<<
>>

Женщины и деятельная жизнь

Феминистский критик, обратившись впервые к «Vita Activa», вероятнее всего, сделает вывод, что этот magnum opus, принадлежащий перу Арендт, со ссылками на общеродовые мужские термины, с его пиететом перед западным каноном политической мысли и отсутствием упоминания женщин, — просто очередной вклад в огромнейший список политических работ, написанных в рамках этой традиции.

В многостраничном обсуждении классической концепции труда и изготовления, публичного и приватного Арендт упоминает женщин всего два раза (кроме нескольких сносок), что выглядит для современных феминисток просто непостижимым. Без каких-либо комментариев она замечает, что в сфере гре ческого домашнего хозяйства перед мужчинами и женщинами стояли разные задачи, и признает, очень коротко, что женщины и рабы «принадлежали к одной категории и были не видны», потому что их жизнь была посвящена нуждам тела31. В своем научном развитии концептуальной истории труда и создания она выразительно обходит стороной вопрос о разделении труда в семье по половому признаку и вопрос о том, каким образом гендер давал традиционное толкование труда и изготовления и в классической, и в современной мысли. В «Vita Activa» также отсутствует какой-либо обстоятельный анализ систематического исключения женщин из публичной сферы на протяжении всей западной истории. Арендт не только, по-видимому, пользуется абстрактными, неисторическими категориями; она также, вероятнее всего, совершенно не отдает себе отчета в лежащих в их основе и усложняющих их понимание гендерных представлениях.

Тем не менее я очень советую феминистским критикам присмотреться к «Vita Activa», поскольку считаю, что эта работа Арендт, как и многие другие якобы принадлежащие «мужскому течению» политические тексты, не является попросту бесполезной, но служит источником новых идей для феминистской критики. Частично причины этого коренятся в ее масштабе и сложности; как показывают уже упомянутые различные толкования феминистских критиков, «Vita Activa» допускает разнообразнейшие интерпретации. Более того, сама Арендт предлагает несколько многообещающих направлений для феминистского осмысления труда, создания и действия. В этом смысле, хотя в «Vita Activa» никогда не было даже намека на феминистский анализ, материалы для такого анализа всегда грозились вырваться наружу. Что это за материалы и как они могут обогатить феминистскую политическую теорию, несмотря на то что сама Арендт не обращала внимания на женщин и гендер, и будет целью моего последующего исследования. Я хочу доказать, что взгляд с одной из существующих феминистских точек зрения показывает: «Vita Activa» содержит упущения, но и на многое проливает свет.

Хотя Аренда критиковали за то, что она излишне романтизировала сферу публичного и игнорировала жестокость и патриархатность, сопутствующие политике, на самом деле она не была столь невнимательна к коренящимся в истории отношениям, структурирующим те виды деятельности, которые она считает фундаментальными для деятельной жизни32.

Она заявляет, что некоторые члены общества с самого начала изыскивали способы, чтобы облегчить себе тяготы жизни, насильно заставляя других заниматься тяжелым трудом animal laborans. Те, кого постоянно низводили до положения «лишенных мира представителей человеческого рода», сделали возможным, чтобы другие вышли за пределы «тяжелого труда и жизненных треволнений», встав на плечи тех, кого они подчинили33. В современную эпоху это подчинение наиболее очевидно на примере рабочего класса. Деятельность homo faber потеряла свой земной характер и сейчас осуществляется массой рабочих, которые поставлены в ситуацию простого выживания и низведены до положения, ненамного лучшего, чем обслуживание механизированных процессов. (Работа такого рода еще сильнее сближает homo faber с animal laborans.) Арендт также осознает, что свобода «действующего человека» (man of action) — говорящего слова и делающего дела в сфере публичного — возможна благодаря другим, кто работает, создает и производит. Таким образом, действующий человек как гражданин «остается в зависимости от своих сограждан»34. Она не акцентирует внимание на проведении параллелей между социологическим анализом труда, создания и действия и категориями «господин и раб», «элита и масса», «привилегированные и угнетаемые» настолько, насколько это возможно. Однако нельзя сказать, что ее совсем не волнуют такие аспекты человеческого опыта, как принуждение и угнетение, которые позволяют только привилегированным пользоваться преимуществами, предоставляемыми действием в сфере публичного.

Сходным образом нельзя обвинять Арендт в том, что она абсолютно не замечает проявлений патриархатной власти в процессе исторического развития публичной и частной сфер. Хотя она в буквальном смысле переводит эту дискуссию в сноски, в этих напечатанных мелким шрифтом строчках она проясняет нам ряд интуитивных идей, касающихся различных измерений нашей патриархатной истории. Например, она говорит нам, что на протяжении «всего периода западной античности» термины dominus и pater familias являлись синонимами35. Сфера домашнего хозяйства в древности была в буквальном смысле миниатюрной patria — сферой абсолютного, неоспоримого правления отца — женщинами, детьми и слугами. Только в сфере публичного pater familias терял свое положение правителя и становился одним среди равных, одновременно управляющих и управляемых. Только он один мог перемещаться между публичным и приватным и как гражданин среди таких же граждан, и как правитель тех, которые не считались достойными, чтобы быть допущенными в сферу публичного.

В обсуждении в тексте сносок различий, проводимых греками между трудом и созданием (ponos и ergon), Арендт отмечает, что Гесиод считал работу злом, вырвавшимся из ящика Пандоры. Создание, между тем, является даром Эриды, богини целительного соперничества36. Несколько ранее она также сообщает нам, что для Аристотеля «жизнь женщины» называется ponetikos — другими словами, она «проходит в труде, движима необходимостью и посвящена, как это заложено природой, телесным нуждам»37. Согласно этому поэту и философу, наша патриархальная история начинается с того, что мучительный труд (ponon alginoenta) оценивается как «первое из зол, насылаемых на человека», и с того, что женщинам и рабам предписывается неизбежная и бесконечная задача по выполнению этого труда в соответствии с их природой — менее разумной у женщин и совсем неразумной у рабов38. Именно эти задачи занимали и определяли у греков сферу частного и должны были быть скрыты во внутренней части дома (megaron). Здесь Арендт замечает, что греческое слово «megaron» и латинское «atrium» очень близки по смыслу словам «темнота» и «мрак»39. Таким образом, для древних сфера женщин и рабов — это сфера необходимости, мучительного труда и мрака. Частная сфера с ее тяжелым трудом и треволнениями символизирует собой отказ от свободы и равенства и потерю возможности быть услышанными и увиденными другими. Будучи материальной реальностью, она позволяет мужчине Греции совершить побег от этого «первейшего зла» в общественную жизнь.

Арендт подводит нас к мысли о том, что для того, чтобы существовало и имело значение царство свободы и политики, необходимо «другое» — пространство необходимости и приватности, по отношению к которому оно могло бы определять и утверждать само себя40. Феминистские теоретики приводят веские доказательства в пользу того, что эта сфера другого и характеризующие ее человеческие практики в результате оказались осмысленными в понятиях женского и образовали пространство жизни женщины. В «Vita Activa» Арендт предоставляет еще больше доказательств в пользу этого аргумента, но сама не использует это доказательство при теоретическом анализе человеческого существования.

Действительно, несмотря на многочисленные примеры, когда она при анализе публичной и частной сфер и деятельности труда и создания очень близко подходит к зарождающемуся «гендерному прозрению», Арендт так и не доводит до конца разработку этих [гендерных] идей и не включает их в общую теорию человеческой деятельности.

Что поразительно, больше нигде, возможно, Арендт не удается развернуть свое собственное свидетельство о роли гендера, как это было бы возможно при обсуждении природы и условий существования animal laborans. Это самый выразительный пример того, как материалы для феминистского анализа, представленные в «Vita Activa», в конечном итоге самой Арендт так и не были до конца поняты. Давайте еще раз поразмышляем над теми качествами, которые характеризуют жизнь animal laborans, как это видится самой Арендт: существование в рабстве у необходимости и бремя биологической жизни, прямая ответственность за воспроизведение рода, поглощение производством жизни и ее обновлением, сосредоточение на телесном, природе и естественных жизненных процессах. Труд обеспечивает «не просто выживание отдельного человека, но жизнь всего рода», и, наконец, существует простейшее счастье, связанное с процессом труда, предсказуемым повторением жизненного цикла, и просто счастье от того, что ты «являешься живым»41. Вот как об этом пишет Арендт:

«Благословение труда, именуемое ныне "радостью труда", это человеческий способ принять участие в блаженстве чистой жизнедеятельности, разделяемой нами со всеми тварями. И жизнь, растрачиваемая в труде, есть единственный путь, на каком и человек (man) тоже способен пребыть внутри предначертанного круговращения природы... с той же ненарушенной и нерушимой, беспричинной и бесцельной равномерностью, с какой следуют друг за другом день и ночь, жизнь и смерть»42.

Использованное в этом отрывке слово «man» звучит особенно странно, потому что так живо описанный Арендт процесс труда у феминистски настроенного читателя ассоциируется с традиционной женской деятельностью по рождению детей и заботе о доме и семье43. Однако деятельность по «защите мира, сохранению мира и реконструкции мира», которую Арендт включает в категорию «труд», в «Vita Activa* не признается исключительно женской44. Тем не менее несомненно, что «погружение во всеобъемлющий процесс жизне деятельности рода* и отождествление с природой всегда были женской долей; привязанность к биологическим процессам всегда была женской судьбой; столкновение лицом к лицу с «присущей миру тщетностью» жизненного цикла, протекающего в темноте частной сферы, всегда была проблемой женщины. Цикличные, без начала и конца, повторяющиеся изо дня в день процессы домашнего труда — уборка, стирка, починка, приготовление пищи, кормежка, подметание, укачивание, уход — были исторически освященным женским занятием, к тому же считавшимся предназначенным для женщин, и оправдывалось как таковое. Начиная с греков, циклические биологические процессы воспроизведения рода и труда ассоциировались с женщинами и увековечивались во множестве исторических институтов и практик. Действительно, кажется удивительным, что Арендт никогда не включает эту важнейшую характеристику человеческого существования в свой политический анализ. Давайте, тем не менее, предположим, что категория animal laborans получила рассмотрение в «Vita Activa» как социальная конструкция «женского». Что еще мы могли бы из этого извлечь? Сразу проглядывается несколько вероятных уроков.

Во-первых, проясненный гендерным подходом анализ Арендт выявляет, что «неизменные способности» — труд, создание и действие не являются ни сухими аналитическими категориями, ни «общеродовыми» видами человеческой деятельности, а скорее социальными практиками, организованными в соответствии с создаваемыми обществом и глубоко укорененными различиями между полами. Начиная с Аристотеля, к женщинам систематически относились как к animal laborans, как к неспособным и недостойным того, чтобы существовать в «пространстве явления», т.е. в действии. Более того, даже тогда, когда они скрываются под видом homo faber — на рабочем месте «мастерового», — женщинам всегда приходится заниматься рутинной, унизительной работой на линиях сборки, в качестве уборщиц, поваров или конторских служащих. Механизмы узаконенного сексизма предписывали женщинам неоплачиваемую, обесцененную, монотонную работу как в сфере частного, так и во внешнем мире. Даже если номинально они являются homo faber, реально они animal laborans, перемещенные из состояния жизни в состояние принадлежности к миру. Тогда складывается впечатление, что выделяемые Арендт фундаментальные экзистенциальные категории и на практике были проживаемы либо как муж ская, либо как женская идентичности. Категория animal laborans, «производитель», и теоретически структурировалась, и опытно воплощалась, как если бы она являлась естественной для женщин, а категория homo faber, «изготовитель», конструировалась, как если бы это было естественным для мужчин. Осознав факт такого различения между animal laborans и homo faber, мы уже не сможем воспринимать vita activa как нейтральную сцену, на которой появляются мужчины и женщины в роли актеров, занимающихся трудом, изготовлением и действием. Эта виды деятельности с самого начала были «блокированы» в соответствии с полом, и женщин последовательно низводили (и материально, и символически) до низших измерений vita activa, т.е. до жизни или мира труда.

Во-вторых, и это вытекает из изложенного выше, гендерное наполнение анализа Арендт позволяет нам увидеть, что исчезновение публичного мира и потеря свободы были реальностью лишь для очень небольшой части человечества. Так же как «гражданин» — это идентичность, право на которую до недавнего прошлого было предоставлено лишь (некоторым) мужчинам, так и «утерянное сокровище» политической свободы, как его называет Арендт, на самом деле исторически принадлежало лишь (некоторым) мужчинам. Читатель с феминистским мировоззрением, разделяющий сожаление Арендт по поводу исчезновения свободы в современном мире, осознает также, что это сокровище никогда женщинами не терялось45. Самой свободной стороной человеческого опыта, по мнению Арендт, является коллективное решение проблем, стоящих перед человеческим сообществом, посредством высказывания своего мнения и совместного обсуждения в пространстве публичного, — но это не является главной стороной женского опыта. Поэтому человеческое существование следует оценивать не только с позиции, что им было утеряно, но и что им было сделано — как систематически заставляли подчиняться часть человеческой расы, отказав ей, по словам Арендт, в наиболее значимом опыте человеческой свободы.

Наконец, гендерное наполнение анализа Арендт вместе с признанием исключения женщин из сферы публичности усиливает наши представления о взаимоотношениях между публичным и частным и о самой свободе. Даже если бы мы восстановили то пространство публичного, которое так живо представляет Арендт, ни одно общество не могло бы считать себя свободным до тех пор, пока женщинам было бы отказано в доступе в это пространство или предопределено находиться в институтах частной сферы, носящих на себе знак гендерных различий. Но допуск женщин в публичное пространство поднимает другие вопросы, один из которых имеет немаловажное значение: «Кто должен иметь склонность к сфере частного?» Или, как констатирует, криво улыбаясь, один мой знакомый студент: «Каждому гражданину нужна жена»46. Таким образом, если мы хотим получить истинно освобожденное человеческое существование, мы должны исследовать как элементы, составляющие публичное пространство, так и условия сферы необходимого, без которых не может процветать публичный мир граждан. Сьюзен Оукин признает эту необходимость, когда пишет:

«Только тогда, когда мужчины наравне с женщинами будут принимать участие в бывшей по преимуществу женской сфере, в которой происходит удовлетворение ежедневных материальных и психологических потребностей близких им людей, а женщины наравне с мужчинами будут принимать участие в бывшей преимущественно мужской сфере, для которой характерны больший масштаб производства, управление, а также интеллектуальная и творческая деятельность, только тогда представители обоих полов смогут достичь более совершенной ступени развития человеческой индивидуальности, чем это было возможно до сих пор»47.

Обратите внимание, что в этой формулировке нет требования отказаться от понятия публичного и приватного или отказаться от различения труда, создания и действия. Она требует другого (и в теории, и на практике) — разорвать связь между половой принадлежностью и этими понятиями и осмыслить их соответственно как сферы, лишенные гендерной окраски, и виды деятельности, лишенные гендерной предписанности. Под «лишенными гендерной окраски» я не имею в виду «андроцентрические», скорее, это отношения и сферы, освобожденные от ролей, предписанных в соответствии с воспринимаемыми как «естественные» различиями между полами. Как пишет Ганна Питкин, «женщины должны быть столь же свободны, как мужчины, для того чтобы участвовать в публичной жизни; мужчины должны быть столь же свободны, как женщины, чтобы заботиться о детях... Жизнь, полностью посвященная личным и домашним заботам, кажется... остановившейся и обедненной, так же как и жизнь настолько публичная или удаленная, что она теряет всякую связь с практической, каждодневной деятельностью, поддерживающей ее»48.

Неспособность Арендт признать и тем более разработать вопрос о том, как происходит создание женщин как animal laborans, абсолютно очевидна. Ее нежелание включить этот вопрос в «Vita Activa» выглядит особенно серьезным, если иметь в виду ее принцип, что мы должны «думать о том, что делаем», чтобы навсегда не потерять понимание той «высшей и осмысленной деятельности, ради которой стоило бы освобождаться»49. Если бы она признала, что «думать о том, что мы делаем», значит не только переосмыслить vita activa, но и учитывать, каким образом гендер включен в саму деятельную жизнь, то «Vita Activa» стала бы гораздо более значимым освободительным проектом. Однако, при всем ее внимании к взаимодействию публичного и приватного, «гендерная слепота» Арендт не позволяет ей увидеть эти сферы как области, которые исторически способствовали женскому подчинению. При всей той важности, которую она придает вопросу свободы, она, по-видимому, совершенно не рассматривает исключение женщин из публичного мира как имеющее отношение к анализу проблемы отчуждения в современную эпоху. В этом отношении андроцентризм политической теории Арендт снижает значимость того самого человеческого существования, суть которого она хочет нам объяснить.

<< | >>
Источник: МЛ.Шенли, К.Пейтмен. Феминистская критика и ревизия истории политической философии / Пер. с англ. под ред. НЛ.Блохиной — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН). — 400 с.. 2005

Еще по теме Женщины и деятельная жизнь:

  1. § 1. Жизнь и деятельность
  2. § 1. ЖИЗНЬ И ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
  3. § 1. ЖИЗНЬ И ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
  4. «...А что женщина человек — в голову не помещается!» (А. Герцен): женщина и брак в России 1840-х годов
  5. ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ МЕЙЕР, ЕГО ЖИЗНЬ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
  6. КАК ЖЕНЩИНА ЗАВЛЕКАЕТ В СВОИ СЕТИ ЖЕНЩИНУ
  7. Сванидзе А.А. (отв. ред.).. Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Том 2. Жизнь города и деятельность горожан, 1999
  8. 2.7.2. Унитарные и модулярные организмы: их жизнь и смерть. Жизнь - как экологическое событие. Демографические процессы
  9. Безопасность женщин
  10. ТРИ ОБРАЗА ЖЕНЩИНЫ
  11. Участие женщин
  12. Юристы о равноправии женщин
  13. X. Положение Женщин
  14. Женщины