<<
>>

ШЕСТНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ

С тем чтобы быть полностью уверенным в том, что изложенная последовательность моментов вам теперь совершенно ясна (ибо именно в ней заключается собственно научный аспект всего нашего исследования), я намерен сейчас еще раз кратко ее повторить: A.
Первоначальный момент или первый момент — еще не преодоленная и непреодолимая исключительность (центральность) первого принципа = забизм. B. Второй момент — первый принцип становится периферическим, где он одновременно становится предметом возможного преодоления = Урания. C. Третий момент — действительный процесс, действительная борьба между сопротивляющимся принципом и освобождающим богом. Здесь, в свою очередь, a) первый момент, где действительное преодоление хотя и настойчиво повторяет свои попытки, однако они всякий раз сводятся на нет реальным богом = момент Кроноса (причем А2 предстает лишь в отношении служения Кроносу), отрицание действительного преодоления; b) второй момент — переход к действительному преодолению, где реальный бог становится доступен не для возможного, но для действительного преодоления. Это есть тот момент, на котором мы сейчас остановились и который теперь должен быть представлен. За ним последует c) третий момент, на который приходятся аа) египетская, bb) индусская, сс) греческая мифология. Таким образом, мы переходим теперь к моменту Ь). А именно, в конечном итоге всецело зависящее от реального бога и прилежащее ему сознание будет все же преодолено; сопротивление, оказываемое освобождающему богу, будет становиться все слабее и слабее, покуда сознание не откажется от своего упорства окончательно и не предоставит себя — теперь уже не для возможного, но для действительного преодоления. Наступление этого момента ознаменовано вторичным появлением женского божества и заявляет о себе в чувствах народов посредством бурного, над самим собой не властного воодушевления, оргий (Orgiasmus). Поскольку слово «оргия» (Orgias- mus) употреблено здесь впервые, мне представляется нелишним сделать несколько замечаний относительно его значения. Не выяснено окончательно, откуда собственно происходят слова: opyia, opyia^eiv, opyiaojioc;1. Оргии — это сами торжественно справляемые действа, посредством коих дает о себе знать это бурное воодушевление. В расширительном смысле слово употребляется по отношению ко всем мисте- рийным церемониям, и даже по отношению к самим мистериям. ’Opyia^eiv означает «справлять оргии», opyiaojioc; означает «праздник оргий», однако в особенности означает проявления ярости или священного безумия, которыми сопровождаются такие празднования. Побуждающей причиной оргий, конечно, является освобождающий бог, однако основой, субъектом оргийности является сделавшийся словно бы шатким, неустойчивым, не властным над самим собой реальный принцип. Поскольку теперь он в этом состоянии, с одной стороны — вообще предстает как возбужденный, с другой стороны — сам выражает себя посредством действий подлинного неистовства, то взаимосвязь слова с opyrj2 («гнев») вполне понятна; и в частности, в качестве подтверждения можно было бы привести параллельное выражение Ветхого Завета, где «служить другим и новым богам» всегда представляется как давать повод к раздражению, к гневу первого и единственного Бога.
Очевидно натянутым является выведение от ei'pyeiv3, агсеге4, удерживать, не допускать, поскольку неосвя- тившиеся не допускаются до мистерий, и вполне разумным следует признать выведение от еруа5, отправления, действа; ибо отправлениями и действами, безусловно, также являются оргические движения и процедуры мистерийных обрядов, однако не наоборот, т.е., еруа не являются обязательно именно мистерийными, восторженными действами. Слово opyia^eiv, opyia, следовательно, безусловно принадлежит к семейству слов: opyrj6, отсюда opyi^co7: irrito, iram accendo8, и равным образом — слова оруасо9, которое связано даже с ореусо10, appetere11, «желать», откуда «оргазм», слово, которым пользуются преимущественно врачи, дабы обозначить любого рода turgor12, в особенности соков. Это то, что касается слова. Теперь же перейдем к сути и к значению момента. Итак, еще раз и лишь в ином смысле сознание и бог, который в нем вновь поднялся к мужественности, сделалось уступчивым и женственным по отношению к высшему богу. Умирающая в одном (в доминирующем боге) сила мужественности всецело перетекает во второго бога. Этот переход в грубой, простой наглядности обозначен через фаллос, символ мужского начала, который теперь торжественно сопровождает триумфальные шествия в качестве некоего знамени победы этого момента и возносящейся над поверженным, лишенным мужественности богом высшей потенции. До сих пор мужественный бог сделался теперь уже не просто вообще доступным для высшего, но уже вот-вот будет действительно им преодолен. До сих пор косный, сопротивляющийся принцип сам становится женственным по отношению к высшему богу, так что этот последний уже по существу представляет собой единственного действующего бога; и — дабы также и здесь переход был обозначен женским образом, — появляется фригийская матерь богов, которая так же относится к Кроносу, как Урания относилась к Урану. Ибо если в новейшем подходе к мифологии обычным делом является все идентифицировать, что кстати, весьма легко может быть сделано, ибо, бесспорно (однако, заметим хорошо — в разных потенциях, на совершенно разных ступенях, а поэтому также и с измененным значением) бесспорно, что всякий раз по существу совершается одно и то же, — то мы, напротив, должны поставить себе за правило различать родственные образы, помещать каждый из них в его определенную эпоху и, таким образом, держать по отдельности во избежание смешения, дабы противоположный подход не вернул все в первозданный хаос, из которого, согласно теогонии, все произошло. Фригийская Богоматерь (это имя одновременно обозначает место фригийского или фригофракийского народа в теогоническом движении), это женское божество представляет собой для своей эпохи то же самое, что Урания — для своей. Различие между той и другой, которое заключается именно во времени, таково: в Урании сознание становится основанием для еще не действительного (еще не вошедшего в бытие) высшего бога, она сперва рождает или зачинает этого бога, и ее явление знаменует собой лишь момент рождения или зачатия указанного бога; во фригийской же Богоматери, или, как ее называют греки, в Кибеле, сознание становится основанием для уже действующего бога. Таким образом, то, что в Урании было еще только возможностью (простой возможностью преодоления), — в Кибеле становится действительностью (здесь начало и переход к действительному преодолению), и это лишь есть последняя, решающая для возникновения политеизма, катабола. Ибо именно потому Кибела носит имя Матери богов, что вместе с ней впервые дана непосредственная возможность собственно божественного множества. Кибела есть до конца обращенное, сделавшееся теперь уже действительно страдательным, сознание реального бога, которое ныне стало уже не только вообще преодолимым, но и готовым к действительному преодолению. Я только что упомянул, что Кибела есть греческое имя для magna Deum mater13. Этимологии божественных имен постольку являются важным предметом, поскольку имя, — если предположить его правильность, — способно наиболее определенным образом указывать на первоначальное значение того или иного божества. При этимологическом объяснении имени «Кибела», а также, пожалуй, «Кибела», рядом с которым тут же появляется другое — «Кибеба», — при таком объяснении лучше всего было бы, пожалуй, исходить из ки|3г|14, «голова», производные от которого ки|38а15, «вниз головой», «кувырком», KufhaTav16, «опрокинуться», «броситься», «ринуться», родственное с кбтгтсо,17 «склонить голову», «идти свесив голову вперед», также родственное нашему немецкому kippen18. Уже в имени, следовательно, заложено выражение переворота — где то, что прежде было наивысшим, клонится или падает. В имени «Кибела» кроме Ki)Pf| невозможно не различить также и глагол P&MwCO19. В «Кибеба» по последнему слогу можно узнать древнее Расо20, откуда часто встречающееся у Гомера Pflos 5 ек irotcov. K6Pr|Poi21 есть, таким образом, quae caput descendere facit22. K6Pr|Poi23, как известно, называют себя служители Кибебы, которые посредством склонения головы, качания головой в состоянии восторга лишь повторяют, тем самым, движения самой богини, мимически ей подражают (раньше мы уже встречались с примерами такого подражания: напр., припадание на одну ногу жрецов Ваала). Таким образом, это есть нечто отличное от нашего немецкого свешивания головы. Другое слово для обозначения этого есть Kapaidvoi24, от кара, «голова», и KW8C0, «двигать», «шевелить». Лукреций называет такое движение роящихся вокруг Кибебы куретов capitum numen25, где numen означает то же, что и nu- tus26. Именно по такому жесту их также называют корибантами, от корбтгтсо27, caput jactare28, согласно объяснению Страбона157. Все эти имена, таким образом, обозначают не что иное, как сознание, сделавшееся шатким по отношению к высшему богу, которое как раз готово к тому, чтобы всецело поддаться его влиянию. Вы видите на еще одном примере, сколь мало несобственными по своей сути являются выражения мифологии, если их правильно понимать; по меньшей мере, они ничуть не более несобственны, чем огромное количество выражений, употребляя которые, никто давно уже не думает об образности или поэтичности их смысла. Ибо, например, тот, кто говорит о шаткой решимости или об убеждении, сделавшемся шатким, — тот никоим образом не полагает, что выразился каким-то особенно поэтическим образом. Все в Кибеле указывает на нисхождение, на descendere. Она спускается с гор (отсюда также идэйская матерь), подобно тому как сама творящая природа с древних гор через предгорья постепенно спускается на равнину. Первоначальное состояние также и природы есть состояние всеобщего воздвижения (erectio). Устремленное ввысь, вертикально — везде и всюду является более древним, горизонтальное же более молодым, позднейшим. Если природа после животного в человеке вновь устремляется вверх, в высоту, то это есть именно действительный новый подъем, однако в более высоком, более духовном смысле. Наслоения первичных горных пластов и гор переходного периода стоят, хоть и с некоторыми аномалиями, но в целом, пропорционально их возрасту, — вертикально, однако одновременно под большим или меньшим углом наклона к горизонту, как бы склонившись и норовя упасть. Состояние вертикального подъема переходит затем постепенно в покоящееся, горизонтальное, которое в целом, по преимуществу, свойственно новейшим образованиям. Такое состояние наклона вертикальных слоев в горняцком, часто верным инстинктом ведомом языке — носит название падения (Fallen) слоев. Если объяснять следующие одна за другой земные формации одними лишь сукцессивными осадочными выпадениями из первичной жидкости (а все они содержат в химически растворенном виде самые разные материалы), то в этом случае мы будем вынуждены также признать в качестве первоначального положения горизонтальное. Тогда вертикально стоящие, однако имеющие наклон по отношению к горизонту слои, безусловно, нельзя объяснять как падение. В этом случае, напротив, следует предположить, что эти слои из первоначально горизонтального положения какой-то непостижимой силой были подняты вверх, что сейчас, насколько мне известно, является общепринятым объяснением. Однако тихая закономерность природы отталкивает от себя подобные насильственные объяснения, и та очевидная взаимосвязь, с которой это падение находится со строением формаций, не позволяет думать ни о каких только механических и самим этим образованиям чуждых причинах; их положение определяется имманентными законами, и все убеждает нас в том, что тот угол, который они образуют к горизонту, является столь же древним, как и они сами, и представляет собой необходимый момент их образования. Горизонтальное возникновение, конечно же, как сказано, есть необходимый постулат того воззрения, которое все объясняет из жидкого состояния, принимая его в качестве единственного способа образования. Поскольку, однако, относительно первичных гор уже повсеместно допущен совершенно иной способ возникновения, то вследствие необходимой и неостановимой последовательности придется допустить то же самое также и относительно рудных гор, поскольку незаметный переход одного в другое и огромное количество иных фактов убеждают нас в идентичности способа образования тех и других. Кроме того, само это представление об изначальной жидкости, содержавшей в себе все в растворенном виде, по правде сказать, выглядит всего лишь ребяческим, свойственным лишь детскому возрасту науки. Его приверженцы воображают себе, что чего-то достигли, если получат все разнообразные материалы, из коих состоят земные формации, содержащимися вместе в одном флуидуме, — не задумываясь о том, что тем самым абсолютно ничего не объяснено, ибо такая первоначальная жидкость сама, в свою очередь, потребовала бы объяснения, и для такого объяснения едва ли удалось бы сыскать необходимые средства. Но вернемся назад от этого сделанного нами отступления, которое здесь, все же, скорее всего, извинительно. Если ту аналогию, что существует между эпохами природы и сменяющими одна другую эпохами или моментами мифологическими, в основном никак нельзя отрицать, — то здесь эта аналогия, вероятно, более всего бросается в глаза. Если, кстати, мы еще ранее сказали: Кронос есть неорганическая эпоха мифологии, то здесь под неорганическим нельзя понимать относительно-неорганическое в том виде, как оно существует сейчас и в каком оно уже представляет собой основание для органического. То неорганическое, которое предшествует всему органическому, есть совершенно иное, отличное от того, которое уже имеет органическое как свою противоположность вне себя и как высшее над собой. Относительно-неорганическое существует лишь одновременно с органическим. Абсолютно-неорганическое есть всецело предшествующая органическому эпоха, где оно еще не вступило в противоборство с органическим, так же как подлинные первичные горы еще не выказывают ни малейших следов органических существ, в то время как позднейшие образования уже хранят в себе признаки прошлой борьбы органического с неорганическим. Первичные горы все еще возвышаются над эпохой относительно-неорганического, как об этом свидетельствует уже хотя бы один свойственный им характер индивидуумов, их замкнутое в себе, их твердое и массивное, их грубое и резко выраженное существо. Никак не возможно, чтобы относительно-неорганическое пришло к существованию прежде органического. Относительно-неорганическое также возникает в результате катаболы, per descensum29; однако ничто не может стать основанием, относительно не сущим, прошлым, если одновременно не положено то, относительно чего ему надлежит быть основанием и прошлым. В греческой истории богов Кронос представлен как бог, который всякий раз по рождении вновь проглатывает собственных детей. Это заканчивается тем, что однажды вместо ребенка, новорожденного Зевса, ему подносят завернутый в пелены камень, т. е. относительно-неорганическое. Ибо теперь, когда он допустил относительно-неорганическое, ему приходится производить одновременно его и органическое как таковое и, тем самым, позволить последнему свободно развиваться и разворачиваться в его собственном, независимом от неорганического, времени. Все в Кибеле, сказали мы, указывает на нисходящее движение. Сюда относится также и то, что ее первое изображение было упавшим с неба (бютггтвс;30). Ибо и сама она упала с неба. Лишь в Кибеле астральное уже полностью преодолено. До нее порождающее мифологию сознание все еще всецело находилось под влиянием звезд. Упавший с небес камень был, таким образом, ее естественным изображением — естественное изображение богини, которая сама упала с неба, т.е. выпала из сферы всеобщего, бесконечного, непостижимого, и пришла к устоявшемуся образу. Согласно определенно высказываемым заверениям древних, ее изображение в Пессинунте (Pes- sinus) представляло собой всего лишь камень. Как таковой оно было, по словам Ливия, передано римским послам, когда они потребовали это изображение великой Матери богов для Рима158. Если после этого стали пользоваться почитанием метеоритные массы и аэролиты, то причина этого заключалась в первоначальной идее Кибелы, а не наоборот — падающие с неба камни дали повод к почитанию упавших с неба изображений богов. Как известно, не так уж давно вновь зашла речь о метеоритных камнях; многочисленные рассказы древних писателей и новейших хронистов, и даже сами сохранившиеся в некоторых местах, — в частности, в Богемии, на Рейне и в различных областях Германии, — массы подобного рода не могут защитить этот феномен от суждения — мнящей себя умной — эпохи, которое все подобные рассказы относит к регистру фантазий. В одной получившей известность деревне, в Эльзасе, где один из таких камней хранился в церкви, множество путешественников, почитающих себя за просвещенных людей, высмеивали хранителей и советовали им выбросить камень вон. Когда же затем факт пришлось признать и стало очевидно, что ни греки не выдумывали, рассказывая об упавшем при Эгиспотамах (Aegos Potamos) камне, ни равным образом не лгал Ливий, — радости не было конца. Немцу Эладни (Ehlad- ni) принадлежит заслуга признания за падением метеоритов статуса физического факта, каковой был затем многократно подтвержден происходящими время от времени во всех частях мира падениями метеоритных масс. Если только что названный физик предложил рассматривать метеоритные камни как остатки планетного вещества, не использованного при образовании планет и все еще продолжающего праздное и бесцельное путешествие в мировом пространстве, то такое объяснение, пожалуй, столь же мало, как и другие подобные объяснения великих периодически повторяющихся явлений из чисто случайных обстоятельств и причин, — нуждается в каком бы то ни было опровержении159. В основном исследователи убеждены в тел- лурском происхождении указанных масс; однако это слово не должно браться, как обычно, в узком значении. Для того чтобы мы имели право говорить о теллурском происхождении, отнюдь не обязательно, чтобы материи, из коих состоят эти массы, а именно — железо и родственные ему металлы, входящие в качестве составной части почти всех тел, — отнюдь не обязательно, чтобы все эти материалы поднимались в результате испарения с поверхности Земли в атмосферу, а в ней затем под воздействием неизвестных причин вновь консолидировались из взвешенного состояния в твердое, образуя подобные массы. Такому объяснению противоречит уже хотя бы одно лишь величайшее единообразие как составных частей, так и конфигурации, которое выказывают упавшие массы этого рода в противоположных концах Земли, напр., в Мэрии (Mahren) и Северной Америке. С теллурским происхождением следует, таким образом, согласиться лишь в том смысле, что под ним разумеется происхождение космическое. Собственно, тем самым космическое происхождение этих масс поставлено вне всякого сомнения. Как нам приходится признать в истории человечества явления, которые уже не могут быть поняты исходя из тех оснований, что имеются в распоряжении нынешнего человеческого сознания, точно так же в природе есть процессы, которые, несмотря на то что они происходят ныне, все же по своим причинам относятся более к прошедшему времени, нежели к настоящему. (Прошлое, как правило, становится внутренним, подобно тому как сердце поначалу обнажено (bloss liegt).) Сюда, прежде всего, следует отнести вулканические извержения, которые изо всех сил и безуспешно пытаются объяснить исходя из материальных условий нынешней эпохи. Сюда же относятся и бьющие из недр Земли горячие источники, чьи неизменная на протяжении тысячелетий температура и, при огромном богатстве составляющих частей, всегда пребывающие равными себе пропорции их смешения, не позволяют нам думать ничего иного — кроме того, что эти воды, вероятно, происходят из некоего прошлого, которое не допускает уже более никаких изменений и пребывает вне каких бы то ни было случайностей и превратностей настоящего времени. Возможно, что также и то обновляющее, заново созидающее действие, которое они оказывают на больной организм и которое никоим образом не может быть выведено из их химического состава, в равной мере следует считать доказательством того, что их тепло не является внешним (случайным), но — присущим им внутренне, свидетельствующим об изначальном жизненном жаре и пламени, в котором только и могло впервые возникнуть все относящееся к органической и животной жизни. Однако вернемся назад к нашим метеоритам. В них выказывает себя всеобщий, космический процесс, несмотря на то что здесь он может дать о себе знать лишь в малом, входя в существующий порядок только в качестве исключения — словно внезапный приступ и рецидив забытого состояния, которое, будучи в целом давно уже достоянием прошлого, все еще способно отчасти напоминать о себе временными, мимолетными состояниями. О том, что метеоритные камни возникают в жаркой борьбе, свидетельствует то характерное содрогание, судороги, которыми в природе сопровождается их выпадение, специфическое ощущение тепла на лице, которое испытывают находящиеся поблизости и которое, по всем признакам, является скорее пробуждаемым, нежели сообщаемым. То, что они бывают именно низвергаемы на землю, видно по свойственному им в равной мере постоянному колебательному движению во время падения. Доказательством же того, что эта борьба является ничуть не менее кровавой, нежели та, в ходе которой органическое впервые отделилось от неорганического, — является тот неоспоримый факт, что кроме собственно камней на поверхность Земли зачастую падали не только растительные, но и желеобразные и даже подобные сгусткам крови массы, подлинные продукты органического расчленения, растерзания160. Сколь великим представляется Гомер161, говоря о Зевсе в тот момент, когда тому приходится отказаться от надежды спасти своего возлюбленного сына Сарпедона, коему суждено пасть перед стенами Трои: Ныне кровавые слезы на землю отец проливает, Честь воздавая любимому сыну. Еще греческие истолкователи замечают по этому поводу, что в подобных проявлениях можно усматривать сострадание природы — точно так же, как к древнейшей вере и словно бы к изначальным, исконным воззрениям человечества относится вера в то, что в чрезвычайных явлениях проявляется сочувствие природы к человеческому страданию. Почитание, которое оказывается падающим с неба массам как естественным изображениям Кибелы, есть доказательство ее собственного положения, а именно — того, что в ней и вместе с ней прекращается, словно бы сходя на Землю, астральная религия и именно поэтому ее весьма часто объясняли как богиню Земли, а зачастую и как саму Землю, что, однако, верно лишь в том смысле, что она уже не является богиней неба, Уранией. В ней — до сей поры все еще духовные — звезды принимают земной образ и земную сущность. Посредством сказанного до сих пор, мы косвенным образом показали, что именно значит Кибела; теперь посмотрим, как она сама представляет себя, как она является в тех торжественных шествиях, в которых ее жрецы проносят ее изображение по городам Великой Греции162. Итак, сама она, Кибела, представляется едущей на колеснице с медными колесами, обозначающими собою грозные и могучие силы вращения, заключенные в этом всегда замкнутом в самом себе движении; она восседает в колеснице, т. е. она уже не едет стоя, но опустилась на сидение, ибо каждая деталь является здесь существенной, причем по бокам от нее имеются пустые, еще не занятые сиденья, обозначающие собой грядущих, имеющих прийти богов, для которых они приготовлены, ибо она уже ощущает себя их матерью (magna Deum mater), поскольку теперь уже всецело преданное освобождающему богу сознание, безусловно, является материей, из которой, по ее преодолении в духовность, в будущем произойдут духовные боги. Среди пышного великолепия, исполненного священным трепетом, как описывает Лукреций*, она проезжает по городам людей, и ее путь обильно усыпается серебром и медью: Aere et argento sternunt iter omne viarum31. Медь и серебро являются самыми определенными знаками гражданского общества. Как в пророчествах параллельные моменты накладываются один на другой (например, пророчество о конце священного города, Иерусалима, соответствует концу света), точно так же пересекаются друг с другом соответствующие моменты мифологии. Три женских божества сменяют здесь друг друга: Урания — Кибела — Деметра (последняя позже). Собственно, уже Урания знаменует собой переход от кочевой жизни к постоянным жилищам и земледелию; однако как в позднейшем сознании вместо Урана богом золотого века становится Кронос, точно так же в позднейшей религии Кибела, а в еще более поздней — Деметра становится основательницей земледелия и родоначальницей гражданского общества. Такое значение, следовательно, имеют бросаемые на ее пути медь и серебро — знаки уже более развитого, гражданского общества (градостроительство — каменные стены). Она сама и вся ее повозка усыпаны розами (также знак человеческой культуры): Cinguntque rosarum Floribus, umbrantes matrem comitumque catervas32. Впереди ее несут острое оружие — как знак неизбежно связанной с возникновением гражданского общества войны и обретенных теперь, наконец, средств ее ведения. Сама она в молчании проезжает между людскими рядами, Munificat tacita mortaleis muta salute33, — как говорит Лукреций. Таким образом, сама она безмолвствует, как бессловесно и всецело преданная богу; однако для того, чтобы еще более усилить священное неистовство или заглушить последний страх перед политеизмом в этой агонии сознания, — вокруг нее не умолкает шум дикой, раздирающей слух музыки, сопровождаемой громом литавр, оглушительным звоном цимбал, свирепыми звуками рожков и жалящими тонами фригийской флейты, — теми же самыми средствами, которыми пользуются еще и по сей день для того, чтобы привести воина, идущего в жестокую битву, в состояние безумства. Как здесь должно быть заглушено сознание, все еще держащееся единства, так особый греческий миф рассказывает, что при рождении Зевса: бога, вместе с которым возникает царство свободных, духовных богов — диктэйские куреты (кстати, также и они находятся в числе сопровождающих шествие Кибелы), — что они при рождении Зевса окружают Рею, пытающуюся скрыть свои родовые муки, и при помощи цимбал, при помощи диких возгласов и неистового танца с оружием, стуча медными наконечниками копий о щиты, подымают ужасающий шум, который не имеет никакой иной цели, кроме той, чтобы оглушить подозрительного и коварного, ревнующего о своей единственности и своем самовластии бога Кроноса, дабы он не заметил спрятанного от него хитростью Реи младенца163. Кронос есть именно лишь само это подозрительное, боязливое сознание, которое ревниво оберегает единственного, желающего божественности лишь для себя одного, бога. Также и Кибелу в конце шествия сопровождают оскопленные жрецы, называемые Galli или те, которые в безумстве фанатической ярости сами себе наносят увечья, лишь для того чтобы на собственном теле повторить оскопление бога. Ибо во фригийском представлении переход представлен женским божеством (повторяющим в более позднем моменте Уранию), в греческом же он знаменуется оскоплением до сей поры властвовавшего бога. Однако и во фригийском представлении также можно встретить лишенного мужественности демона (Аттис — он является демоном как всякий бог, утративший свое господство; демон есть либо бог, еще не достигший своей божественности, лишь будущий бог, — либо бог в прошлом: в первый момент своего поражения бог опускается до простого демона), — лишенный мужской силы демон состоит с ней в непосредственном отношении, и поскольку сама она (Кибела) есть всего лишь оженствленный Кронос, то — согласно, бесспорно, гораздо более древнему греческому повествованию — Кронос был оскоплен Зевсом таким же образом, как некогда Уран был оскоплен Кроносом164. Вот то, что необходимо было сказать о переходном моменте, к которому, как я в достаточной мере показал, Кибела со всеми ее атрибутами не просто относится, но который она собою символизирует. Мы переходим далее к исследованию развития — лишь теперь собственно политеистических — религий. Поскольку до сего момента мы все еще имели относительный монотеизм, ибо также и Кронос все еще был исключительным богом. Однако с воцарением Кибелы ничто уже более не мешает переходу к последнему моменту, где теперь вырывается на волю решительный политеизм. Здесь, таким образом, мы сперва встретимся с теми мифологиями, которые, вобрав в себя все предшествующие моменты, одновременно прибавляют к их числу еще один, последний, а именно — момент полного преодоления противостоящего принципа. К этим мифологиям, как уже было нами отмечено ранее, относятся египетская, индусская и греческая.
<< | >>
Источник: Шеллинг Ф. В.. Философия мифологии. В 2-х т. Т. 2. Монотеизм. Мифология / Пер. с нем. М.Линейкина; под ред. Т.Г.Сидаша, С.Д.Сапожниковой. 2013

Еще по теме ШЕСТНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ:

  1. Лекция шестнадцатая. Публичное обеспечение трудоспособных Потребность в публичном попечении о трудоспособных
  2. ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
  3. 85. ЕВРОПЕЙСКИЙ АБСОЛЮТИЗМ В ШЕСТНАДЦАТОМ И СЕМНАДЦАТОМ СТОЛЕТИЯХ
  4. Глава шестнадцатая. ПРАВОТВОРЧЕСТВО
  5. Глава шестнадцатая О СВОБОДЕ ПЕЧАТИ
  6. Глава шестнадцатая. Операция «Вайсс»
  7. ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ [Польза от раскрытия софистических опровержений]
  8. ЭПОХА «ШЕСТНАДЦАТИ ЦАРСТВ ПЯТИ ВАРВАРСКИХ НАРОДОВ»
  9. КУРСКИЙ ОБЛАСТНОЙ СОВЕТ НАРОДНЫХ ДЕПУТАТОВ шестнадцатая сессия Совета двадцать первого созыва (чрезвычайная)
  10. ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ [Силлогизмы по первой фигуре, в которых одна посылка —о необходимо присущем, а другая — о возможно присущем]
  11. ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ [Третье средство для построения силлогизма — нахождение различий в пределах одного и того же рода или у близких друг другу родов]
  12. ЛЕКЦИЯ XLIX
  13. ЛЕКЦИЯ LXX
  14. Основные формы обучения в вузе[XI]. Современная вузовская лекция
  15. ВВОДНАЯ ЛЕКЦИЯ К КУРСУ НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИИ
  16. ЛЕКЦИЯ 1.
  17. Лекция 3
  18. Лекция 4
  19. ?Лекция 5
  20. Лекция 6 ?г