<<
>>

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Так же как общие положения в математике относятся не к тому, что существует отдельно помимо [пространственных] величин и чисел, а именно к ним, однако не поскольку они имеют величину или делимы,І0 точно так же ясно, что и относительно чувственно воспринимаемых величин могут быть и рассуждения и доказательства не поскольку они чувственно воспринимаемы, а поскольку они [пространственные] величины.
В самом деле, так же как о вещах возможно много рассуждений только как о движущихся, независимо от того, что есть каждая из этих вещей и какие у них привходящие свойства, и из-за этого нет необходимости, чтобы существовало что-то движущееся, отдельное от чувственно воспринимаемых вещей, или чтобы в них имелась [для движения] какая-то особая сущ- 25 ность \ точно так же и относительно движущихся вещей возможны рассуждения и знания не поскольку они движущиеся вещи, а лишь поскольку они тела, или опять- таки лишь поскольку они плоскости, или лишь поскольку они линии, или поскольку они делимы, или поскольку неделимы, но имеют положение [в прострап- 30 стве], или поскольку ОІ1И только неделимы. Поэтому если верно вообще говорить, что существует не только отделенное, но и нсотделенпое (например, что существует движущееся), то верно также вообще сказать, что существуют математические предметы и что они именно такие, как о них говорят [математики]. И как о других иауках верно будет вообще сказать, что каж- зз дая изучает свой предмет, а не привходящее (например, не бледное, если здоровое бледно, а здоровое), т. е. исследует печто как таковое,— здоровое, поскольку ОНО здоровое, человека, поскольку ОН человек,— ТОЧНО 10Т8а так же обстоит дело с геометрией. Если ее предмету случается быть чувственно воспринимаемым, но занимается она им не поскольку он чувственно воспринимаем, то математические науки не будут науками о чувственпо воспринимаемом, однако и не науками о другом, что существовало бы отдельно помимо него. У вещей много привходящих свойств самих ПО себе, 5 поскольку каждая из них именпо такого рода2: ведь у животного, [например], имеются отличительные признаки, поскольку опо женского иола и поскольку мужского, хотя и не существует чего-либо женского или

мужского отдельно от животных. Так что [вещи можно рассматривать] также только как имеющие длину и плоскость. И чем первое по определению и более про- 10 схо о чем знание, тем в большей мере этому знанию присуща строгость (а строгость эта — в простоте); поэтому, когда отвлекаются от величины, зпание более строго, чем когда от нее не отвлекаются, а наиболее строго — когда отвлекаются от движепия. Если же предмет знания — движение, то наиболее строго оно, если изучают первое движение3, ведь это движепие — самое простое, а из его видов самое простое — движение равномерное.

И то же самое можно сказать и про учепие о гармонии, и про оптику: и та и другая рассматривает 15 [свой предмет] не поскольку оп зрение или звук, а поскольку это линии и числа, которые, однако, суть их собственные свойства4.

И точно так же механика. Поэтому если, полагая что-то обособленно от привходящих свойств, рассматривают его, поскольку оно таково, то не получится никакой ошибки, как и в том случае, когда чертят на земле и объявляют длиною 20 в одну стопу линию, которая этой длины пе имеет: ведь в предпосылках здесь нет ошибки.

И лучше всего можно каждую вещь рассмотреть таким образом: полагая отдельно то, что отдельно не существует, как это делает исследователь чисел и геометр. В самом деле, человек, поскольку оп человек, един и неделим, и исследователь чисел полагает его как едипого неделимого и затем исследует, что свой- 25 ственно человеку, поскольку оп неделим. Геометр же рассматривает его не поскольку он человек и не поскольку он неделим, а поскольку он имеет объем. Ведь ясно, что то, что было бы присуще человеку, даже если бы он случайно не был неделим, может быть присуще ему и без этого5. Вот почему геометры говорят правильно и рассуждают о том, что па деле существует, и их предмет — существующее, ибо сущее зо имеет двоякий смысл — как осуществлепность и как материя.

Так как благое и прекрасное не одпо и то же (первое всегда в деянии, прекрасное же — ив неподвижном), то заблуждаются те, кто утверждает, что математика ничего не говорит о прекраспом или благом. На самом же деле опа говорит прежде всего о нем6

п выявляет его. Ведь если она не пазывает его по 35 имени, а выявляет его свойства (erga) и соотношения, то это не значит, что она не говорит о пем. А важнейшие виды прекрасного — это слаженность, соразмер- Ю78ь пость и определенность, математика больше всего и выявляет именно их. И так как именно они (я имею в виду, например, слаженпость и определенность) оказываются причиной многого, то ясно, что математика может некоторым образом говорить и о такого рода 5 причине — о причине в смысле прекрасного. Яснее мы скажем об этом в другом месте 7.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Итак, о том, что математические предметы — это сущее и в каком смысле они сущее, а также в каком смысле они первее и в каком нет,— об этом довольно сказанного. Что же касается идей, то прежде всего следует рассмотреть само учение об идеях, пе связывая их ю с природой чисел, а так, как их с самого начала понимали те, кто впервые заявил, что есть идеи. К учению об эйдосах пришли те, кто был убежден в истинности взглядов Гераклита, согласно которым все чувственно воспринимаемое постоянно течет; так что если есть знание и разумепие чего-то, то помимо чувственно воспри- IS пимаемого должны существовать другие сущности (physeis), постоянно пребывающие, ибо о текучем знания не бывает. С другой стороны, Сократ исследовал нравственные добродетели и первый пытался давать их общие определения (ведь из рассуждавших о природе только Демокрит немного касался этого и некоторым образом дал определения теплого и холодного; 20 а пифагорейцы — раньше его — делали это для немногого, определения чего опи сводили к числам, указывая, например, что такое удобный случай, пли справедливость, или супружество. Между тем Сократ с полным основанием искал суть вещи, так как он стремился делать умозаключения, а начало для умозаключения — это суть вещи: ведь тогда еще не было диалектического 25 искусства, чтобы можно было, даже пе касаясь сути, рассматривать противоположности, а также познает ли одна и та же наука противоположности; и в самом деле, две вещи можно по справедливости приписывать Сократу — доказательства через наведение и общие

So определения: и то и другое касается начала знания). Но Сократ не считал отделенпымп от вещей пи общее, ни определения. Сторонники же идей отделили их и такого рода сущее назвали идеями, так что, исходя почти из одного и того же довода, они пришли к выводу, что существуют идеи всего, что сказывается как общее, и получалось примерно так \ как если бы кто, желая 35 произвести подсчет, при меньшем количестве вещей полагал, что это будет ему не по силам, а увеличив их количество, уверовал, что сосчитает. В самом деле, эй- досов, можпо сказать, больше, чем единичных чувст- Ю79а венпо воспринимаемых вещей, в поисках причин для которых опи от вещей пришли к эйдосам, ибо для каждого [рода] есть у них нечто одноименное, и помимо сущностей имеется единое во многом для всего другого — и у окружающих пас вещей, и у вечных.

Далее, пи один из способов, какими они доказывают, 5 что эйдосы существуют, пе убедителен. В самом деле, на основании одних не получается с необходимостью умозаключения, на основании других эйдосы получаются и для того, для чего, как опи полагают, их нет. Ведь по «доказательствам от знаний» эйдосы должны были бы иметься для всего, о чем имеется знание; на основании довода относительно «единого во многом» они должны были бы получаться и для отрицаний, а 10 на основании довода, что «мыслить что-то можпо и по его исчезновении»,— для преходящего: ведь о нем может [остаться] некоторое представление. Далее, на основании наиболее точных доказательств одни признают идеи соотнесенного, о котором они говорят, что для него нет рода самого по себе; другие приводят довод относительно «третьего человека».

И, вообще говоря, доводы в пользу эйдосов сводят is на нет то, существование чего для тех, кто признает эйдосы, важнее существования самих идей: водь из этих доводов следует, что первое пе двоица, а число, т. е. что соотнесенное [первое] самого по себе сущего2, и так же все другое, в чем пекоторые последователи учения об эйдосах пришли в столкновение с его началами.

Далее, согласно предположению, на основании кого торого они признают существование идей, должпы быть эйдосы не только сущностей, но и многого нпого (в самом деле, мысль едина не только касательно сущности, но и относительно не-сущностей, и имеются знания не только сущности; и получается у них несметное число других подобных [выводов]). Между тем по необходимости и согласпо учениям об эйдосах, раз возможна причастность эйдосам, то должны существо- 25 вать идеи только сущностей, ибо причастность им не может быть привходящей, а каждая вещь должна быть нрпчастна эйдосу постольку, поскольку он пе сказывается о субстрате (я имею в виду, например, если нечто причастно самому-по-себе-двойному, то опо причастно и вечному, но привходящим образом, ибо для двойного быть вечным — это нечто привходящее). ;ю Итак, эйдосы были бы [только] сущпостью. Однако и здесь, [в мире чувственно воспринимаемого], и там, [в мире идей], сущность означает одно и то же. Иначе какой еще смысл имеет утверждение, что есть что-то помимо окружающих нас вещей — единое во многом? Если идеи и причастные им вещи принадлежат к одному и тому же виду, то будет нечто общее им (в самом деле, почему для проходящих двоек и двоек, хотя и многих, но вечных 3, существо их как двоек (to dyas) 35 в большей мере одно и то же, чем для самой-по-себе- двойки и какой-нибудь отдельной двойки?). Если же ВИД ДЛЯ идей II причастных ИМ вещей пе ОДІШ И ТОТ же, М79Ь то у них, надо полагать, только имя общее, и это было бы похоже па то, как если бы кто называл человеком и Каллия, и кусок дерева4, не увидев между ними пичего общего.

А если мы допустим, что хотя общие определеппя в других отношениях и соответствуют эйдосам, например самому-по-себе-кругу—«плоская фигура» и прочие части определения, по должно еще добавлять, что есть то, [идея чего она есть], то надо проследить, пе оказалось ли это совсем бессодержательным. В самом деле, к чему это должно добавляться? К «середине» или к «плоскости», или ко всем частям [«круга»]? Ведь все, что входит в [охватываемую определением] сущность — это идеи, например «живое существо» и «двупогое». А кроме того, ясно, что «само-по-себс» ДОЛЖПО наподобие «ПЛОСКОСТИ» быть некоей сущностью 10 (physis), которая будет как род содержаться во всех эйдосах.

<< | >>
Источник: Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Том 1. Изд-во Мысль, Москва; 550 стр.. 1976 {original}

Еще по теме ГЛАВА ТРЕТЬЯ:

  1. Глава двадцать третья
  2. Глава третья
  3. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
  4. Глава третья
  5. Глава третья
  6. Глава третья
  7. ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  8. ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  9. ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  10. ГЛАВА ТРЕТЬЯ