<<
>>

Приверженность и одиночество

Однако исходный дуализм Бенда не столь убедителен. Формулируя его, писателю сразу же приходится уточнять, что он имеет в виду. Уже начиная с 1920-х гг., когда он написал книгу "Предательство...", а не только со времени, когда он вступил в борьбу с фашизмом, аргументы Бенда подвергаются сложному процессу внутренней переработки.

Это происходит по двум причинам: во-первых.

многие из его "величайших героев" ни в коей мере не были столь независимы и бескорыстны, как того, казалось бы, требовало его, учение; а во-вторых, потому, что он сам, старый дрейфусар, отнюдь не был склонен оставлять мир в распоряжении своих врагов. Книгу "Предательство..." можно читать как палимпсест 52, где образ отстраненного интеллектуала затемняет, но полностью никогда не закрывает другой образ — интеллектуала, непосредственно вовлечен-; ного в борьбу (engaged). Бенда сам ощущает неадекватность свои* теоретических посылок и все время к ним возвращается, никогда^ однако, не ставя эти образы в центр исследования. Он одновременно и привержен своему дуализму, и не может жить в его рамках.

Трудности Бенда прекрасно иллюстрируются его ссылками на теорию справедливой войны. Он был большим поклонником католических схоластов и потому полагал, что их социальная позиция (оп~' ределенная прямым противостоянием между церковью и светское властью, а также между монастырем, университетом и той же церковью) способствует отстраненности критики, примером чего, соб-у; ственно, их доктрины и являются. Романтическое восхищение вой- ной казалось ему одним из ключевых признаков интеллектуального предательства — как оно и есть на самом деле, — и он с большим одобрением цитировал документы Католической церкви, осуждающие военную агрессию. Он пришел в ярость, узнав о вторжении Гер-’ мании в нейтральную Бельгию в 1914 г., и потому активно поддер-, живал военные действия Франции, не в силу национального чувства, но (и на этом он настаивал) в силу осознания того, что дейт ствия его нации "совпадают...

с действиями во имя абстрактной справедливости" 53. Однако теория справедливой войны не только определяет причину этих действий. Она также демонстрирует, как интеллектуал может способствовать успешному ее ведению, как он может формировать поведение людей в "реальном" мире, как он мо-j жет воздействовать на него, замещая мораль кесаря чем-то другимІ Бенда, следовательно, приглушает дуалистический пафос своей позиции и, похоже, приходит к выводу, что существует вполне легитимный путь "воплощения моральных принципов" в реальности* Одновременно он пытается восстановить свой дуализм, утверждая^ что интеллектуалам нечего сказать относительно собственно веде? ния справедливой войны. Их предписания касаются больше jus at bellum 54, но не более конкретных проблем jus in bello 55. Если уж война началась, то реализм торжествует и кесарь начинает делать все, что считает необходимым. Бенда пишет, что использование отравляющих газов — вопрос технический. Моральные суждения здесь неприменимы 56. Однако схоласты думали иначе, постоянно включая "справедливые средства" в свой список критериев справедливой войны. Подозреваю, что, если бы одни только немцы использовали химическое оружие, Бенда был бы более свободен в обсуждении "справедливых" и "несправедливых" средств ведения войны. А поскольку так действовали и французы, и немцы, он не стал играть роль стоящего "над схваткой" интеллектуала. Хотя, пожалуй, эта позиция Бенда отражает только человеческие слабости, тогда как неполноту теории справедливой войны важно признать именно в качестве отражения слабости аргументации.

Какова наибольшая степень риска интеллектуальной деятельности в реальном мире? "Когда интеллектуал спускается на рыночную площадь, я могу только признать, что он не справляется со своими функциями, [если] он поступает так... дабы помочь земным страстям сохранить главенствующее положение". Это больше похоже на выдачу лицензии хорошим интеллектуалам в противовес плохим. Мы все можем составить списки и тех, и других.

Так, Бенда пишет:

Когда Жерсон взошел на кафедру Нотр-Дама, чтобы разоблачить убийц Людовика Орлеанского; когда Спиноза... пришел и написал слова Ultimi barbarorum 57 на воротах тех, кто убил де Виттов; когда Вольтер бился за семью Кала; когда Золя и Дюкло выступили на известном процессе [дело Дрейфуса]; все эти интеллектуальные работники выполняли свои функции в самой полной мере и самым благородным образом58.

Но если рассмотреть внимательнее хотя бы один из этих примеров, то мы увидим, что целью Вольтера было не только свидетельствовать в суде во имя справедливости: он действительно хотел защитить Кала и поддержать его семью, и вряд ли на основании доводов Вольтера можно сделать тот вывод относительно истинного интеллектуала, который сделал Бенда в своей книге: "Величие его учения состоит в отсутствии практической ценности"59. Нельзя сказать и того, что утверждения Вольтера имели практическую ценность только для семьи Кала. Он бы наверняка заявил, что для Франции в целом было бы лучше, если бы гугеноты получили полную свободу вероисповедания. И в самом деле, Бенда сам одобряет Спинозу за его вывод о том, что государства, уважающие права своих, граждан, имеют больше шансов сохраниться, нежели государства,] их нарушающие 60. Однако затем он добавляет, что интеллектуа- \ лы, требующие признания за их утверждения, обладающие прак-1 тической значимостью, заведомо обречены на поражение "по той] простой причине, что невозможно проповедовать духовное и все-i общее, не подрывая устоев" реального мира, а это то самое, что! могли бы противопоставить доводам Спинозы и Вольтера их оппоненты и что на самом деле противопоставляли дрейфусарам их] противники.

Т. С. Элиот писал о Бенда, что у того был "романтический взгляд на отстраненность критика" 61. Конечно, образ героического интеллектуала, который говорит правду и пьет цикуту, был чрезвычайно! привлекателен для Бенда. И тем не менее достаточно очевидно, чтс он предпочитал победу поражению, а торжество справедливости мученичеству его защитников. В книге "Предательство..." есть пре-| красное место, где Бенда осуждает интеллектуалов, уравнивающих справедливость с поражением, создающих "культ неудачи". Ими дви4 жет, полагает он, "мысль, что поборник справедливости непременно должен быть слабым и страдающим, что он должен быть жертвой| Если же он становится сильным и обретает средства для того, чтобь привлечь справедливость на свою сторону, он теряет свою причаст ность и справедливость в глазах этих интеллектуалов". ВОЗМОЖНА они не желают солидаризироваться с силой, опасаясь, что их сочт коррумпированными. Точно так же, продолжает Бенда, некоторый интеллектуалы настаивают на том, что в любом международном кои фликте их родная страна — всегда среди неправых, чтобы о них н| думали, что они поддались националистическим чувствам. Таким об разом, "неистовство непредвзятости, как и любое другое неистовстве ведет к несправедливости"62.

Культ неудачи и неистовство беспристрастности не следует понимать как характеристики la trahison des clercs 63. Эти чувства не возникали в среде интеллектуалов-националистов, которых Бенда так ненавидел. Это, можно сказать, типичные пороки социальных критиков, принадлежащих к левому крылу, истинных интеллектуалов, "служителей справедливости". Я не отрицаю, что среди левых было достаточно много тех, кто поддался националистическому эгоизму или склонился перед идолами государства. Я только хочу сказать, что попытки не обращать внимания на эти формы предательства приводят к "романтическому взгляду на отстраненность критика", а затем — к представлению о самом себе как о герое отстраненности, которое Элиот усмотрел в сочинениях самого Бенда. И в самом деле, можно невероятно возгордиться своей отстраненностью и одиночеством: “Le vrai intellectuel, — пишет Бенда, — est ип solitaire" 3031. Некоторые интеллектуалы упиваются подобным одиночеством и ищут любой возможности отделить себя от своих ближних, со страстной горячностью отрицая свое с ними родство. Бенда старается бороться с этим видом романтизма, не всегда успешно, находя при этом прибежище в "холодности ума" и "интеллектуальной дисциплинированности". В этом случае он верен строгости классицизма, который, по-видимому, является его самым глубоким пристрастием. Тем не менее, читая эти строки, ощущаешь необходимость такого описания интеллектуальной жизни, которое бы больше отвечало принципам здравого смысла и вместе с тем более глубокого, чем предлагает в своей книге Бенда.

Но прежде чем попытаться дать такое описание, я хотел бы кратко рассмотреть более конкретную попытку самообъяснения, сделанную в следующем за "Предательством..." произведении Бенда. В маленькой книге размышлений — "Exercice d'un enterre vif 64, которую он написал во время Второй мировой войны, скрываясь от нацистов, Бенда рассматривает свое еврейское происхождение как возможный ключ к его пониманию роли интеллектуалов. Роль еврейских интеллектуалов в современном мире, считает он, близка роли средневековых католических клерков 65. Они — универсально мыслящие люди, не обремененные партикуляристскими привязанностями: "Связанные с нациями, в среде которых они живут, по большей части интеллектуальными, нежели кровными узами, они избегают националистических предрассудков и относятся к некоторым проблемам с такой степенью свободы, которая доступна лишь наиболее эмансипированным неев- реям" 66. В этой мысли, разумеется, мало оригинального, но Бенда пришел к ней только под влиянием нацистского антисемитизма. Если сделать еще один шаг в этом направлении, то можно предположить, что его собственное особое видение отстраненности критика коренится не только в том, что, будучи евреем, он оторван от других наций, но и в том, что, будучи евреем, Бенда оказался оторванным от других евреев. Поскольку Бенда никогда не идентифицировал себя с еврейским сообществом Франции, то в этом плане он действительно был ип solitaire 67. А в отношении своей собственной "расы", как он ее называл, Бенда, по всей видимости, был готов принять культ неудачи, полагая, что еврейское происхождение содействует достижению справедливости, только когда евреи бездомны и гонимы. Сионизм — это первая разновидность национализма, которую осуждает Бенда, словно бы получив лицензию на широкомасштабную атаку на интеллектуальное предательство 68.

Однако же одним из величайших героев Бенда был идейный сионист. Случай с Альбертом Эйнштейном весьма поучителен, поскольку этот ученый почти по всем параметрам подходит под образец истинного интеллектуала. Практически про него пишет Бенда в книге "Предательство...": "Он не испытывал никаких страстей, кроме страсти к размышлению" 69. "Политика преходяща, — по слухам, сказал как-то Эйнштейн, — а уравнение вечно". Бенда непременно процитировал бы эту фразу, знай он ее. У него были все основания восхищаться Эйнштейном, поскольку они оба разделяли неприязнь к любому виду коллективного эгоизма и глубокую веру в вечные и неизменные ценности. То, что писал Исайя Берлин об убеждениях Эйнштейна, также пришлось бы Бенда по душе:

Он не был ни субъективистом, ни скептиком... Моральные и эстетические

ценности, правила, стандарты, принципы не могут быть выведены из естес- твенных наук... но они также не порождаются и не обусловливаются для Эйнштейна классовыми, культурными, или расовыми различиями. Не менее, чем законы природы... они универсальны, истинны для всех людей во все времена, открыты с помощью морального и эстетического озарения, свойственного всем людям во все времена и воплотившегося в основных принципах (но не мифологии) величайших мировых религий70.

Подобно Бенда, Эйнштейн полагал, что евреи в силу своей истории вынуждены были воплотить основополагающие принципы интеллектуальной жизни: "Знание ради самого знания, почти фанатическая любовь к справедливости, желание личной независимости". Но Эйнштейн предпочел не только единение с идеалами, но и с людьми, которые исповедовали эти идеалы. Ведь идеалы сами по себе безжизненны; в самом деле, они приводят к "моральной нестабильности" столь же часто, как и к героизму. "Человек может процветать, — писал Эйнштейн, — только утратив себя, растворившись в сообществе" 71. Возможно, это сказано слишком сильно. Цель, которую Эйнштейн поставил себе в жизни, — это не столько утрата себя, сколько создание "духовного равновесия", что, полагал он, возможно только через приобщение к жизни нации. Критик, подобный Бенда, мог бы сказать об Эйнштейне, что, хотя он всегда считал себя бездомным (хороший признак), он, тем не менее, поддавался соблазнам социализации. Но в среде сионистов Эйнштейн был диссидентом, индивидуалистом, часто критиковавшим лидеров и проводимую ими политику. Ему нелегко было угодить, хотя "его лояльность движению оставалась неизменной". Человек одновременно и страстный, и отстраненный, он обрел свое духовное равновесие, сбалансировав оба эти качества.

<< | >>
Источник: УОЛЦЕР Майкл. КОМПАНИЯ КРИТИКОВ: Социальная критика и политические пристрастия XX века. Перевод с англ. — М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги. — 360 с.. 1999

Еще по теме Приверженность и одиночество:

  1. Н. Хамитов. ФИЛОСОФИЯ и психология ПОЛА Книга 1 ОДИНОЧЕСТВО ЖЕНСКОЕ И МУЖСКОЕ Книга 2 ЛЮДИ ТОСКИ И ЛЮДИ СКУКИ Тайна одиночества и совместимости мужчины и женщины, 2001
  2. ПРИВЕРЖЕННОСТЬ АНТОНИО ГРАМШИ
  3. Одиночество.
  4. 1.1. Одиночество.
  5. 95. ОДИНОЧЕСТВО
  6. ОДИНОЧЕСТВО КОРОЛЕЙ
  7. Проблема одиночества и «непризнанного гения» в психологии
  8. МЕТОДИКА ДИАГНОСТИКИ УРОВНЯ СУБЪЕКТИВНОГО ОЩУЩЕНИЯ ОДИНОЧЕСТВА Д. РАССЕЛА И М. ФЕРГЮСОНА
  9. § 6. Истина дружной жизни
  10. Артур Шопенгауэр
  11. Высшее объяснение эволюции