<<
>>

Ориентация на деятельность и божественное: ^ Дюркгейм

Когда люди шли на штурм Зимнего Дворца, когда они сражались на фронтах Гражданской войны, чтобы защитить Советскую власть, они делали это не потому, что читали сложные работы Маркса или даже Ленина. Но при этом было что-то такое, во что они верили.
Ни одно общество не может основываться только на насилии, ни одна власть не может быть только инструментом подчинения. Алвин Гоудднер проанализировал привлекательность марксизма на уровне, названном им «палеосимволическим» (СоиШпег, 1974а; 1974Б). На этом уровне марксизм не является теорией. Скорее он выступает как обещание освобождения от объективной реальности, лимитирующей действие. С моей точки зрения, привлекательность рабочего движения—это факт, требующий более конкретного, исторического объяснения. Граница между «божественным» и «мирским», проведенная Эмилем Дюркгеймом, является важным инструментом, позволяющим объяснить и понять движущие силы революций. Согласно Дюркгейму, общество требует, чтобы мы стали его слугами, оставив в стороне свои собственные интересы. Нам приходится приносить разные жертвы и мириться с разными неудобствами, чтобы общественная жизнь была возможной. Однако обычно мы миримся с этой необходимостью не потому, что подчиняемся силе, а потому, что испытываем чувство глубокого уважения. Объект нашего уважения провоцирует и предотвращает дей-;5 ствие независимо от его возможных выгод или негативных по-: следствий. В этом случае мы говорим не о выгодах или потерях. Дюркгейм подчеркивает, что команды должны быть короткими и строгими, и что они должны исключать всякую возможность размышлять и рассчитывать. Однако Бог—это не только власть, от которой мы зависим. Бог—это также власть, которая дает нам силу. Сила коллектива оживляет и расширяет нашу сущность. « Этот стимулирующий и воодушевляющий эффект общества особенно заметен в определенных обстоятельствах. Посреди группы людей, переживающей момент подъема, мы становимся способными на чувства и поведение, к которым мы не способны тогда, когда предоставлены сами себе. Когда люди расходятся, оставляя нас в одиночестве, мы снова возвращаемся на свой обычный уровень и в этот момент можем оценить всю меру того. насколько выше себя мы были. История изобилует подобными примерами. Достаточно вспомнить четвертое августа (1789 года), когда толпой неожиданно овладело чувство самопожертвования и самоотречения, к которому еще за сутки до этого каждый из этих людей был неспособен, и которое поразило их наутро после произошедших событий. Именно по этой причине все партии— политические, экономические и религиозные—считают своим долгом периодически устраивать беседы, на которых их последователи могли бы еще раз публично подтвердить свои общие убеждения. Чтобы усилить эмоции, которые могут померкнуть, если человек остается наедине с собой, нужно выполнить одно условие —связать тех, кто разделяет эти убеждения более тесными и более динамичными отношениями» (D?rkheim, 1995,211 —212). Кроме этих мимолетных мгновений, могут существовать более устойчивые условия, имеющие огромное, если не магическое влияние на людей. В эти моменты социальное взаимодействие интенсифицируется в результате какого-либо коллективного шока. «Результатом этого является общий подъем, столь характерный для революционных или созидательных эпох.
В результате этого подъема происходит процесс стимуляции индивидуальных энергий. Люди живут по-другому, более напряженно, чем в нормальные времена. Причем различия не исчерпываются лишь нюансами или степенями. Человек становится другим, отличным от того, чем он был в прошлом. Страсти, захватившие его, столь сильны, что могут найти выход только в крайностях или насилии, будь то акты сверхчеловеческого героизма, или кровавого варварства. Это объясняет крестовые походы, а также, к примеру, наиболее высокие и жестокие моменты французской революции. Мы видим, как посредственный и безобидный мещанин превращается в обстановке общего подъема в героя или палача». Дюркгейм не дает более подробного анализа этих особых обстоятельств. Вместо этого он указывает, что в нашей жизни нет ни единого мгновения, когда мы не получали бы энергию извне, энергию человеческого сообщества. В нашем непосредственном окружении постоянно находятся силы, которые ограничивают нас и в то же время помогают нам, вдохновляют нас, дают примеры красоты и грации. Эти силы будят в нас эмоции, отличающиеся от эмпирических фактов повседневного опыта. В результате наш мир делится надвое. С одной стороны, в нем есть элементы, внушающие нам уважение, вдохновляемые Богом, с другой—обычная повседневность, связанная с земными обстоятельствами нашей жизни. «В результате нам кажется, что мы соприкасаемся с двумя видами реальности, разделенными четкой линией: мирской стороной жизни, с одной стороны, и миром священных предметов, с другой» (D?rkheim, 1995,214). Совсем даже не земное обличье тотемных объектов вдохновляет умы людей. Напротив, сами объекты зачастую малозначимы: ящерица, гусеница крыса, муравей, лягушка, индейка, рыба, сливовое дерево, попугай или другой подобный объект не могут сами по себе достичь святости. Почитание не связано с внутренней сутью или внешним обликом какого-либо объекта. Наиболее священными являются не предметы или растения, а их изображения. Тотем—это, во-первых, видимое свидетельство присутствия Бога. Во-вторых, это символ социальной общности, именуемой кланом. Человек верит в то, что он или она имеют обязательство следовать командам, вытекающим из священной природы общества. Общество, в свою очередь, постоянно производит священное из обычного. Божественные символы оказывают влияние как на народ (включая аристократию и правителей), так и на этом месте Дюркгейм ссылается на идею прогресса. В наше время отрицание идеи прогресса или высмеивание человеческих идолов современного общества было бы почти равносильно святотатству. Необходимость превращать мирское в божественное особенно остра во время революций. «Никогда способность общества объявлять себя богом или создавать богов не была столь очевидна как в первые годы французской революции. В атмосфере всеобщего энтузиазма, царившей в этот период, объекты, мирские по своей природе, превращались общественным мнением в священные символы: Отечество, Свобода, Разум. Религии возникали спонтанно, рождая новые догмы, символы, алтари и праздники. Именно этим спонтанным надеждам культ Разума и Высшего существа пытался придать форму властной законченности... В этом конкретном случае мы увидели общество и его основополагающие идеи как объект прямого поклонения — без какого-либо преображения» (D?rkheim, 1995,215—216). Дюркгейм далее описывает, каким образом клан внушает своим членам веру в силу, существующую вовне: «Мы не можем определить источники сильных чувств, вызываемых в нас абстрактной сущностью, которую мы можем представить себе с большим трудом и без какой-либо последовательности... Таким образом, символ вытесняет вещь, а эмоции, вызываемые вещью, переносятся на символ. Именно символ становится объектом любви, страха и уважения» (D?rkheim, 1995,221). В целом можно сказать, что мир божественного и мир земного отделены друг от друга. У каждого из них—своя четко очерченная сфера. Процесс секуляризации, развивающийся в современном обществе, подразумевает увеличение области земного. С другой стороны, всегда есть возможность расширения сферы божественного, а некоторые аспекты земной жизни обретают святость. Многие ученые, идущие по стопам Дюркгейма, изучили ритуальную сторону политических явлений, а также связь между революцией и сферой божественного (см., например: Hunt, 1988). Признаки такой связи нетрудно найти в российской истории. Например, ритуалы празднования годовщин Октябрьской революции могут быть сопоставлены с празднованием Дня поминовения в США (Warner, 1959) или церемонией коронации в Англии (см.: Shils, 1975). Роберт Белла (Bellah, 1970) охарактеризовал американскую революцию и гражданскую войну как годы, сформировавшие облик современной Америки, создавшие ее священные символы: мучеников, священные события, святые места, священные ритуалы. Темы смерти и жертвы были для Америки не менее важны, чем для Советского Союза. С другой стороны, присутствие смерти в повседневной жизни звучит совсем по-иному в контексте сталинского божественного и придает особое значение негативному культу, включащему в себя табу. Эдвард Тирикьян проанализировал три революции—Иранскую, Никарагуанскую и Польскую—произошедшие в период с 1979 по 1981 год. Во всех трех религиозный фактор сыграл роль важного катализатора. Тирикьян утверждает, что революционные движения могут оказаться в том же положении, что и харизма, когда она не выполняет обещаний реальных изменений. Однако революции могут быть успешными уже потому, что «их начало и ранние этапы пунктирно обозначают в истории начало новых процессов, создавая новые основы общественной организации и общественных структур». Следует, однако, признать, что этот подход к анализу ритуалов слишком поверхностен. Стивен Лукес указывал, что после Дюркгейма социология демонстрирует тенденцию к постулированию априорного ценностного консенсуса и обращает внима- ние только на те ритуалы, которые воспринимаются как очевидные (Lukes, 1975). Я не хочу связывать себя рамками функциональной теории, акцентирующей значение веры и практики. Божественное никогда не воспроизводится и никогда не воспроизводит без искажений социальную действительность. Вместо того, чтобы постулировать существование ценностного консенсуса мы должны анализировать влияние субъектов и кодов, определяющих ритуалы, а также принимать во внимание возможность противоречий и существование сфер жизни, не ставших темой исследования. Лукес подчеркивает роль ритуалов в усилении коллективных представлений. Исходя из этого, следует признать, что именно когнитивное измерение ритуала становится наиболее важным: оно подчеркивает значение тех явлений, которые действительно заслуживают внимания. На этом уровне ритуалы сталинской или брежневской эпохи могут стать важными индикаторами видимых и скрытых аспектов действительности. В политике важно не только то, какая общественного богатства распределяется и кому она достается. Важно также определить, чего хотят массы людей, чего они боятся, что, по их мнению, может произойти, и каковы они сами (см.: Lukes, 1975, 69). Ритуалы включают в себя не только очевидные явления, такие как демонстрации, восславляющие Октябрьскую революцию, или посещение Мавзолея, но и, к примеру, судебные заседания, а так- же профсоюзные собрания. Анализируя происхождение «божественной» стороны большевизма, я стремлюсь определить основополагающие культурные коды, являющиеся социальными фактами в дюркгеймовс-( ком их понимании, то есть фактами, накладывающими реальные ограничения на действия людей. Это тип всеобъемлющего кода может рассматриваться как тотальный социальный факт (Мосс), масштабная единица, действующая на уровне общества в целом, характеризующая его тотальный этос, обеспечивающая матрицу для социальных идентичностей и разнообразных социальных институтов. При таком ракурсе зрения общество рассматривается на том уровне, который Гегель называл моралью, а Аллардт— сообществом. (Hegel, 1991; Allardt, 1964). Следует, однако, сделать две важные оговорки. Во-первых, каждый отдельный код превращается в социальный факт только в контексте интерпретации, объяснения и действия. Это особенно верно при рассмотрении революций и других подобных ситуа- ций, лишенных предопределенности, свойственной религиозным ритуалам. Субъекты создают общее понимание действительности, чтобы действовать сообща, но используют для этой цели уже существующие культурные ресурсы. При такой постановке вопроса в центре нашего внимания оказывается взаимосвязь между «кодом» и «объяснением». Существуют сложные отношения между кодом, прошедшими событиями (имеющими непреднамеренные последствия) и «культурными объяснениями». Во-вторых, культурное измерение — это не единственное основание для объяснения природы большевистской революции и Советской власти. Революции не сводятся к ритуалам. Важно все время соотносить культурный уровень со структурами и стратегиями на других уровнях. В контексте анализа революций невозможно абстрагироваться от классовых интересов или властных отношений. Конкретное историческое объяснение должно ставить перед собой задачу изучить сложные взаимоотношения между этими аспектами и культурной сферой. В-третьих, следует подчеркнуть, что в такой трактовке влияние культуры рассматривается внутри определенной цепи событий, также очень сложной. Изучая революцию, приходится одновременно искать объяснения многим явлениям. Революции — это не только террор, гражданская война или великие образы будущего. Это—все вышеназванное и множество других явлений в придачу. Смит подчеркивал, что война на Фолклендах была не торжеством языческого патриотизма и патриотических эмоций, а и ритуалом, славящим современность и рациональность (ВпШИ. 1991). Русская революция, напротив, являла собой специфическое сочетание эмоций и рациональности. Разные социальные классы и политические силы, вовлеченные в нее, по-разному переживали это событие. Очевидно, что анализ, предпринятый в этой книге, представляет собой лишь гипотетический умственный эксперимент. Важным его аспектом является, однако, не содержание отдельных аргументов, а общее направление аргументации. Я вовсе не собираюсь утверждать, что политика может обойтись без ритуалов и божественного. Мое намерение состоит в том, чтобы привнести элемент иронии и критики в обсуждение роли идеологии. Социальный анализ должен, разумеется, стремиться к пониманию кодов, переживаемых как священные. С другой стороны, вполне законным является и стремление расшифровать эти коды. Логично задаться вопросом об ограничениях священных кодов и непреднамеренных последствиях действий, основывающихся на них. Такой подход демонстрирует преемственность, выпадающую из поля зрения, если в центре внимания оказывается только история политической системы.
<< | >>
Источник: М. КИВИНЕН. ПРОГРЕСС И ХАОС: СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ПРОШЛОГО И БУДУЩЕГО РОССИИ. 2002 {original}

Еще по теме Ориентация на деятельность и божественное: ^ Дюркгейм:

  1. СЛОВО КРАТКОЕ ПРОТИВ НЕПРАВИЛЬНОГО ПОНИМАНИЯ ЕРЕТИКАМИАКИНДИНИСТАМИ СЛОВ БОЖЕСТВЕННОГО ГРИГОРИЯ НИССКОГО, ЧТО «КРОМЕ БОЖЕСТВЕННОЙ ПРИРОДЫ, НЕТ НИЧЕГО НЕТВАРНОГО». ЗДЕСЬ ЖЕ О ТОМ, ЧТО НЕ ТОЛЬКО ПРИРОДА БОЖЕСТВЕННАЯ НЕТВАРНА, НО ВМЕСТЕ С НЕЙ И ЕЕ ПРИРОДНЫЕ СВОЙСТВА
  2. § 2. Учебная деятельность и ориентация на труд Учебная деятельность.
  3. Несовершенство знаний у Иисуса Христа несовместимо с его божественностью; с замечаниями о соединении в ипостаси божественной и человеческой природы
  4. Ценностные ориентации ученого: многообразие личностных мотиваций и ценностных ориентаций
  5. 6. Советский и постсоветский Дюркгейм
  6. 3. ДЮРКГЕЙМ: КОЛЛЕКТИВНОЕ СОЗНАНИЕ
  7. Дюркгейм об изменениях в религии
  8. Дюркгейм и Третья республика
  9. Дюркгейм и социальные факты
  10. СОЦИАЛЬНАЯ МОРШОЛОГИЯ ДЮРКГЕЙМА
  11. 2.9. Историософский социологизм Э. Дюркгейма
  12. 3. Как была воспринята методология Дюркгейма
  13. Советский и постсоветский Дюркгейм
  14. Структура и принуждение: Дюркгейм и другие