<<
>>

1. Прогрессия снабжения

Ничто, быть может, не показывает так наглядно разобщенность различных отраслей знания не далее, как в начале XIX в., и ничто, конечно, не доказывает с такой очевидностью всего вреда такой разобщенности, как судьба двух научных теорий, одновременно появившихся, возбудивших каждая в своей области громадный интерес и самые оживленные, даже ожесточенные споры и оставшихся в продолжение более полусто- летия совершенно чуждыми друг другу, хотя в сущности они и имеют свое raison d’etre1’ только во взаимной связи.

Истолкование этой связи составило в наше время славу Дарвина. Эти две теории появились: одна — в социологии и принадлежала Мальтусу, другая — в биологии и была развита Ламарком в его «Philosophic Zoologique», вышедшей в свет почти одновременно с знаменитым «Опытом о законе народонаселения» Мальтуса2*. Научная полемика, возбужденная книгою Ламарка, велась с перерывами до появления исследований Дарвина; но разобщенность наук была такова, что до него никто из споривших не обратил внимания на громадное значение Мальтусова закона размножения жизни и средств существования для разъяснения спорного вопроса3’. Конец этой разобщенности положила теория Дарвина, обобщившая обе теории и нашедшая в этом обобщении ключ к объяснению происхождения и разнообразия живых форм на земле. В самом деле, главная заслуга Дарвина заключается в указании комбинации законов, прежде открытых, комбинации, которая не была констатирована единственно потому, что порождающие ее законы были установлены в двух различных науках, рассматривающих две различные области жизненных явлений. Борьба за существование была констатирована в социологии; изменчивость, наследственность, влияние среды были уже указаны и частью определены био логами; Дарвин, сопоставив эти законы, открыл естественный подбор родичей в борьбе за существование.

Почему борьба за существование, господствующая совершенно безапелляционно в органической коллективной жизни, не была констатирована биологами, и напротив того, она открыта социологами в то время, когда, как мы видели, само социальное развитие заключается в ее ограничении, это не так странно, как с первого взгляда кажется. В самом деле, борьба за существование есть фактор противунравственный и потому глубоко антисоциальный; если в органическом прогрессе он главный двигатель развития, то в социальной жизни он является самым могучим препятствием прогрессу и даже больше чем препятствием, производя постоянно регресс и деградацию. Очевидно, что для социолога борьба за существование — факт, не менее важный, чем для биолога. В Х1-ой главе этой книги я, сколько позволяли рамки исследования <и мое умение>, установил понятие антагонизма нравственности и борьбы за существование, указал на ограничение проявления последней, на изменение ее характера под влиянием прогресса нравственности. Но борьба против проявления известного факта, не сопровождаемая борьбою против его причин, всегда будет паллиативом, хотя относительно нашего случая я позволю себе заметить, что борьба против причины, не сопровождаемая борьбою против проявления этой причины, была бы, по всей вероятности, также бесплодна. Исторический прогресс, как уже отчасти было указано в IX главе, ведет одновременно борьбу против проявления борьбы за существование и против условий жизни, ее вызывающих. Последнее достигается созданием материальной и политической культуры, при которой лучше уравновешивается размножение потребностей возрастанием средств удовлетворения их.

Совершенное вытеснение борьбы за существование было бы возможно единственно при полном равновесии между потребностями и средствами; возможно ли это равновесие — вот вопрос, подлежащий нашему рассмотрению теперь.

Мы видели, что даже первобытная культура дикого общества уже расширяет предел размножения. В докультурный, досоциальный период количество средств существования для данного вида в изолированной от иммиграции местности можно принять за величину в среднем выводе постоянную, так что, достигнув известной численности, вид должен был перестать размножаться и все излишне народившееся должно было гибнуть. Этот предел, как показал Герберт Спенсер, должен был периодически колебаться, то суживаясь, то расширяясь, но такое колебание, очевидно, не нарушает среднего числа4'. Нарушалось оно распространением новых видов (неприятелей, добычи, соревнователей), геологическими и климатическими переворотами и другими преобразованиями, независимыми от борьбы за существование рассматриваемого вида. Таковы были условия жизни в досоциальный период; возникновение общества и культуры произвело с самого начала крупное преобразование в положении вещей. Мы видели, что прогресс экономического развития в диких обществах заключается, во-первых, в том, что пища, прежде недоступная искусству человека, становится употребляемою, благодаря изобретению орудий и снарядов, а во-вторых, пища становится удобоваримее и питательнее вследствие развития кухонного искусства. Этими двумя сторонами первобытной культуры нарушается постоянный нормальный предел размножения; с каждым прогрессом в той или другой области расширяется этот предел. Но есть еще и третья сторона прогресса первобытного человечества, содействующая расширению предела, именно: введение сотрудничества как простого, так и особенно сложного и установление некоторой относительной безопасности при добывании пищи. Таким образом предел размножения в диких обществах расширяется, с одной стороны, успехами материальной культуры, с другой — прогрессом организации труда и вообще социально-политического быта. И здесь, как везде, мы видим в диком обществе зачатки всех тех элементов, которым предстоит и в цивилизованном обществе явиться главными антагонистами недостаточности средств, а следовательно, и борьбы за существование. Дальнейший прогресс развивает все эти элементы, и конечно, важнейшим моментом этого развития было введение производства пищи вместо добывания готовой. Усовершенствование способов производства предметов первой необходимости, лучшая утилизация питательности добытого материала при помощи кулинарного искусства, более совершенные системы организации труда, социально-политическое развитие — вот различные стороны прогресса, расширяющие предел размножения. Самое широкое развитие одного из этих элементов без соответствующего прогресса остальных трех не обеспечивает успеха в борьбе общественности против досоциаль- ного и антисоциального деятеля, борьбы за существование; наименьшее, быть может, имеет значение второй элемент, а господствующая роль принадлежит первому и третьему.

Что самая лучшая система организации труда не в состоянии доставить средства существования населению, материальная культура которого не обеспечивает необходимой производительности труда, — положение, не требующее доказательств. Но нетрудно убедиться, что без должной организации труда самая высокая культура не обеспечивает населению его существования. В самом деле, предположим общество, степень культуры которого так высока, что если бы половина его членов обратилась к производству предметов первой необходимости, то доставила бы всему обществу эти предметы в изобилии и вполне удовлетворительного качества, так что остальная половина граждан могла бы заняться производством предметов комфорта, разработкою искусств и наук, снабжением своими продуктами иностранных рынков; но пред ставим себе, что в этой стране господствует рабство: 9/10 населения находятся в рабстве у 710, и эта десятая развила в себе наклонность к роскоши; не довольствуясь туземными продуктами, она потребляет произведения отдаленных стран и принуждена их оплачивать очень дорого.

Располагая вполне трудом подчиненной массы, господствующая каста направит этот труд на производство предметов роскоши, а также продуктов для снабжения иностранных рынков в обмен за ввозимые и потребляемые кастою предметы. Вследствие такого положения вещей может оказаться, что производством предметов первой необходимости будет заниматься не половина всех граждан, а только 73 или даже и того меньше, и, таким образом, средств не будет хватать на все население. Здесь предел размножения недостаточно расширен не вследствие физической невозможности снабдить все население средствами, а вследствие рабской организации труда. То же произойдет и в таком случае, если, сохраняя условия предыдущего примера, но при отсутствии рабства, две трети всей покупательной силы страны будет сосредоточено в руках одной трети общества и эта треть разовьет в себе наклонности аристократии предыдущего примера. Влияя на рынок при помощи спроса, она направит производство на предметы роскоши, на снабжение иностранных рынков и пр., а производство предметов первой необходимости, спрашиваемое на рынке только в размере одной трети всего спроса или немного более того, соединит тоже всего около трети рабочей силы, тогда как для производства необходимого количества этих продуктов необходима половина всей рабочей силы страны. Последствием опять будет недостаток пищи, усиленная смертность, возрастание преступности и т. п., а причиною явится опять-таки не недостаток потенциальных средств страны и не недостаток рабочей силы и уменья эксплуатировать эти потенциальные средства, а распределение покупательной силы между потребителями. Можно бы было привести и другие примеры, но и этих довольно, чтобы показать всю важность в вопросах расширения предела размножения системы организации труда (в наших примерах — распределения труда между различными производствами) и социально-политических условий труда (института рабства, того или другого распределения покупательной силы между потребителями). Я не распространяюсь о значении чисто политической стороны культуры, напр [имер], степени безопасности труда и сбережений и пр., потому что это слишком общеизвестная истина и на нее достаточно только указать.

Таковы условия, расширяющие предел области, которая может быть наполнена размножением жизни; рядом с этими условиями, изменяющими среду жизни, идет и изменение самой жизни под влиянием прогресса среды, именно: изменение пищеварительной способности и вообще всего аппарата питания, а с другой стороны, изменение плодовитости. Первое явление есть результат приспособления к прогрессу кулинарного искусства; важнейшим моментом тут было превращение желудка из плодоядного во всеядный; важно также приспособление к употреблению меньшого количества пищи, развитие вкуса и некоторые другие факты,

о которых подробнее я буду говорить несколько ниже. Изменение плодовитости объемлет собою два рода явлений: ограничения плодовитости фактами социальными и ограничения биологические, только вызванные и регулируемые общественным развитием. Результат тех и других — приближение к равновесию потребностей жизни и средств. Итак, будем помнить, что равновесие между потребностями населения и средствами существования достигается или, по крайней мере, преследуется совокупным действием следующих условий: 1) прогрессом производительности труда, успехами в умении эксплуатировать потенциальные средства страны; 2) прогрессом в утилизации продукта при посредстве кулинарного искусства; 3) развитием под влиянием этого искусства аппарата питанияу приспособляющегося к новым условиям питания; 4) прогрессом организации труда; 5) прогрессом социально-политических условий труда, и 6) ограничением плодовитости; причем первые пять условий стремятся уравновесить потребности и средства, расширяя предел размножения, тогда как шестое условие стремится достичь этого, предупреждая <излишнюю> быстроту размножения. Не надо забывать, что над всеми этими условиями господствует величина потенциальных средств страны, величина, которая не может быть изменена никакою культурою и потому представляет конечный предел размножения. Эти общие рассуждения выясняют теперь нашу задачу, указывают путь, которым мы можем разрешить предлежащий вопрос: может ли общественность изгнать борьбу за существование, установив равновесие между запросом жизни и снабжением среды?

Мы должны решить вопрос о конечном пределе размножения, т. е.

о потенциальных средствах земного шара; затем мы должны рассмотреть силы, расширяющие предел размножения. Оба эти вопроса находятся во многих точках в самой тесной связи. После этого мы перейдем к силам, размножающим жизнь, рассмотрим отношение этого возрастания с возможным возрастанием средств и, наконец, займемся вопросом о возможности ограничения плодовитости условиями социальными и физиологическими. Таков путь нашего исследования, путь, проложенный многочисленными социологическими изысканиями; <мой труд, главным образом, будет состоять в сведении и взаимном освещении воззрений и научных положений, высказанных различными мыслителями. Аргументы, которые часто, рассматриваемые отдельно, кажутся сомнительными, взаимно разъясненные и дополненные, теряют до известной степени это неприятное качеством

Важность различия между ограничением размножения действительными средствами, доставляемыми при данных условиях культуры

и цивилизации, и ограничением размножения количеством всех потенциальных средств территории и даже всего земного шара, — первостепенная важность этого различения при разборе вопроса народонаселения впервые с достаточною силою была указана Ш. Фурье. Основываясь на данных науки того времени (1808-1829), Фурье доказывал, что действительные средства, извлекаемые человеком из культуры даже наиболее цивилизованных стран, далеко ниже возможного размера производства; при этом указывал и причины, которые, по его мнению, держали производство на столь сравнительно низкой степени развития, но за всем тем он самым энергическим образом восставал против предположения

о бесконечном возрастании производительности труда и даже утверждал, что за периодом такого возрастания необходимо должен наступить период регрессивного движения, который, произведенный истощением жизненной силы земли, должен закончиться совершенным упадком (caducit?) и, наконец, вымиранием человечества5*. Так понимал Фурье влияние ограниченности размера потенциальной силы нашей планеты и постепенного расходования этой силы. В новейшее время наш экономист, г. Ю. Жуковский напечатал исследование по занимаемому нас вопросу, в котором, пользуясь новыми данными, добытыми современною наукою, попытался доказать вышеизложенные идеи Фурье6’. Эта сторона исследования г. Жуковского, несомненно, самая удачная; то, что у Фурье было скорее замечательным предвидением, чем научно доказанною истиною, у г. Жуковского является обставленным всеми атрибутами современной научности. Аналогии Фурье превратились под влиянием прогресса естествознания в строгие дедукции.

Закон сохранения силы, установленный научно Гельмгольцем7’, затем развитый многими естествоиспытателями, послужил фоном для дедукций г. Жуковского. Указав на различие силы в свободном и потенциальном состоянии и на то, что процесс, общий всей природе, есть процесс перехода силы из одного из этих состояний в другое, он подробнее останавливается на законе так называемой энтропии, указанном Клаузиусом8', по которому сила, раз перешедшая из потенциального состояния в свободное, никогда не возвращается вся в состояние потенциальное, часть ее всегда уходит в космическое пространство. Благодаря этому закону, агент, обладающий ограниченным размером потенциальной силы, рано или поздно должен потерять всю силу, — всякий процесс должен рано или поздно прекратиться. Отсюда Клаузиус и его последователи выводят необходимую смертность нашей планеты, а следовательно, и всего человечества. На этом-то законе г. Жуковский, главным образом, основывает свою аргументацию. Работа человека заключается в постоянном высвобождении необходимых для человеческой жизни сил. Первоначально человек мог пользоваться только одними или почти одними самоосвобождающимися силами, но по мере того, как он научался сам высвобождать необходимые силы, производительность его труда и скорость его размножения должны были возрастать. К тому же не только работа в обыкновенном смысле слова, но и смерть, есть выражение траты потенциальной силы организма. «Организм, — говорит г. Жуковский208, — добывая себе пищу трудом, тратит на свое содержание не только этот внешний труд, а нечто большее — тратит при каждом круговом процессе (траты и возобновления), выражаясь наглядно, часть своей жизни, а выражаясь точно, — часть потенциальной силы, в нем наросшей с детства путем питания, и эта трата, составляющая столь же неизбежный элемент его существования, выражается в его жизни смертностью». Вследствие этого стоимость необходимого высвобождения потенциальной силы для поддержания человеческой жизни есть величина сложная, слагающаяся из траты в виде труда и в виде смертности. Приняв во внимание оба элемента, мы не можем уже сомневаться в возрастании производительности труда, т. е. в уменьшении общего количества траты потенциальной силы организма на его поддержание. Кроме понижения смертности от установления общественного союза и порядка, важнейшими элементами, возвышавшими производительность, г. Жуковский считает разделение труда и успехи знания.

Оставляя пока в стороне вопрос о степени влияния двух последних факторов, которыми, как мы видели, далеко не исчерпывается все, расширяющее предел размножения, и которые притом обследованы г. Жуковским весьма слабо, мы можем ограничиться признанием общей точки зрения цит[ир]уемого автора. Смертность и труд устанавливают равновесие между средствами и потребностями; если бы запрос потребности был величиною постоянною или правильно изменяющеюся, то отношение между обоими факторами было бы выразимо математически. Во всяком случае, это отношение обратное; и как бы неправильно ни возрастали потребности, мы вправе заключить, что производительность труда возрастает, если смертность понижается. Понижение же смертности в цивилизованном состоянии, сравнительно с состоянием диким или даже варварским, — факт, который доныне еще никем не оспаривался. Если же так, то несомненно, что с развитием цивилизации производительность труда возрастает, несмотря на возрастание населения. Г. Жуковский видит, как кажется, в понижении смертности фактор, возвышающий производительность труда; но было бы правильнее смотреть на него просто как на мерило успехов производительности, как на результат прогресса, а не причину его. Как бы то ни было, но факт этот служит неопровержимым доказательством возрастания производительности труда. Фурье, как и многие другие, только указывал на основании соображений возможность значительно увеличить продукт, г. Жуковский указал на факт, доказывающий, что таково вообще направление развития в прошедшем. Фурье, на основании аналогий, предсказывал смерть нашей планеты, г. Жуковский привел аргументы Клаузиуса в пользу такого предсказания209. Таким образом, вывод тот, что производительность труда должна возрастать, пока не дойдет до пределов, указанных количеством потенциальных средств земного шара; в этом согласны и Фурье, и г. Жуковский. Во второй половине теории они, по-видимому, разногласят, потому что в то время, как Фурье предполагает период, когда производительность труда остается в апогее вследствие прекращения размножения, прекращения, вызванного развитием тех же условий, которые довели производительность труда до этого апогея, г. Жуковский, по- вйдимому, принимает, что понижение производительности должно немедленно начаться по достижении апогея, после перегиба, как он выражается, кривой размножения в абсциссе10’. Кто прав? В этом для нас, очевидно, существенный вопрос; если прав Фурье, то изгнание борьбы за существование из общественного прогресса рано или поздно осуществится; если же прав г. Жуковский, то такое изгнание хотя и нельзя считать социологическою нелепостью, но [оно] весьма сомнительно и, во всяком случае, весьма непрочно и непродолжительно. В первом случае борьба за существование будет вновь вызвана истощением жизненности земли, производительной силы ее почвы; во втором, если даже и осуществимо изгнание борьбы за существование, то восстановление ее не замедлит проявиться вследствие излишнего размножения. Для этой стороны вопроса г. Жуковский, можно сказать, решительно ничего не сделал в своем исследовании, а между тем несомненно здесь-то и находится вопрос в пределах социологии. В том виде, как вопрос этот поставлен у г. Жуковского, он есть параграф общей философии природы, подводящей и социологические явления под тип процесса, общий всему сущему. Общая философия в своей работе, натурально, заботится о сторонах процесса, общих и другим процессам, тогда как особенностями процесса пренебрегает; между тем эти-то особенности и важны для социологии. <Я бы и не остановился на исследовании г. Жуковского, как мало относящемся к социологии, если бы не необходимость быть крайне обстоятельным в вопросе, вызывавшем и вызывающем столь ожесточенные прения.>

Во всяком случае, будем помнить: 1) что размножение человечества имеет конечный предел в размере потенциальных средств земли, 2) что развитие цивилизации увеличивает производительность труда, но вышеуказанный предел размножения есть и предел этого роста, 3) что с достижением этого предела размножение должно остановиться, иначе производительность труда будет уменьшаться, 4) <что, во всяком случае, раньше или позже эта производительность должна начать понижаться вследствие истощения планеты, и 5)> что реальный предел размножения в современных обществах не совпадает с пределом, определяемым размером потенциальных средств. Таким образом, фаюг ограниченности этого размера сам по себе доказывает только, что человечество, как и небесное тело, им населяемое, необходимо будет иметь свой период завершения развития; но будет ли предшествовать этому периоду эпоха полного приспособления жизни к социальному строю, эпоха изгнания борьбы за существование, равновесия между запросом потребностей и снабжением среды, эпоха торжества нравственности, этот вопрос еще не решается одним введением в исследование законов сохранения силы и энтропии, как это сделал г. Жуковский. Эти законы ничего не отвечают на вопросы: может ли возрастание земледельческого продукта поспевать за возрастанием населения, если его размножение не задерживается борьбою за существование и сопряженною с нею гибелью потерпевших поражение и позволительно ли ожидать когда-либо естественного прекращения размножения? Оба вопроса были первоначально поставлены в этой единственно социологической форме Мальтусом, а затем исследованы более или менее успешно Шарлем Фурье, Прудоном, известным русским комментатором «Оснований политической экономии» Милля п' и, наконец, Гербертом Спенсером210; я опускаю несамостоятельных исследователей и укажу еще только на статью г. Щапова в «Отечественных Записках» 1873 года. сНекоторые исследования опровергнуты и потому, конечно, тоже мною опущены.>

Мы уже выше определили пять факторов, расширяющих предел размножения, пока действительный предел не совпадет с пределом, полагаемым размером потенциальных средств страны. Теперь нам на основании исследований указанных авторов нетрудно будет проследить развитие этих факторов. Первый фактор—возрастание производительности труда вследствие успехов материальной культуры, вследствие расширения и усовершенствования техники производства. Разбирая именно эту сторону вопроса, Мальтус пришел к своим безотрадным выводам, что никогда возрастание производства земледельческого продукта не может соответствовать размножению населения, если никакие внешние причины не приводят численность его к необходимой норме. Размножение следует в своем росте геометрической прогрессии при коэффициенте 2 и при сроках удвоения необыкновенно быстрых, напр[имер], в 25 л[ет], тогда как рост производства земледельческого не может возрастать быстрее арифметической прогрессии. Первую прогрессию мы разберем ниже, теперь же обратимся ко второй. Вот аргументация Мальтуса, выписанная вся целиком211.

«Если мы предположим, при возможно хорошем правлении и при самом сильном поощрении земледелия, что произведение почвы на этом острове (Великобритании) может удвоиться в первые двадцать пять лет, то, вероятно, мы перейдем за пределы возможного; такое предположение скорее превысит меру возрастания количества произведений, на какое мы могли бы благоразумно рассчитывать. В следующие двадцать пять лет решительно нельзя надеяться, чтобы производительность земли возросла по тому же закону и чтобы по истечении этого второго периода плодородие учетверилось: допустить это значило бы перевернуть вверх дном все наши понятия о производительности земли. Улучшение бесплодных участков требует много труда и времени. Для человека, сколько-нибудь знакомого с этим предметом, не подлежит сомнению, что по мере расширения обработки ежегодное приращение среднего производства постоянно уменьшается с некоторого рода правильностью. Для сравнения с возрастанием населения, сделаем теперь предположение, которое, как бы оно неточно ни было, тем не менее, без всякого сомнения, преувеличивает производительность почвы сравнительно с тем, что представляет действительность. Вообразим, что ежегодное приращение среднего производства не уменьшается, а остается то же, так что в каждый 25-летний период к годовому производству Великобритании присоединяется количество произведений, равное такому же годовому доходу (во времена Мальтуса). Вероятно, никакое горячее воображение не решится сделать более широкого предположения, ибо и этого довольно, чтобы в несколько столетий обратить всю почву острова в один роскошный сад. Применим это предположение ко всей земле, т. е. что в каждый 25-ти-летний период все количество произведений, доставляемых поверхностью земного шара, присоединяется к тому, что доставлялось ею в начале этого же периода. Это без сомнения все, что только мы имеем право ожидать от усилий труда человека, возможно лучше направленных. Итак, основываясь на настоящем положении занятых уже земель, мы можем сказать, что средства существования при самых благоприятных условиях для труда ни в каком случае не могут возрастать быстрее, нем в арифметической прогрессии».

Таковы соображения Мальтуса о возможном прогрессе производительности труда. Других аргументов в обоих томах его труда вы не найдете, как бы тщательно их ни искали. Я привел все рассуждение Мальтуса от начала и до конца без всяких пропусков, и, думаю, этого одного довольно, чтобы читатель, привыкший к современной строгой критике научных доказательств, увидел всю несостоятельность аргументации, при помощи которой Мальтус старается вывести рост производительности в виде арифметической прогрессии. На произвольность положений, на основании которых Мальтус построил свои доводы, указывали много раз, но на это легко было возразить, что сам Мальтус не настаивал на точности своего вычисления, а смотрел на него лишь как на maximum возможной быстроты, принимая мерилом возможности действительные примеры и основанный на всеобщем опыте здравый смысл. <И действительно, трудно не согласиться, что в этих пределах вопрос разрешен Мальтусом довольно логический Но логически ли было заключать вопрос в эти пределы эмпиризма и была ли со стороны Мальтуса и его последователей какая-либо попытка истолковать этот эмпиризм? Едва ли такой метод исследования может почитаться логическим и соответствующим требованиям научности. В самом деле, мы выше видели, что рост производства (или, что почти то же, расширение предела размножения) зависит не только от возрастания производительности труда в тесном значении этого выражения, но и от прогресса организации труда и социально-политических условий, среди которых он применяется; если же, таким образом, рост производства есть процесс сложный, результат не одного, а нескольких различных факторов, то логично ли, научно ли принимать его за мерило роста одного из факторов? Возрастание производительности труда есть только один из факторов и притом, мы видели, из числа факторов, влияние которых каждого в отдельности строго обусловлено благоприятным влиянием других двух. Можно ли после этого заключить по прошедшему прогрессу, измеренному притом по глазомеру, о возможном будущем прогрессе, и особенно о прогрессе, допускаемом развитием одного из факторов? Для этого необходимо было первоначально разложить сложный процесс прогресса производства на его составные элементы, исследовать условия прогресса каждого из них, значение каждого в общем процессе и, наконец, условия их сочетания. Ничего этого не сделал Мальтус, но он заставил своих противников сделать это, и, быть может, в этом заключается его главная заслуга перед социологией.

Уже Фурье понял зависимость успехов производства от социально- политических условий труда и предполагал, что с благоприятным изменением их возрастание производительности не будет отставать от размножения населения, Спока, конечно, не достигнет предела, полагаемого количеством потенциальных средств земли.> Он приводит даже вычисление, по которому земной шар в состоянии прокормить 5 миллиардов жителей, но в его расчеты входят некоторые из тех вполне несбыточных его предсказаний, которые оказали теперь плохую услугу их автору и заставили забыть действительные заслуги Фурье перед наукою 212\ С более научной точки зрения доказывал приблизительно то же Прудон. Он доказывал, что с возрастанием населения, с успехами цивилизации является возможность более полного разделения труда, вводится машинное производство и т. п. и что потому прогрессия производства, пожалуй, может выйти даже более быстрая, нежели прогрессия размножения. Играя различными «предположим», на которых Мальтус построил' свою теорию, Прудон показывает, что те же самые приемы исследования могут привести к совершенно противоположному выводу. «Положим, — говорит он<‘>, — что два одиноких человека, без инструментов и оспаривая у зверей свою скудную пищу, производят ценность, равную 2. Пусть эти два человека изменят свою жизнь и соединят свои силы. Пусть они увеличат свои силы разделением труда, машинами, вызываемым ими соревнованием, производство их будет уже не 2, а положим, напр[имер], 3, ибо каждый производит не только собственными силами, но и силами своего товарища. Если число работников удвоится, то вследствие этого удвоения разделение труда будет большее, действие машин усилится, соревнование также; поэтому производство их будет равно 6. Если число их учетверится, то производительность их будет равна 12. Это умножение производства при содействии разделения труда, машин, соревнования и пр. неоднократно доказывалось экономистами: это—прекраснейшая часть науки, на которой сходятся единодушно все писатели. Итак, если население размножается как 2,4,8,16,32,64, то производительная сила труда будет возрастать как 3,6,12,24,48,96». Если же мы этого не видим, то лишь потому, что общественные условия неблагоприятны. Конечно, можно многое сказать против вывода прогрессий Прудона, но это будут те же аргументы, что и против правильности Мальтусовых прогрессий, именно: произвольность числовых предположений; в остальных же отношениях они даже научнее Мальтусовых, потому что вторая прогрессия Прудона построена на основании научно доказанных фактов и произвольно только их числовое выражение (что в данном случае, впрочем, наиболее важно), тогда как Мальтус построил свою вторую прогрессию на основании здравого смысла, который не анализирует явлений, а судит о возможном по тому, чтб бывало. Да и вообще, как-то странно людям науки опираться в научных решениях не на свои критические исследования, а на мнение людей, конечно, весьма почтенных, но вовсе не ученых, а ведь именно мнение этих средних людей и составляет здравый смысл, совершенно пригодный в частной жизни, но не для решения научных задач, требующих своих особых приемов мышления, не отрицающих здравый смысл, но расширяющих его кругозор и очищающих от повседневного эмпиризма. К сожалению, такие истины еще часто приходится доказывать в социологии, а между тем всякий сочтет нелепостью определение появления известной кометы или расстояния от солнца на основании одного здравого смысла и вместе с тем всякий же соглашается, что общественные явления суть явления, наиболее сложные в природе.

Выше я сказал, что факты, на которых основал Прудон вычисление своей второй прогрессии, в сущности верны, но что их числовое выражение так же произвольно, как и числовое выражение здравого смысла у Мальтуса. Это почти разрушает убедительность доводов Прудона. Правильное числовое выражение возможного роста производительности труда независимо от социально-политических условий, принимая их всегда за самые благоприятные, — такое вычисление было крайне необходимо. Такое вычисление дал вышеупомянутый русский комментатор Милля. Прежде всего, он вовсе не оспаривает положения Мальтуса, что количество продукта земледельческого, произведенного рабочим, уменьшается с размножением населения, если это размножение не сопровождалось соответственным прогрессом способов производствец но при этом неопровержимо доказывает, что это возрастание производительности труда не должно быть вовсе таким невероятно большим. Он старается вычислить сначала общую формулу необходимого возрастания производительности труда при всяком периоде удвоения. Простота, точность и доказательность приемов не оставляют желать ничего лучшего. Обозначив первоначальное число жителей гипотетической территории через АУ прибыль населения в продолжение первого года через N, первоначальную производительность труда хлебопашцев через Р, необходимую производительность к концу года через Р', цит[ир]уемый автор просто определяет все остальные величины в этих, и из одного этого определения выходят самые неожиданные последствия. Таким образом, определяются:

Л + Н 1)

% размножения = .

А 2)

Производительность (уменьшенная) прибылых работников =

A + N АР

Р:

A + N

принимая, согласно смыслу Мальтусовой теоремы, что «производительность труда прибылых работников уменьшается по тому же проценту, по которому возрастает население» 14\ 3)

Произведенный продукт первого года = АР. 4)

Продукты второго года, если не произведено улучшений =

: АР А 5)

Необходимое количество продукта для второго года = АР + NP.

AMP N2P 6)

Таким образом, дефицит = (AP + NP)-(AP + ) = .

A + N A+N

«Очевидно также, в какой пропорции должна возрасти она (производительность), чтобы продукт второго года достиг требуемой величины АР+ NP. Ясно, что Р' должно быть настолько больше Р, насколько требуемый продукт АР + NP больше получаемого без улучшений продукта Ap+ANr_ Но мы уже знарм, что этот получаемый без улучшений про-

A + N‘ N2P

дукт меньше требуемого продукта на величину Итак, мы имеем:

N2P

(AP+NP):(AP+NP )=Р':Р.

A + N

Из этого &ы получим:

(A+N)2P Р'= .

(A+N)2-N2 (A + N)2

Или, принимая Р=1, Р'= —- .

(A + N)2-N2

То есть требуемое возвышение земледелия посредством усовершенствований относится к первоначальному состоянию земледелия, как число населения второго года, возведенное во вторую степень, относится к тому же числу во второй степени за вычетом числа прибылых в год людей во второй степени» 15\

На основании этой формулы автор ее сделал вычисления требуемого роста производительности труда при различных периодах удвоения населения, от 12-ти-летнего до 100-летнего, что показало всю относительную незначительность необходимого возрастания. Так, для 25-летнего периода удвоения требуемый годичный размер улучшений = 0,00074768, а высота, до которой должно быть поднято земледелие в течение 100 лет (т. е. по истечении 4-х периодов удвоения), принимая первоначальную высоту за единицу, выразится всего в числе 1,0776. Для 50-летнего периода удвоения требуемое годичное улучшение будет равно = 0,000189554 и т. д.16* Эти вычисления уже нельзя упрекнуть в произвольности, но возможен ли и такой прогресс? На это дает нам ответ тот же писатель. С агрономическими сочинениями в руках17’ он показывает нам, что современная техника земледелия могла бы даже в наилучше обработанных странах удесятерить продукт, если бы была приложена к производству как общее правило. Франция, например, могла бы доставить при плодопеременной системе хлебопашества земледельческого продукта на 400 млн. жителей, а теперь едва прокармливает свои неполные 40 млн.18‘ Англия, по вычислению г. Бибикова, сделанному на основании Кольба и Гаспарена, могла бы прокормить 230 млн., а теперь она ввозит хлеб из Америки и России для своих 28 млн.19* Отчего это? Конечно, оттого, что для плодопеременной системы нужна затрата капитала, нужно привлечение большего количества рабочей силы, чем в настоящее время располагает земледельческое производство. Но капитал затрачивается там, где выгоднее, рабочая сила притекает туда, где ее спрашивает капитал; выгоднее же затратить капитал на производство продукта, более спрашиваемого на рынке. Распределение спроса на рынке, соответствующее распределению покупательной силы между потребностями, определяет распределение капитала и труда между производствами. Но распределение покупательной силы есть условие чисто социальное, развившееся из данных тоже чисто социальных, а потому и не представляет ничего предопределенного, <фатального,> над чем общественный прогресс не имел бы власти. Если же так, то, очевидно, установление равновесия между размножением населения и возрастанием средств, возможно, пока, конечно, не достигнется предел, полагаемый размером потенциальных средств территории. До тех же пор при современном уровне техники земледелия рост производства мог бы вполне уравновешивать рост населения при несколько другом распределении труда и капитала между различными отраслями производства. Таким образом, мы вправе ожидать совершенного изгнания борьбы за существование от прогресса социально-политических условий труда, так как прогресс техники уже обеспечил возможность этого изгнания213. <Изгнание это, конечно, временное, но в настоящее время странно было бы даже рассуждать о вечном прогрессе.>

До сих пор мы почти вовсе не касались второго и третьего факторов расширения предела размножения, именно: прогресса в утилизировании добытого питательного продукта при помощи кулинарного искусства и приспособления аппарата питания к изменяющимся условиям пищи. Оба фактора представляют только две стороны одного и того же явления, потому что всякие изменения, количественные и качественные, в условиях питания, производят соответствующие изменения и приспособления в системе питания организма, и, обратно, эти изменения, раз они вызваны на свет, требуют развития новых условий питания.

Прогресс условий питания можно резюмировать в немногих словах. Замена правильным, но умеренным питанием голодания и обжорства, чередовавшихся периодически; замена сырой, неудобоваримой пищи пищею вареною, печеною и т. д.; введение новых питательных веществ; возрастание разнообразия пищи, регулирование питания при помощи научно-медицинских данных; большее извлечение питательного вещества из того же количества материала—вот различные стороны прогресса кулинарного искусства, понимая это выражение в самом обширном значении. Соответственно этому должно было идти и физиологическое приспособление аппарата питания к новым условиям. Некоторые факты, приводимые г. Щаповым в вышеуказанной статье, изумительны, по истине: «Якут или тунгус съедает зараз по сорока фунтов мяса; трое мужчин за один раз пожирают целого оленя. Один дикарь, по словам Клемма, в 24 часа съел всю внутренность большого быка, или Ч2 пуда жира, причем еще выпил столько же растопленного сала»214. Конечно, ни один европеец не в состоянии съесть зараз и четверти таких порций; '/10 было бы довольно для насыщения любого европейца. Очевидно, способность или, можно сказать, потребность довольствоваться такой умеренной, сравнительно, пищей есть результат приспособления. До чего может дойти этот процесс приспособления организма к уменьшению количества поглощаемой пищи, можно судить по известным примерам некоторых отдельных лиц вроде Спинозы, Ньютона, Румфорда215. Таково влияние на организм первого из вышеуказанных фактов прогресса в условиях питания. О превращении желудка из плодоядного во всеядный было уже упомянуто, и оно доказывает, что наша пищеварительная система не только может в довольно широких пределах, приспособляться к различным количествам пищи, но что то же самое верно и относительно ее качества. Замечательна также неудобоварим ость первобытной пищи; г. Щапов приводит множество свидетельств, что дикие племена питаются сырою рыбою, кореньями деревьев и пр.216 Если сравнить ее с утонченною пищею наших гастрономов и с нашими сведениями о гигиеничности пищи, то можно увидеть бездну между ними. Развитие вкуса сделало потребностью пищу нового рода, и возвращение к первобытным способам питания для европейца решительно невозможно. Таким образом, это развитие вкуса обеспечивает употребление наиболее питательной и гигиеничной пищи. Громадный размер прошлого прогресса открывает нашему предвидению возможность ожидать таких же перемен и в будущем: приспособления к меньшему количеству материала при лучшем качестве, извлеченном при помощи науки и кулинарного искусства из меньшего количества. Все это, конечно, дает право г. Щапову сделать гипотезу, что, быть может, тут и лежит ключ к разрешению Мальтусовой проблемы. «Если, таким образом, — пишет он217, — с высшим развитием нервной системы, с расширением и осложнением продукции пищи все более и более будут развиваться в человеческой нервно-мозговой способности задерживания рефлексов головного мозга такие способности, как способности умственного и нравственного самоуправления в питании, и такие качества питания, как научно-рациональная умеренность, регулярность и гигиеничность в употреблении пищи; если далее химия вместе с гастрономией будет все более и более стремиться производить прогрессивные изменения в качественных и количественных комбинациях, в составе, эссенции и концентрации пищевых элементов, в доведении количества или уменьшения массы пищи до возможнейшего минимума и в возвышении качества концентрированной пищи до возможнейшего maximum’a и если, наконец, соотносительно со всеми этими изменениями и сама пищеварительная способность или организация человеческой природы, постоянно приспособляясь к новым условиям экономии питания, к возможно большему уменьшению массы, количества пищи и возможно большему концентрированию химических пищевых элементов, должна будет также все более и более изменяться, — то вот, нам кажется, новое основание, почему мы не должны смущаться зловещими опасениями и предсказаниями Мальтуса и его последователей насчет будущего пропитания человечества. Прежде, чем наступит предвозвещаемая Мальтусом218 роковая недостаточность пищи для человечества, дблжно полагать, что соотносительно с тем, как будет изменяться внешняя, физическая и химическая экономия человеческого питания, будет постепенно изменяться согласно с высшим развитием нервной системы и сама пищеварительная способность человека, постепенно приспособляясь к новым, изменяющимся условиям и средствам питания». Таковы надежды г. Щапова, основывающего свои выводы на физиологических и гигиенических трудах Флуранса, Эстерлена и др., на фактах, собранных Клеммом, Рошером22’. Весьма возможно, однако, что эти надежды несколько преувеличены, но, во всяком случае, несомненно, что этот род фактов открывает новый путь расширению предела размножения, содействующий росту производства. До известной степени этот фактор действует независимо от других факторов именно тою стороною своего прогресса, которая увеличивает количество пищи, извлекаемой из данного количества питательного материала219, и обработкою делает данное количество пищи более питательным. Но прогресс приспособления аппарата питания не может почитаться процессом, столь же независимым от других факторов, регулирующих отношение потребностей и средств. В самом деле, приспособление к более гигиеничной пище, при которой можно довольствоваться уменьшенным количеством ее, развитие вкуса, содействующее этому, и пр., и пр. возможно только в таком случае, если организм пользуется более гигиеничной и вкусной пищею, но это доступно только тогда, когда рост производства уравновешивает рост населения. При каких условиях это возможно, мы уже определили выше. Таким образом, возможность воспользоваться только что разобранною стороною прогресса для расширения предела размножения зависит от тех же социально-политических условий, которые управляют ростом земледельческого производства. Если равновесие между размножением потребностей и средств установлено совокупным действием прогресса производительности труда, организации его и социально-политических условий его приложения, то прогресс кулинарного искусства и соотносительный ему прогресс физиологического приспособления органов питания может, по-видимому, на неопределенно долгое время отдалить минуту, когда размножение достигнет конечной грани своей, — напряжения всех потенциальных средств территории. Но эта минута должна же наступить...

<< | >>
Источник: Южаков, С.Н.. Социологические этюды / Сергей Николаевич Южаков; вступ, статья Н.К. Орловой, составление Н.К. Орловой и БЛ. Рубанова. - М.: Астрель. - 1056 с.. 2008

Еще по теме 1. Прогрессия снабжения:

  1. § 6. Договоры на снабжение газом и водой через присоединенную сеть
  2. ОБЩЕСТВЕННЫЙ ПРОГРЕСС
  3. Социальный прогресс
  4. Социальный прогресс
  5. 1.3. Парадигма исторического прогресса
  6. Социальный прогресс
  7. непрерывный прогресс
  8. Прогресс и хаос
  9. НЕДОСТАТОЧНОСТЬ ПОНЯТИЯ ИНТЕНСИВНОСТИ ПРОГРЕССА
  10. 2. Прогрессия потребностей
  11. ИНТЕНСИВНЫЙ и экстенсивный прогресс
  12. РАСШИРЕНИЕ ПОНЯТИЯ ПРОЦЕССИВНОГО ПРОГРЕССА
  13. ПРОГРЕСС 24
  14. Стадиальность общественного прогресса
  15. НАСЛЕДСТВЕННОСТЬ И ИЗМЕНЧИВОСТЬ В ИСТОРИЧЕСКОМ ПРОГРЕССЕ
  16. Философия прогресса
  17. ПЕРЕОРИЕНТАЦИЯ НА ТЕХНИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС
  18. ФИЛОСОФИЯ ПРОГРЕССА
  19. ДВИГАТЕЛИ ПРОГРЕССА