут оставаться известные возбуждения, вызванные функционированием известных органов,-возбуждения, которые могут изменять те результаты, к которым приводят позже присоединяющиеся раздражения. Но эти остающиеся возбуждения, Nachwirkungen, как их называет Эббинггауз, не являются ослабленными формами, имевших место, процессов. Канат, замечает этот психолог, после того, как им был увязан ящик, становится более гибким и эластичным, чем новый. Это объясняется тем, что употребление его в дело оставляет на нем известные изменения. Но странно было бы видеть эти изменения в том, что канат сохраняется в этих случаях в состоянии, в котором он был во время увязки, но только в ослабленной форме. Гораздо естественнее предположить, что в строении каната наступают известные изменения, которые ничего общего не имеют с теми узлами, в которые был окручен канат в своем прежнем состоянии. Узлы, бывшие на канате, сделали его только более гибким и способным поддаваться завязыванию новых узлов, но в то же время канат остается пригодным и для других целей. То же самое приблизительно, думает Эббинггауз, должно иметь место и на случай, когда остаются следы нервных процессов в результате сознательной деятельности. Следы эти сводятся к изменению структуры функционирующих частей, но далеко не заключаются в ослаблении интенсивности сознательных процессов. При таких обстоятельствах, однако, то, что наступает после исчезновения и до появления сознательных представлений, в форме некоторых, несознаваемых нами, модификаций нашей нервной системы, не может иметь ни малейшего сходства с сознательными представлениями*(376). Соображения этого рода приводят Эббинггауза к мысли, что в нервной субстанции гнездится нечто, представляющееся нашему созерцанию в форме нервных волокон и ганглий, но на самом деле являющееся духовным бытием. Если мы, под влиянием исследования материальной природы нервных процессов, говорим о следах, предрасположениях и проч., то не должно забывать, что, исходя из того, что психическое является феноменом, сопровождающим физическое, можно дойти и до допущения существования психического предрасположения, в котором и заключается, может статься, то бессознательное, которое мы ищем. Хотя несомненно, продолжает Эббинггауз, бессознательные представления не сходны с нашими сознательными представлениями, тем не менее, нельзя в них игнорировать ни в каком случае элемента психического*(377). Самое признание же существования бессознательного, как элемента психического, не представит особых затруднений на тот конец, если его конструировать, как нечто такое, что является необходимым для установления причинной связи между отдельными психическими феноменами*(378). Конструируя таким образом бессознательное в качестве психического, если и приходится говорить о бессознательных ощущениях, представлениях, воле и проч., то только в том смысле, что соответствующее этим терминам бессознательное психическое содержание, с переходом в сознательную форму, составит то, что называют ощущениями, представлениями и проч. В пределах бессознательного психического содержания нашей жизни Эббинггауз различает две категории бессознательных "представлений". Первая из них обнимает то психическое содержание, которое хотя и не сознательно, но по первому поводу может перейти в сознательную форму. Эббинггауз называет это содержание нашей душевной жизни будущими представлениями-Vorstellungen in Bereitschaft. С другой стороны, бессознательное психическое содержание, о котором не может быть сказано того же, Эббинггауз называет именем представлений в состоянии неготовности-Yorstellungen ausser Bereitschaft*(379). И в попытке Эббинггауза, несмотря на всю точность анализа этого психолога и осторожность его выводов, мы имеем все-таки дело с далеко необоснованной во всех своих частях гипотезой. Не говоря уже о том, что Эббинггауз постулирует наличность сил, которые не поддаются проверке, что он говорит даже о духовном бытии, которое разлито по отдельным частям нашей нервной системы, ученый этот допускает, с нашей точки зрения, и ряд пряма маловероятных предположений. И на самом деле, если на основании наблюдений над таким объектом, который относительно хорошо поддается экспериментированию, как наш нервный аппарат, Эббинггауз затрудняется высказать что-нибудь определенное относительно тех процессов, которые лежат в основании деятельности сознательной и бессознательной, по тому, между прочим, основанию, что для этого отсутствуют положительные данные, то не аргумент ли а maiori ad minorem, мы можем выставить против теории Эббинггауза, конструирующей и сознательное, и бессознательное, как феномены психические. Где, спрашивается, тот критерий, где те наблюдения, на основании которых Эббинггауз кладет в основание своей доктрины квалификация, как психического, и области бессознательного, на ряду с сферой сознательного. Мы закончили обзор главных попыток конструирования бессознательного в современной психологической литературе. Мы не останавливались на критике деталей отдельных построений, так как это увело бы нас слишком далеко в сторону. С другой стороны, детали эти, столь разнообразные в отдельных теориях, и несущественны для нас потому, что мы не предполагаем их утилизировать для наших выводов. Мы старались не игнорировать каких-нибудь типичных построений по, интересующему нас в данный момент, вопросу только в тех видах, чтобы показать, что, несмотря на разнообразие исходных точек зрения и приемов исследования, через труды всех работавших по вопросу о том, в каких формах сказывается в человеке опыт психически пережитого, проходит красной нитью признание того, что психические феномены, испытанные нами, остаются в нас, в какой форме безразлично, но в качестве постоянных элементов, определяющих нашу дальнейшую сознательную психическую жизнь, включая сюда и образ нашего поведения. Переходим, наконец, к нашим личным выводам по вопросу о латентном материале, определяющем проявления нашей душевной деятельности. 4 Из предыдущего очерка нашего, посвященного обзору доктрины по вопросу о том, обусловливается ли сознательный душевный мир человека такими постоянными, накопляемыми благодаря психически переживаемому нами, элементами, которые хотя непосредственно и не сознаются нами, но способны, тем не менее, давать о себе знать косвенно, мы имеем, кажется, полное право сделать следующие выводы. Ни одно из лиц, трактовавших, занимающий нас в данный момент, вопрос, не игнорирует реальности некоторого рода процессов, при помощи которых в человеке сохраняются следы раз сознательно воспринятого и, вообще, психически пережитого. Мало того. Все исследователи, учения которых мы излагали, принимают, что в человеке, в результате сознательных опытов, остаются некоторые условия, которые, по присоединении к ним новых условий, не сходных в полной мере с теми, которые вызвали первичный сознательный феномен, способны вызывать состояния близкие, а иногда и совершенно тожественные с теми, которые уже раз были пережиты нами. Остающиеся в результате психически пережитого, условия не только реальны в том смысле, что принимают участие в складывании дальнейших проявлений психической жизни и, следовательно, подготовляют, в некотором смысле, дальнейшие наши сознательные феномены, но представляют элемент, действующий с известным постоянством и необходимостью, при наличности известных, строго определенных условий. Только при допущении существования следов прошедших опытов становится возможным объяснять тот прогресс, который возможен в нашей душевной жизни, а в частности и феномены мышления, акты припоминания, воображения, раздвоения личности и проч. Этот материал, лежащий в основании нашей сознательной душевной жизни, носит, в общем, потенциальный характер, причем степень стремления его и способности к новой актуализации или переходу в сознательную форму разнообразна у различных личностей. Вот и все те общие черты, которые, кажется нам, могут быть отмечены у большинства психологов, как бы разнообразны ни были их приемы исследования, те выводы, ?к которым они приходят, и проч. Не даром Джон Ст. Милль в той части своего трактата о логике, которая посвящена закономерности явлений душевной жизни, не нашел лучшего доказательства существования, уже открытых, законов душевной деятельности, как указание, с первых же слов, на следующее обстоятельство: "если какое-нибудь состояние сознания раз было возбуждено в нас, все равно, какою бы ни было причиною,-то низшая степень того же состояния сознания может быть воспроизведена в нас в отсутствии всякой причины, возбудившей его в первый раз"...*(380). Мы надеемся, однако, помимо всего этого, что наш обзор доктрин по вопросу о латентном материале нашей сознательной деятельности вполне способен убедить и в следующем. Тотчас же вслед за безусловным признанием необходимости существования сферы латентного материала для объяснения проявлений нашей психической жизни начинаются, поистине бесконечные и непримиримые, контроверзы по вопросу о том, какова природа этого материала. Является ли он, во-первых, материалом психическим или чисто физиологическим, выступает ли он в форме материальных следов или только под видом предрасположения и проч. Одни, как мы видели, твердо стоят на том, что наши впечатления в тот период времени, который проходит между их восприятием или оригинальным существованием и воспроизведением в форме идеи, абсолютно не существуют в духе. Сторонники этих взглядов ссылаются на то, что все, что говорится о сохранении впечатлений, в качестве феноменов психических, есть не что иное, как, более или менее, удобные метафоры, означающие, что, испытанные нами, впечатления могут быть, вновь пережиты нами на тот конец, когда для этого возникнут благоприятные условия. Другие, в свою очередь, полагают, что латентный материал не утрачивает характера психического. Все эти споры, как и прения о том, имеем ли мы дело со следами в собственном смысле, или предрасположениями и проч., не могут быть решены окончательно при современном состоянии знаний по причинам, о которых мы уже говорили, останавливаясь на характеристике психологии, как науки. Еще менее допускают окончательное решение и еще менее исчерпывают вопрос те догадки, которые выставляются в наши дни относительно локализации в определенных центрах нашей нервной системы следов, способностей и предрасположений, делающих возможным вновь переживать, при известных благоприятных условиях, некоторые сознательные состояния. При этих обстоятельствах нам ничего не остается, в свою, очередь, как формулировать по вопросу о природе бессознательного несколько положений, которые, хотя и не могут быть доказаны безусловно, носят, тем не менее, характер гипотезы, не противоречащей тому, что мы знаем относительно феноменов, о которых у нас идет речь. Начнем с того положения, что далеко не все представления, которые составляют наше душевное богатство и не выходят из нашего, так сказать, умственного кругозора, сознаются нами вполне в каждую данную минуту нашего бытия. Будучи накоплены нами путем сознательных опытов, известные представления, закрепляясь в нас, способны, независимо от нашего сознания, поддаваться некоторому ассимиляционному взаимному воздействию. Это обстоятельство дает повод предполагать существование в нас такой бессознательной деятельности, которая устраняет и изглаживает иногда, как свидетельствует опыт, трудности, не поддающиеся даже самой напряженной сознательной работы. Но не только, обусловленная сознательной, бессознательная работа нашего организма, дает сознаваемые результаты; и в сознательную работу могут входить бессознательные промежуточные члены. Все наше воспитание, в лучшем значении этого слова, должно быть направлено на то, чтобы образ действий наш находился в соответствии с известными принципами без того, чтобы эти последние, в каждом отдельном случае, in concreto отчетливо и непосредственно сознавались нами. Огромной ролью бессознательных или вернее, ставших, бессознательными, приспособлений, объясняются вообще и наши привычки, наш характер и проч. Необходимость допущения бессознательного или несознаваемого в качестве элемента, под влиянием которого складывается наша дальнейшая сознательная жизнь, вызывается, помимо всего, и тем фактом, что нами могут восприниматься некоторые, отчасти незамечаемые при самом процессе восприятия, впечатления, которые сказываются только впоследствии и иногда вызывают непосредственно только некоторые весьма неопределенные чувствования. Впоследствии, эти, неотчетливо воспринятые, впечатления становятся достоянием нашего "я" и способны проявляться в качестве элементов нашей личности. Мы не считаем, впрочем, возможным настаивать на полной бессознательности восприятия этого рода впечатлений. Среди элементов, которые входят в состав нашей личности и потенциально могут стать фактором, обусловливающим те или другие сознательные проявления наши, необходимо, с нашей точки зрения, различать два разряда. Часть несознаваемого нами лежит ниже порога сознания и, притом, никогда самостоятельно не переходит его, хотя и относится к элементам нашей личности в том смысле, что может оказывать некоторое влияние на сознательную жизнь личности. Такова, весьма вероятно, судьба того, что подходит под понятие сознательно невоспринятых впечатлений, если только такие феномены в чистом виде возможны. Эта группа элементов менее важна для психической жизни нашей, чем вторая группа, в свою очередь, непосредственно несознаваемого нами, материала. Но и эта последняя категория, хотя и проявляется косвенно в составе нашего самосознания, не сознается, тем не менее, нами в каждый данный момент. Мы уже видели, что, при современном состоянии психологических знаний, не может быть решен окончательно вопрос о той форме, в которую отливается несознаваемая нами деятельность, оказывающая влияние на сознательные проявления нашей душевной жизни. Решение этого вопроса является, однако, для наших целей делом второстепенным. Для нас, как мы неоднократно повторяли, важен только самый факт существования какой-то несознаваемой, так сказать, массы, влияющей на природу сознательных проявлений и, при том, строго определенным образом, в зависимости от своего содержания. Отлагаясь в нас, этот опыт минувшей сознательной жизни становится частью неотделимой от нас самих. Он входит в нашу природу и придает нашему поведению известную устойчивость, известные черты, которые позволяют предугадывать с значительной точностью, как поступит, то или другое, лицо при известных обстоятельствах. В случаях такого предугадывания будущего на основании прошедшего, мы имеем частный случай проявлений того всеобщего закона, что каждая вещь действует соответственно своей природе и что из этого всеобщего правила не представляет исключения и личность. То обстоятельство, что психологи не сговорились насчет того, какова ближайшая природа латентного материала, входящего в состав понятия личности, находит свое объяснение отчасти в тех разных точках зрения, с которых отдельные психологи изучают душевные явления. Те исследователи, которые исходят, напр., из материалистического понимания явлений душевной жизни, будут видеть, сущность бессознательной деятельности в изменении под влиянием психических опытов материи. Спиритуалисты, в свою очередь, станут усматривать сущность несознаваемого богатства душевной жизни в невещественных изменениях. Сторонник теории взаимодействия психического и физического будет вынужден представлять себе латентный материал сознания в форме материальных процессов, находящихся в точном соответствии с природой, обусловливаемых ими, психических сознательных явлений. И материалист, и сторонник взаимодействия психического и физического будут настаивать, таким образом, и настаивать с некоторым правом на том, что мозговые клетки и сеть наших нервов модифицируется под влиянием известных впечатлений. С их точки зрения, необходимо должно быть признано, что в результате психических опытов в нашем организме наступают какие-то пертурбации, которые не исчезают вместе с тем, как то или другое явление перестает сознаваться нами. Материалист, а рядом с ним и сторонник взаимодействия психического и физического, будут представлять себе, поэтому, опыт минувшего в качестве отпечатков или функциональных перемен, способных, при некоторых благоприятных условиях, принимать форму или только косвенно участвовать в сформировании сознательных явлений. Отлагаясь в мозговых или других нервных клетках, отпечатки или известные функциональные предрасположения, получающиеся в результате психических опытов, обнаруживают склонность соединяться друг с другом в самые разнообразные комбинации и проявлять свое господство в зависимости от их резкости или интенсивности. С точки зрения гипотезы материализма, а равно и взаимодействия психического и физического, представляется значительная степень вероятности, что именно прибавлением каких-то чисто материальных условий в первом случае непосредственно, а во втором случае посредственно, вызывается оживание, актуализация отпечатков или функциональных предрасположений. Точка зрения взаимодействия психического и физического постулирует, при этом, что повторение опытов, обусловивших существование отпечатков или функциональных предрасположений, содействует их более прочному укоренению. Самый акт восприятия, как такового, с точки зрения той же доктрины взаимодействия, совершенно немыслим без гипотетического допущения стигматизации нашей нервной системы и мозга. Следы этого рода и делают возможными явления ассоциации в том смысле, что количество и характер наших ассоциаций находятся в непосредственной зависимости от тех следов нервных процессов, которые имеются в наших мозговых полушариях и, вообще, в нервном аппарате, как целом. Если бы наш мозг не обладал ими, вообще и наша нервная система не была бы способна видоизменяться под влиянием известных опытов, то психическая деятельность наша сводилась бы, конечно, исключительно к хаотическому созерцанию, но ни к мышлению, ни к актам припоминания и проч. Повторяем еще раз. Конструирование латентного материала, как феномена физического или психического, для нас безразлична. Важен, с нашей точки зрения, только тот факт, что известные психические опыты в жизни индивида не проходя для него бесследно и давая возможность новым процессам протекать на почве прежних, приводят к тому, что из суммы, так сказать, материала латентного и сознательного складывается известное устойчивое понятие "я", понятие определенной личности. В качестве определенного комплекса, этот агрегат латентного и актуального начинает функционировать, в силу своих свойств, известным образом. В существовании такого стройного комплекса в форме личности не может сомневаться современная психология, а вместе с тем она,-независимо от того, сводят ли, характеризующие личность, особенности к сохранению в нашей душе опытов прошлого в собственном смысле, или только к функциональному сохранению личностью тождества,-дает возможность рассматривать эту последнюю, как целое, в котором далеко не все элементы переменны. Но мало того. Как ни смотреть на личность, рассматривать ли ее, как агломерат чисто физический или психический, видеть ли в ней, как думают некоторые, целое, наполовину психическое*(381) и наполовину физическое, все это не изменяет сущности дела. Несомненно только, что, в зависимости от того, как в состав личности входит известный латентный материал, материал этот, при известных условиях, не может оставаться пассивным и выступает с необходимостью в качестве фактора, влияние которого отчетливо отражается на сознательных проявлениях и, при том, отражается в самых разнообразных формах в зависимости от степени его интенсивности и непрепятствования его проявлениям со стороны каких-нибудь других влияний. Постараемся теперь, в заключение, иллюстрировать наше последнее положение примером. Представим себе, что лицо, подвергавшееся по обязанностям своей службы, напр., в качестве рулевого на плоте, известным впечатлениям касательно изменения направления этого орудия передвижения в зависимости от изменения направления силы, с которой распределяет свою энергию рулевой по управлению рулевым бревном. С точки зрения психологической, такой рулевой и в те моменты, когда он далек от исполнения своих прямых обязанностей, располагает латентным, как мы выражаемся, материалом, по вопросу о возможном направлении плота в зависимости от поворотов рулевого бревна. Представим себе теперь, далее, что рулевой в нашем примере, увлекшись во время переправы через реку мыслью о предстоящем ему вечернем отдыхе, перестает руководствоваться своим опытом и не работает рулем в том направлении, в каком это представляется необходимым. Если мы в этом примере имеем на стороне рулевого известную опытность, которой он, однако, не пользуется, то мы ни в каком случае, однако, не должны принимать, что латентный материал, сложившийся под влиянием минувших опытов, остается в нем уже без всякого действия. Если под влиянием этого латентного материала не возникает в уме рулевого тех представлений, которые должны были бы возникнуть и проявиться в определенных действиях, то мы не можем, тем не менее, отрицать, что у рулевого отсутствует вообще знание того, что известный поворот руки приводит к тому, а не другому эффекту. Если рулевой не пользуется указаниями этого опыта, то только потому, что под влиянием каких-нибудь достаточных причин латентный материал его не участвует в качестве фактора в его сознательной деятельности в такой мере, чтобы руководить поведением рулевого в данном конкретном случае. То же обстоятельство, что у рулевого во время неправильного поворота руля не пропадает знание о том, что теоретически, вообще при таких-то и таких-то обстоятельствах, нужно действовать именно таким, а не другим образом, вряд ли подлежит сомнению. Другими словами, у рулевого не исчезает сознание того, как необходимо править при известных условиях in abstracto, но живость и интенсивность действия латентного материала не проявляется в той форме, чтобы он сознавал, как необходимо, при данных обстоятельствах, действовать in concreto. В этом последнем случае, имея дело с процессом мышления, мы не наблюдаем, чтобы рулевой сопоставлял, во всей их непосредственности и яркости, те опыты минувшего, которые имеются в его прошлом, а следовательно, можем констатировать, что у него имеет место недостаточно интенсивное оживание прошедшего, которое, со стороны внешней, проявляется в сознании рулевым неправильности его образа действия in abstracto и несознаванием этого in concreto. Сознавание in abstracto и in concreto являются таким образом, в частности, двумя различными степенями интенсивности в сфере представления себе одних и тех же реальных отношений, двумя формами оживания латентного материала душевной жизни, которые конечно, не исчерпывают всех комбинаций и оттенков, но которые, представляют, так или иначе, две типичных категории, которые могут иметь, как мы уже отчасти видели во введении и увидим еще впоследствии, большое относительно значение для дела уголовного вменения. Покончив с вопросом о латентном материале нашего сознания, мы переходим в следующей главе к другой, существенно важной для нас психологической проблеме, к вопросу о воле.
<< | >>
Источник: Фельдштейн Г.С.. Психологические основы и юридическая конструкция форм виновности в уголовном праве. 1903 {original}

Еще по теме Глава вторая. Учение о бессознательной психической деятельности в новейшей психологии:

  1. Глава третья. Учение о воле в новейшей психологии
  2. Динамика психической деятельности и «логика» бессознательного конфликта
  3. § 2. Взаимосвязь трех уровней психической деятельности человека: бессознательного, подсознательного и сознательного. Текущая организация сознания — внимание
  4. Глава вторая Православное учение об ангелах
  5. Глава 2. Психология коммуникативной деятельности следователя. Психология обвиняемого, подозреваемого, потерпевшего и свидетелей
  6. 5. Некоторые общие вопросы деятельности практического психолога Проблема оценки эффективности деятельности практического психолога
  7. 1.2. Бессознательное как психоаналитический способ объяснения и психическая реальность представителей психоаналитической (суб) культуры
  8. 5.5. Учение о психическом и общественном отборе
  9. § 6. Учение об искусстве 6.1. Учение о художественной деятельности (о «гении»)
  10. 1. «Аналитическая психология» К. Юнга «Архетипы» бессознательного, «комплексы», структурные уровни психики
  11. Глава 13 Психология коммуникативной деятельности следователя
  12. Категории психологии и их связь с разными сторонами психического развития
  13. Глава 1. Психология следователя и следственно-поисковой деятельности
- Авторское право - Адвокатура России - Адвокатура Украины - Административное право России и зарубежных стран - Административное право Украины - Административный процесс - Арбитражный процесс - Бюджетная система - Вексельное право - Гражданский процесс - Гражданское право - Гражданское право России - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Исполнительное производство - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Лесное право - Международное право (шпаргалки) - Международное публичное право - Международное частное право - Нотариат - Оперативно-розыскная деятельность - Правовая охрана животного мира (контрольные) - Правоведение - Правоохранительные органы - Предпринимательское право - Прокурорский надзор в России - Прокурорский надзор в Украине - Семейное право - Судебная бухгалтерия Украины - Судебная психиатрия - Судебная экспертиза - Теория государства и права - Транспортное право - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право России - Уголовное право Украины - Уголовный процесс - Финансовое право - Хозяйственное право Украины - Экологическое право (курсовые) - Экологическое право (лекции) - Экономические преступления - Юридические лица -