<<
>>

Перед университетом

Когда человек рассказывает, что видел и слышал тому назад полстолетия и даже немного раньше, едва ли позволительно думать, что он молод, а если он стар, то позволительно думать, что по временам он и прихварывает.
Если благосклонный читатель подумает, что именно этим обстоятельством надо объяснить некоторый перерыв в появлении моих воспоминаний, то такому предположению я не буду противоречить. Именно так и обстояло дело.

Мне сегодня приходится остановиться на своем первом, еще несамостоятельном шаге, который выводил меня из семьи, начинал выделять меня в новую единицу общественного движения, в новую клетку общественного тела... В последний раз за меня решали старшие. Они решили, что мне будет полезно провести года два в гимназии, до поступления в университет. Выбрали для этого Одессу, не Херсон, который был ближе. Я не знаю мотивов этого решения, да и не интересовался. Важно для меня было, что буду жить отдельно и учиться отдельно, теряя испытанного товарища по учению и по всей нашей жизни, так как сестра оставалась дома, в деревне, и закончит свое среднее образование дома же. О высшем обра зовании для женщин тогда уже мечтали, но действительность еще не осуществляла этой задачи, одной из величайших задач века1*. Я покидал мою дорогую сестру почти на год. Я уезжал в июле (вступительные экзамены в гимназии производились в точности с первого по седьмое августа), а на вакации мог приехать лишь в июне следующего года (после переводных экзаменов, которые захватывали и начало июня). Жалко нам было расставаться... Однако о ней, о Лизе, мне еще придется много говорить в этих очерках. Отлагаю и этот период ее жизни до одного из будущих очерков, который я полагаю специально посвятить памяти моей Лизы, безвременно погибшей в якутской ссылке2'. А теперь — в путь-дорогу, залитую светом раннего утра жизни, первыми лучами восходящего светила, манящей в даль и на волю юности!

Во второй половине 1865 года мы выехали в Одессу, т. е. мать, Бемер (о нем см. предыдущий очерк) и я, прибыли в Николаев (54 версты от нашего имения), здесь сели на пароход и тем же днем около 5-6 часов дня пришли в Одессу. Для меня это было не первое посещение нашей черноморской красавицы. Однажды, в 1862 году, я уже был здесь, и впечатления этого первого моего свидания с городом, которому суждено было стать мне родным, я уже напечатал в «Русском богатстве» по случаю столетнего юбилея Одессы. Здесь я не вижу надобности повторять те впечатления. Мы приехали в последних числах июля, остановились в Новороссийской гостинице, что на Екатерининской улице, но на другой же день перебрались в меблированные комнаты неподалеку на той же улице. На подъезде красовалась вывеска «Девичье заведение г-жи Паджи». Подразумевалось, конечно, «учебное заведение»... Действительно, мы очутились в двух комнатках во втором этаже, окруженные снизу и сверху, справа и слева и даже с лестницы целым сонмом девочек и девушек без единообразной формы платьев, но с довольно единообразным шумом и гамом...

Всем известно, что шумят мальчики, и, кажется, тоже всем известно, что девочки не суть мальчики. Тем не менее девочки г-жи Паджи изрядно шумели, и если бы мне пришлось подготовляться к экзаменам, то едва ли это всесторонне объемлющее нас соседство тихеньких девочек было бы удобно, но я приехал, чтобы держать экзамены, а не готовиться к ним. То, что я знал, я знал твердо, а новому некогда учиться. Дня через два — начало экзаменов.

Предполагалось, что я поступлю в Ришельевскую гимназию (только что названную так, потому что «Ришельевский» лицей с преобразованием в университет получил наименование Императорского3') в шестой класс, через два года окончу курс (тогда еще не было восьмого класса4') и поступлю в университет. Первого августа мы, т. е. опять-таки мать, Бемер и я, были уже в Ришельевской гимназии, и я приступил к экзаменам. Случайно мой первый экзамен был по Закону Божию. Законоучитель, отец Чемен (впоследствии ректор одесской духовной семинарии и автор некоторых книг, в которых старался согласовать истины науки с учением церкви), остался доволен моими ответами. Требовалась священная история и первые две части катехизиса5' (о вере и о надежде). Получив хорошую отметку у о. Чемена, я перешел в руки престарелого учителя французского языка Баден-де-Балю. С самого начала он увидел, что я знаю гораздо больше, чем требуется, и очень скоро отпустил. Теперь я очутился у г. Стратонова, учителя истории и географии. Этот во многих отношениях выдающийся педагог был впоследствии директором Ришельевской гимназии, но, заподозренный в вольнодумстве, должен был уйти из ведомства народного просвещения и, будучи по образованию юристом, ушел в судебное ведомство в августе 1865 года. Это был симпатичный молодой учитель. Он очень внимательно меня проэкзаменовал и сказал: «Я вас приму в шестой класс, хотя видно, что вы готовились не по тем учебникам, которые теперь обязательно приняты, и вы должны с ними непременно ознакомиться. На этом условии я могу принять вас». Я ему обещал и передал матери. Она и Бемер подошли к Стратонову и подтвердили мое обещание. Перед самым закрытием присутствия я еще проэкзаменовался по немецкому языку у Топорова, в скором времени ставшего лектором в университете. Я был очень хорошо приготовлен по языкам, и Топоров скоро меня отпустил.

Я был утомлен, но не был взволнован. Я никогда не держал экзаменов до этого времени, и никакие страхи мне не приходили в голову. Мне оставалось сдать математику, русский язык и словесность (древний период) и латинский язык. На другой же день мы были снова в гимназии. Началось с математики. Экзаменовал Розенберг, впоследствии приобретший некоторую известность своими научными работами по физике. Это был отличный учитель, но придирчивый экзаменатор. Так об нем говорили, и его как огня боялись. По арифметике я отвечал, делал и решал все как следует. Однако Розенберг немножко морщился и, наконец, спросил: «По какому учебнику вы проходили арифметику?» Я назвал. «Теперь обязательно принят учебник Леве, и вы должны с ним обстоятельно ознакомиться и в случае надобности отвечать по Леве». Затем, поставив по арифметике удовлетворительную отметку, экзаменатор перешел к геометрии и поставил отметку без оговорок и условий. По алгебре вышла опять зацепка, даже две. Сначала не тот учебник и надо переучиваться по обязательно установленному, а затем оказалось, что я медленно и с затруднением решаю алгебраические задачи. «Вы мало упражнялись в решении алгебраических задач?» — «Да, — отвечал я, — немного». «Я подумаю», — сказал он. Я подозвал мать и Бемера. Они предложили, что пригласят специально преподавателя, чтобы переучить меня по принятым учебникам и для упражнения в решении алгебраических задач. «Я подумаю», — повторил Розенберг.

Я перешел к Ленцу, инспектору гимназии и преподавателю русского языка и словесности. С русской грамматикою случилось то же, что с географией и арифметикой: не тот учебник. Проэкзаменовав меня по грамматике и древнерусской литературе, экзаменатор задал мне вопросы по славянскому языку. Я должен был ему сказать, что славянского языка совсем не учил и о славянской грамматике никакого понятия не имею. «Славянский язык проходят в четвертом классе, и без него можно поступить не выше четвертого». Он встал и направился к матери» с которой уже познакомился. Ей и Бемеру он подробно объяснил невозможность для меня поступления в шестой класс и даже в пятый. Можно только в четвертый. «Решайте, — сказал он, — в четвертый ваш сын может быть принят немедленно». «А латинский язык?» — спросила мать. — «Латинский начинается именно в четвертом.

Подумайте, — прибавил Ленц, — еще три дня в вашем распоряжении». «Мы обдумаем и обсудим», — произнесла мать. Инспектор откланялся и пошел экзаменовать. Мы вышли и отправились к девицам г-жи Паджи.

Мы шли молча и, только придя в свои комнаты, приступили к обсуждению положения дел. Бемер был очень смущен, потому что я не срезался, но и не поступил. Я был подготовлен по устарелой программе. Здесь не место пускаться в изложение этого совещания, очень мне памятного, потому что я уже подавал на нем и свой голос. Решено было, что я остаюсь в Одессе и буду готовиться в седьмой класс, для чего приглашены будут студенты-пре- подаватели по специальностям. Бемер уже узнал откуда-то, что в университете даже организовалась артель студентов-преподавателей, которая берет на себя поставленные ей учебные задачи, сама распределяет их между членами и сама следит за успехом взятого дела. Решено к ней обратиться завтра же, а сегодня мы отправились освежиться морским купаньем, потом вместо стряпни г-жи Паджи (урожденной Зверевой, так что, кажется, не итальянки) отобедали на Приморском бульваре. Должно быть, ввиду блестящего исхода моих экзаменов была дозволена такая роскошь!

Вскоре мои дела были окончательно устроены. Бемер разыскал представителей артелей, и один из них, математик Ник(олай] Григорьевич] Квятковский, пригласил нас к себе для знакомства с некоторыми будущими моими преподавателями. Сам он брал на себя математику. Кроме него, присутствовали на свидании Гольц-Миллер (по истории) и Эрленвейн (по географии). Ознакомление с моими знаниями и последовавшее затем совещание внесли существенную поправку в первоначальный план. Решено было готовится не в седьмой класс, а прямо к выпускному экзамену, прямо в университет. Здесь же было решено, что я поселюсь на всем готовом в семье Квятковских. Старик Квятковский был чиновник, имел единственного сына Николая, о котором только что упомянуто, и несметное число дочерей, от 17-тилетнего возраста до 3-хлетнего.

Это была во многих отношениях интересная семья, главным образом, в том отношении, что здесь сплетались в один клубок старый семейный деспотизм и молодой протест, издавна привычно сложившиеся формы быта и нигилистическое отрицание каких бы то ни было обязательных норм жизни, старые традиции и откуда-то нахлынувшие новые идеи, как морской прилив затопившие эти традиционные берега и быстро их размывающие... Это интересно, но останавливаться на этой семейной истории значило бы отдалиться от нашей задачи. Тогда всюду был протест и всюду волны новых идей подмывали и размывали старые берега, еще недавно казавшиеся вечными и неприступными не только для разрушения, но даже для самой осторожной критики. Реформы еще продолжались одна за другою, и молодое поколение было исполнено веры в свое призвание обновить наше великое отечество и залечить его раны.

Студенческая учительская артель была в самом деле прекрасным учреждением не только как организация, гарантирующая интересы и учащих, и учащихся, но и как центр для более быстрого сближения и общения между съезжавшимися с разных сторон студентами. Хотя бы взять тех трех студентов, с которыми мы совещались. Квятковский был местный обыватель, одессит, воспитанник второй одесской гимназии. Он уже пробыл год в лицее, а с его преобразованием в университет весной этого самого 1865 года зачислился в университет. Он был талантливый математик, очень любивший и прекрасно преподававший свою науку, и вместе с тем — человек с общественными симпатиями и гражданскими инстинктами. Из него и вышел отличный преподаватель. Вышел бы если не политический, то полезный общественный деятель, но его рано убрала с жизненного пути чахотка. Теперь, в 1865 году, он, хотя и болезненный, был еще исполнен жизнедеятельности и смотрел вперед с надеждой и бодростью, без испытаний в прошлом, без определенного плана в настоящем и будущем.

В этом отношении совершенной противоположностью ему являлся Ив.Ив. Гольц-Миллер, талантливый поэт, уже печатавшийся в Современнике. Хотя еще совсем молодой человек (в 1865 году ему было 23 года), он имел уже богатое испытаниями и политической борьбой прошлое. Студент московского университета, Гольц-Миллер был арестован в 1861 году, предан суду по обвинениюв пропаганде вредных идей и в распространении запрещенных сочинений и приговорен к трем месяцам тюремного заключения. После отбытия наказания он был сослан административно в Корсунь6', где и находился под надзором полиции до половины 1865 года, когда по ходатайству его отца ему было разрешено поступить в только что открытый новороссийский университет для продолжения образования, прерванного за четыре года до того. Приехав в чужой, совершенно незнакомый город, он, вероятно, нескоро ориентировался бы и долго не находил бы своего места и своих соседей. Благодаря артели сейчас же нашлось и место, и те соседи, которых так жаждала душа этого еще не сломленного и не утомленного, энергичного и самоотверженного борца. Гольц-Миллер был такой значительной личностью, литературной и политической, что заслуживает более подробных сведений.

Молодые порывания к неопределенному лучшему — это Квятковский. Серьезные испытания в прошлом и определенный план жизни и борьбы — это Гольц-Миллер. Середину между ними занимал Альфонс Александрович Эрленвейн. Он тоже был в московском университете в 1861 году, в какую-нибудь заправскую «политику» замешан не был, но только в университетскую историю и был уволен, кажется, на полгода. Вместе с другими молодыми людьми он мечтал о просвещении народа и предложил свои услуги гр. Л.Н. Толстому, тогда основавшему у себя в Ясной Поляне образцовую школу и старавшемуся покрыть и окрестные поселения сетью таких школ. Эрленвейн основался в с. Бабурине и пробыл там, обучая ребят и сотрудничая в журнале «Ясная Поляна»7’, покуда вся эта деятельность Л. Толстого и его сотрудников не была прекращена распоряжением администрации. Уроженец южной России, он прибыл в Одессу и поступил в лицей, который, однако, доживал свой последний год, так что, потеряв еще один год, Эрленвейн зачислился студентом юридического факультета нового университета. Понимая односторонность специального факультетского образования, он предложил нескольким товарищам по лицею, в том числе Квятковскому, образовать кружок для самообразования, который и был основан в составе пяти человек учредителей и назван «Новороссийским». По инициативе того же Эрленвейна была учреждена и студенческая учительская артель, с которой я имел дело, а вскоре и первое на юге России потребительное Общество (хронологически второе, кажется, в России; первое — в Петербурге). Он занимался учительством и по выходе из университета переиздал в это время прилагавшиеся к «Ясной Поляне» книжки для детского чтения и вообще всегда и всюду стоял впереди всяких культурных и просветительских начинаний. Затем, однако, мы расстались: меня увезли в Сибирь, а он ушел в судебное ведомство8’.

Я выше упомянул, что с Гольц-Миллером я встретился как с намеченным моим преподавателем по истории. Теперь не помню, как и почему это не состоялось. Его заменил Евгений Федорович Турау, ныне член Государственного Совета и сенатор. Это был хороший немецкий бурш9', а потому и хороший товарищ. Он и занимался со мной историей как товарищ. Мы просто с ним вместе проштудировали «Всемирную историю» Шлоссера, что- то около двадцати томов. Имя переводчика (Чернышевского) ручалось и за удачный выбор сочинения, и за отличный перевод. Турау добросовестно готовился к урокам, вперед прочитывал очередные главы, наводил необходимые справки, а затем мы оживленно беседовали о прочитанном. Мы дошли, помнится, только до французской революции 1789 года, но больше не требовалось, хотя я сам пополнил этот пробел, прочитав именно в эту зиму Минье.

И впоследствии, когда Турау стал уже моим университетским товарищем, он сохранился в моих воспоминаниях тем же хорошим человеком. Он также привлекался к дознанию по существованию нелегализованной студенческой кассы для помощи недостаточным товарищам. Конечно, без всяких для него неприятных последствий. Он состоял членом-учредителем кружка для самообразования, о котором выше упомянуто, и членом артели преподавателей-студентов, — тоже нелегализованные учреждения. Они скоро закрылись, и далее наш будущий сановник уже никакого, хотя бы самого отдаленного участия в движении не принимал.

По русскому языку и словесности сначала был Папер, но скоро был заменен Жебровским, который добросовестно переучивал меня по установленным учебникам, — все, впрочем, что мне было нужно. Жебровский тоже принадлежал к Новороссийскому кружку (не был в числе учредителей), обращал там на себя внимание своими рефератами и вообще был многообещающим молодым человеком. Окончив университет, он был выбран мировым судьей Бендерского уезда Бессарабской губернии и с тех пор затерялся, не осуществив своих обещаний10*. Упомянутый Папер по окончании университета был сначала адвокатом в Одессе, потом — писателем в Пе- тербурге... Но не повезло ли ему или он заболел, только несколько лет тому назад я узнал, что он принят Литературным Фондом11’ пансионером в дом писателей, что на Карповой. Не знаю, что с ним, а тоже по своим способностям и энергии обещал...

Быть может, читатель не забыл, что в августе 1865 года меня погубил славянский язык. Бельченский мне помог с ним справиться (чахотка и его скоро сгубила), но я не удовлетворился учебником и, всегда имея пристрастие к языкам, проштудировал много другого: оба тома исторической грамматики Буслаева, работы П. Лавровского, Потебни (тогда начинающего), даже частью Билярского, что, впрочем, было совершенно ненужно.

По латинскому языку явился Ив. Фед. Кощуг, воспитанник кишиневской гимназии, где преподавание латинского языка издавна стояло высоко. Кощуг мне помог легко и хорошо справиться с латынью и явиться к экзамену, зная гораздо больше, чем требовалось. Запас беды не чинит, тем более, что я уже выбрал историко-филологический факультет. Сам Кощуг был натуралистом. Странная судьба была у этого талантливого и тоже многообещающего человека. Он исполнил свои обещания, но посторонние руки остановили его успехи. Прекрасно окончив университет, он затем магист- рировался по ботанике и был выбран штатным доцентом. Он работал над докторской диссертацией, когда перемена в составе факультета выдвинула на первый план лиц, желавших очистить эту доцентуру для другого лица. В это...12’ [Я] мало знаю эту историю. Знаю только, что Ив.М. Сеченов сделал все зависящее, чтобы сохранить Кощуга для науки. Неприятности заставили Кощуга выйти в отставку. Он поступил в медико-хирургическую академию, окончил ее и определился военным врачом. Во время турецкой войны13' он заразился тифом и умер тридцати лет.

Таковы были те товарищи, которые помогали мне войти в учебную программу и ознакомиться с обязательными учебниками. Здесь я остановился на краткой их характеристике, потому что это является уже предисловием к университету и вводит в студенческую среду того времени. Были и другие университетские товарищи, о которых надо будет упомянуть, что и будет сделано своевременно. Далеко потом разошлись пути этой группы молодежи, что встретила меня на пороге перед университетом. Тут были и будущие сановники, и ученые, и поэты, и революционеры, и культурные деятели, и осужденные на безвременную кончину, и осужденные на безвестность; но тогда дороги еще не разошлись, группа представляла как бы однородное целое и стремилась в неведомую даль. Могу только прибавить, что никого из них я никогда не поминал и не помяну лихом.

Выпускные экзамены (а для меня — вступительные в университет) прошли для меня совершенно удачно, но затянулись до половины июня, так что только во второй половине этого месяца я очутился дома, в деревне, после одиннадцати месяцев отсутствия, но зато уже почти студентом. Меня смущали мои годы. Мне было только шестнадцать лет, тогда как университетский Устав говорил о приеме в число студентов, начиная с семнадцатилетнего возраста. В половине августа, когда надо было зачисляться студентом, у меня все еще не хватало четырех месяцев до семнадцати лет. Однако только что основанный университет имел еще мало студентов и был склонен по возможности к снисхождению при приеме студентов. Совет профессоров решил вопрос в мою пользу, и к концу августа 1866 года я стал студентом историко-филологического факультета и получил матрикулу14'.

30-го августа, в день тезоименитства Императора Александра II, состоялся первый годичный акт. Профессор В.И. Григорович произнес вступительную речь, проректор профессор А.М. Богдановский прочел отчет за первый год существования университета, а 1-го сентября начались и лекции. Я вступил в самостоятельную жизнь, отказавшись (как тогда многие молодые

люди делали) от всяких денежных пособий от родителей и приискав себе . уроки, тогда в Одессе изобильные и недурно оплачиваемые.

Наука, деятельность (потому что я уже знал, что студент есть деятель par excellence15*), собственные средства, совершенная независимость, что же еще семнадцатилетнему юноше надо? Полюбить? И это было... Научиться выпить? И это пришло. Пришли и университетские истории, пришла и политика... Но обо всем в свое время.

4 t С[анкт]-Петербург, 4-го ноября 1909 г.

<< | >>
Источник: Южаков, С.Н.. Социологические этюды / Сергей Николаевич Южаков; вступ, статья Н.К. Орловой, составление Н.К. Орловой и БЛ. Рубанова. - М.: Астрель. - 1056 с.. 2008

Еще по теме Перед университетом:

  1. В.Л. Обухов , Ю.Н. Солонин , В.П. Сальников и В.В. Василькова. ФИЛОСОФИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ ПОЗНАНИЯ: Учебник для магистров и аспирантов — Санкт-Петербургский университет МВД России; Академия права, экономики и безопасности жизнедеятельности; СПбГУ; СПбГАУ; ИпиП (СПб.) — СПб.: Фонд поддержки науки и образования в области правоохранительной деятельности «Университет». — 560 с., 2003
  2. Народные университеты
  3. Народный университет
  4. Народный университет
  5. [VII.] Университет и профессора
  6. § 2. АКАДЕМИЯ НАУК, ГИМНАЗИИ И УНИВЕРСИТЕТЫ
  7. Г.В.Ф. ГЕГЕЛЬ О преподавании философии в университетах 3
  8. Устав учебных заведений, подведомых университетам (1804 г.)
  9. Социальная антропология в Сиднейском университете
  10. Обучение на уровне колледжа и университета
  11. Аккредитация университетов и обеспечение качества университетского образования
  12. ОТ ШЕСТОГО КЛАССА ДО УНИВЕРСИТЕТА
  13. РЕЛИГИОЗНАЯ СВОБОДА В УНИВЕРСИТЕТЕ ШТАТА ВИРДЖИНИЯ
  14.   § 12.              Собрание Научной библиотеки Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова
  15. М. В. Ломоносов Письмо М. В. Ломоносова И. И. Шувалову об основании Московского университета (до 19 июля 1754 г.)
  16. ПРИМЕРНАЯ ПРОГРАММА ПРЕБЫВАНИЯ ГЕОРГИЯ ДМ. ГАЧЕВА В ГОСУДАРСТВЕННОМ УНИВЕРСИТЕТЕ В БОУЛИНГ-ГРИН: 12/5/91 - 12/8/91