<<
>>

На пути к желанному нечестивому союзу

  Эпоха неустойчивого равновесия двух мировых систем, которая продолжалась с 1945 года (или с момента, когда Советский Союз стал производить ядерное оружие) до конца 1980-х годов, имела ряд весьма своеобразных особенностей.
Это был период мира во всем мире, основанного, как тогда говорили, на гарантиях взаимного уничтожения.

Если бы не ядерная угроза, третья мировая война была бы неизбежна. На нашей памяти целый ряд кризисов, в которых при нормальных обстоятельствах обе стороны были бы убеждены, что они не могут отступить, не потеряв лица и не ослабив тем самым собственную позицию. Страх перед таким унижением и его непоправимыми последствиями, и надежда на победу, пусть даже дорогой цен®й, должны были заставить хотя бы одну из сторон перейти в наступление, а поскольку вторая сторона испытывала те же чувства, война разразилась бы в тот же миг.

Однако с появлением ядерного оружия все пошло по- другому. Обе стороны сознавали, что на этот раз не будет победителей, а цена, которую придется заплатить в такой войне, превзойдет любые возможные от нее выгоды. Угрожать войной по-прежнему имело смысл, но вести ее — нет. Может ли кто-то всерьез угрожать тем, что предполагает также его самоубийство? Это хороший вопрос, и многие его задавали. Как свидетельствуют факты, в принципе это возможно. Но как бы то ни было, ядерный баланс действовал и в целом помогал сохранять мир на земле. Войны велись лишь “по доверенности” и происходили в странах третьего мира.

В результате сложилась весьма странная мировая система. Поскольку открытая война была теперь невозможна —

во всяком случае, она абсолютно противоречила интересам тех, кто мог вести ее в одиночку, — никто ее и не начинал. Но войны “по доверенности” вполне могли идти, и шли довольно часто то там, то здесь. И, как выяснилось в ходе этих войн (по крайней мере, в ходе боевых действий, проходивших в сложных условиях — в джунглях, в горах и т.д.), технологии не играли в конечном счете определяющей роли; гораздо большее значение имели такие факторы как решительность, убежденность в своей правоте, выносливость, умение обманывать врагов и друзей, железная дисциплина и организация.

Быть может, марксизм и не стал (как я думал когда-то давным-давно) кальвинизмом эпохи коллективного соревновательного экономического развития, но и в Китае, и в Юго-Восточной Азии он показал себя хорошим сержантом прусского образца. Дважды в Индокитае, один раз в Алжире, и один — в Афганистане (хотя в последних двух случаях дело обошлось без марксистской идеологии) вооруженные силы развитых стран, неизмеримо лучше технически оснащенные, терпели поражение от местных формирований или, по крайней мере, оказывались измотанными и были вынуждены отступить — отчасти под давлением общественного мнения, как внешнего, так и внутреннего. Их противники получали помощь в виде продовольствия, боеприпасов и дипломатической поддержки представителей стран противоположного лагеря. Урок был усвоен, и это привело к отказу от имперской политики создания “заморских” колоний, хотя (как показали события на Фолклендах и в Персидском заливе) передовые технологии как инструмент, обеспечивающий военный баланс, продолжали цениться превыше всего (даже, наверное, больше, чем когда-либо). Робкая интервенция, происходящая сегодня на территории бывшей Югославии, свидетельствует о том, насколько хорошо бьгл усвоен этот урок.

Однако в результате советско-американского сговора или союза, который последовал за периодом перестройки, вся эта система — чем бы она ни была — окончательно и бесповоротно исчезла с лица земли. Сейчас на наших глазах формируется новый международный порядок, и мы пока еще не знаем, каким он станет. Впрочем, анализ вой

ны в Персидском заливе позволяет высказать некоторые предположения.

В современной ситуации появился один новый фактор, связанный с направлением развития военных технологий. Оставляя в стороне технические детали, остановимся на общей тенденции, которая представляется вполне определенной. Системы вооружения огромной и зачастую неконтролируемой разрушительной силы становятся все более дешевыми, компактными, мобильными, легко маскируемыми и простыми в управлении.

Пока еще они доступны не всем: чтобы получить и иметь возможность использовать это чудовищное оружие, общество должно обладать развитой и сложной индустриальной системой, компетентными научными силами и соответствующими демографическими и финансовыми ресурсами. Тем не менее сегодня уже совершенно ясно, что не за горами то время, когда оружие массового уничтожения станет доступно слишком большому числу людей — самым разнообразным правительствам и неправительственным политическим группам, в том числе тем, кто захочет использовать их для шантажа и терроризма. Пока еще нельзя сказать, как скоро настанет такое время, но оно неизбежно придет: кривая технического развития указывает на это со всей определенностью.

Столь же очевидны и политические последствия этой тенденции. Рано или поздно (и, вероятно, весьма скоро) некая группа получит возможность угрожать миру, скажем, распространением неизлечимой болезни, или химическим отравлением, или чем-то, что приведет к цепной реакции. Это средство данная группа сможет использовать для шантажа, преследуя какие-то свои корыстные или идеологические цели. При этом человечество оказывается перед выбором: отступить или рискнуть разрушением всего мира. Поскольку такая ситуация будет возникать не однажды, в конце концов коллективное самоубийство становится неизбежным. Нам повезло, что в период “холодной войны” средства, которые обеспечивали гарантии взаимного уничтожения, находились в распоряжении только двух достаточно рациональных и реалистических держав. И хотя одна из них была идеократией, то есть была убеж

дена в неизбежности собственной победы, на деле обе стороны руководствовались все же вполне трезвой и прагматической осторожностью. Мы не можем рассчитывать, что нам будет так же везти и дальше. Выживание человечества возможно лишь в случае установления всемирного правительства, желающего и способного остановить всякую группу, готовую ступить на путь такого шантажа.

Легко читать проповедь о необходимости установления всемирного правительства. Труднее указать реальные методы, которые позволят достичь этой цели. Не исключено, что мы будем вынуждены пережить действительно кошмарную ядерную войну, прежде чем у нас достанет политической воли для создания органа, способного воспрепятствовать ее повторению. Тем не менее, попытки создания своего рода Всемирного Интернационала, имевшие место накануне войны в Персидском заливе, позволяют надеяться — здесь вряд ли можно говорить о чем-то более определенном, чем надежда, — что институциализация контроля, нацеленного на предотвращение катастрофических войн является делом вполне реальным и близким. Иначе говоря, в современном мире есть не только потребность создания всемирного правительства, но и реальная социальная база, необходимая для его появления.

Предположим для простоты — это упрощение никак не повлияет на нашу аргументацию, — что в мире существует всего два типа государств: индустриально развитые и индустриально неразвитые. Рассмотрим вначале второй случай.

Режимы, существующие в так называемых странах третьего мира, бывают весьма различными, однако значительную их часть составляют режимы в высшей степени отвратительные. Причину этого обнаружить нетрудно. В индустриально неразвитых странах власти могут легко приобретать или получать в качестве “помощи” от своих государств-патронов военное и полицейское оборудование, позволяющее им с легкостью контролировать свое общество. Внутренние ресурсы не могут конкурировать с теми, которые правительство получает извне. И как это было на протяжении всей человеческой истории, в таких странах власть имущие совершенно не заинтересованы в “раз

витии”. Их собственные льготы и привилегии зависят от их монополии на власть в обществе, а не от производительности этого общества. Отталкивающие режимы стран третьего мира часто напоминают эксплуататорские и грубые государства доиндустриальной эпохи. Единственное отличие здесь заключается в том, что современные режимы могут использовать (и используют) весьма продвинутые технологии принуждения, позволяющие им легко справляться с технически отсталым обществом. Поэтому диспропорции власти сегодня сильнее, чем когда бы то ни было, причем все преимущества находятся на стороне правительства, которому надо только удерживать монополию власти.

Впрочем, эти отвратительные маленькие диктатуры, в изобилии существующие в странах третьего мира, в целом являются не слишком воинственными и не представляют заметной угрозы ни для своих соседей, ни для мира во всем мире. И это не случайно. Война — непредсказуемая стихия: в лучшем случае она заканчивается вничью. Если принять во внимание обе воюющие стороны, среднее арифметическое успеха не может оказаться выше нуля: противники не могут выиграть оба, хотя могут оба проиграть. Современный князь, стоящий во главе какого-нибудь диктаторского режима, находится в том же положении, что и его итальянский предшественник эпохи Возрождения, описанный Макиавелли. Это абсолютно проигрышное положение, ибо если его генералы победят противника на поле боя, они обратят свои пушки против него, а если они проиграют войну или почувствуют, что проигрывают, то попросту разбегутся. Ввиду низкой лояльности как населения, так и тех, кто состоит на службе у государства, война является делом крайне рискованным. Маленький диктатор имеет очеггь небольшие шансы. А кроме того, стать диктатором не одного, а двух небольших государств — не такой уж большой выигрыш, во всяком случае, разница здесь не столь велика, как разница между положением диктатора только одной страны и положением свергнутого диктатора, — даже если допустить, что он не будет пойман и наказан представителями режима, которьгй придет на смену. В общем, стратегия представляется очевидной: надо держать армию для борьбьг с внутренней оппозицией и всячески избегать внешних кон

фликтов. В последнем случае выигрыш является чрезвычайно сомнительным, а проигрыш весьма вероятным и катастрофическим.

Диктатуры слаборазвитых стран, в общем, всегда вели себя в соответствии с этой логикой. В бывших колониях случались войны, но гораздо реже, чем можно было ожидать. И в основном это были не настоящие локальные конфликты, а войны “по доверенности”, служившие выражением столкновения гораздо более глобальных интересов, войны, в которых местные войска действовали если не по прямым инструкциям, то по крайней мере со значительной поддержкой своих патронов из числа развитых стран. В целом местные диктаторы довольно разумно (со своих позиций) использовали скудные ресурсы для упрочения своего положения внутри страны, ограничивали свои аппетиты на внешней арене и в конце концов оставались в выигрыше, поскольку их соседи, как правило, руководствовались такими же соображениями. Один особенно гнусный маленький диктатор, который объявил себя императором и широко использовал наполеоновскую символику, тем не менее полностью воздерживался от наполеоновской экспансионистской политики. Импортированные средства подавления и насилия настолько сильнее всего, что может быть создано оппозицией внутри страны, что всякое столкновение оппозиции с правительством практически заранее обречено на неудачу. Гораздо больше шансов имеют дворцовые перевороты, которые могут совершаться (и регулярно совершаются) изнутри государственного аппарата. Таким образом, общая ситуация благоприятствует, с одной стороны, концентрации политической власти, а с другой — экономическому застою.

В целом страны третьего мира не воспроизводят стереотипа постоянно (почти ритуально) воюющей державы, столь характерного для феодализма и для некоторых племенных обществ. В этой связи можно выдвинуть рискованное предположение, что пресловутая любовь феодальных баронов к военным действиям проистекала из превосходства защиты перед нападением. Поскольку каждый барон чувствовал себя в своем замке в относительной безопасности, он мог позволить себе время от времени со

вершить набег на владения соседа. Это было как бы особой роскошью, упражнением, развлечением и возможностью повысить собственный статус. Точно так же, когда урожай благополучно собран, два соседних племени могли для разнообразия устроить ежегодное ритуальное сражение с оживленной перестрелкой, исход которого напоминал результат тех футбольных матчей, где обе команды придерживаются оборонительной тактики и которые обычно заканчиваются со счетом “2-1”. Потом рассказ об этих событиях включается в устное предание, повествующее о взаимоотношениях двух племен, где со временем все благополучно выравнивается. Однако современное оружие, даже не самое совершенное, обладает несколько избыточной мощью, чтобы его можно было использовать для таких уютных турниров, и поэтому его обладатели в странах третьего мира предпочитают применять оружие лишь в исключительных случаях — когда речь идет об удержании собственной власти в борьбе с внутренними врагами — и не тратить впустую для сомнительных и рискованных военных приключений на внешней арене.

Так не является ли химерой опасение, что чудовищное оружие может попасть в руки безответственных шантажистов? К сожалению, нет.

Рассмотрим теперь развитый мир, то есть общества, способные производить самое мощное оружие, опираясь (полностью или в основном) на собственные ресурсы. Если большая держава, удовлетворяющая этому требованию, решит шантажировать остальные страны — дескать, подчиняйтесь, а не то мы все вместе погибнем, — с этим абсолютно ничего нельзя будет поделать. Нет смысла обсуждать в связи с этим глубокий и интересный с точки зрения морали вопрос, следует ли в такой ситуации подчиниться или необходимо оказать сопротивление. Единственное, что в этой связи заслуживает внимания, так это тот факт (все же еще бывают на свете хорошие новости), что пока ни одна крупная держава, кажется, не собирается поступать таким образом.

И этим сегодняшняя ситуация принципиально отличается от той, которая складывалась раньше в нашем столетии. Еще сравнительно недавно крупные развитые страны

почти наверняка ступили бы на путь шантажа, будь у них такая возможность. Но сейчас нам это, судя по всему, не угрожает. Разумеется, у нас нет гарантий, что эта угроза иикогда не вернется, но в данный момент ничто не предвещает ее появления. Почему?

Ответ имеет непосредственное отношение к нашей проблеме. Дело в том, что крупные державы и общества, которые они возглавляют (хотя они сами, наверное, сформулировали бы это иначе), вполне усвоили и освоили ценности, заключенные в понятии гражданского общества. Они уже не считают военные доблести чем-то самоценным, то есть не думают и не действуют как представители аристократии, но вместе с тем кардинально отличаются также и от крестьян, ибо не измеряют богатство величиной земельных наделов. Они ценят продукт, который, как они знают, не зависит ни от военной мощи (или даже находится от нее в обратной зависимости), ни от территории, ни от прямого владения природными ресурсами; ценят институциональный, экономический и политический плюрализм; ценят идеологию компромисса, препятствующую абсолютизации какой-то одной системы воззрений и сакрализации общества. Поэтому они уже не пойдут воевать за веру и не будут сражаться насмерть за землю или ради славы. Таково мировоззрение, сложившееся сегодня в наиболее влиятельных и развитых промышленных странах. Некоторые из них шли к этой цели в течение нескольких столетий; другие приняли ее лишь после 1945 года, благодаря военному поражению, за которым последовала блестящая экономическая победа; и, наконец, третьи пришли к необходимости следовать по тому же пути в результате полного и окончательного поражения в экономической гонке между двумя системами, которая происходила в послевоенный период и закончилась только во второй половине восьмидесятых годов.

1989 год мог бы войти в историю как год окончания долгой соревновательной борьбы, закончившейся победой продуктивных ценностей над иными ценностными системами. 1945 стал свидетелем победы производителей над теми, кто придерживался индустриальной версии старых ценностей, связанных с землей и честью; 1989 — свидетелем побе

ды поборников коммерческого интереса над сторонниками индустриальной версии религии спасения и превращения добродетели в предмет государственного попечения. “Холодная война” оказалась одной из самых решительных битв в истории, ибо одна из сторон потерпела позорное поражение и признала перед лицом всего мира, что боги, которым она поклонялась, — ложные боги, и что все ее прошлое — сплошная и постыдная ошибка. И все же “холодная война” так и осталась холодной! Вопреки нормальной логике всякого столкновения, проигравшая сторона не перевела конфликт на рельсы насилия, не схватилась за свое самое страшное оружие и не стала — хотя вполне могла это сделать — угрожать миру коллективным самоубийством. Экономической победы оказалось достаточно: это убедило проигравшую сторону, сохранившую весь свой невероятный военный потенциал, в необходимости капитуляции. Пожалуй, это был первый в истории случай, когда чисто экономическая битва, не подкрепленная никакими встречами на поле боя — будь то ради проформы или для решения вопросов чести, — оказалась решающей. Хороший шахматист не продолжает партию в безнадежной ситуации — он просто сдается. Советское руководство не повело себя подобно мстительному неудачнику или связанному законами чести самураю: оно не стало сражаться дальше и признало свое поражение. Может быть культ шахмат, существовавший в бывшем СССР, сыграл здесь свою положительную роль...

Однако в стане проигравших в этой идеологической битве находились не одна, а две великие державы. И реакция на поражение была у них несколько различной. После периода вполне понятных колебаний среди руководства, русские склонились в сторону либерализации в надежде, что она принесет с собой улучшение экономической ситуации (хотя это было совершенно неочевидно) или, по крайней мере, позволит создать для него условия. В результате, несомненно, удалось достичь интеллектуальной либерализации, но не успехов в хозяйственной области, и этот продолжающийся экономический кризис сегодня ставит под удар весь эксперимент.

Между тем китайское руководство стало довольно смело (и не без некоторого успеха) экспериментировать в об

ласти либерализации экономики, но твердо и решительно отказалось от послаблений в политической сфере, а когда понадобилось отстаивать эту политику, без колебаний пошло на применение силы, включая убийство собственных граждан. Китайское руководство избрало путь идеологической оппортунистической диктатуры, сохраняющей в интересах стабильности политическую организацию, дисциплину и (номинально) идеологию тоталитаризма марксистского образца. Однако вряд ли китайцы воспринимают сегодня идеологию всерьез: судя по всему, они тоже склоняются к мнению, что мышление заодно с системой — это путь к катастрофе.

Вряд ли у кого-то возникнут сомнения относительно того, какой из этих двух путей является с моральной точки зрения предпочтительным. Характерное для России страстное стремление к свободной жизни, соединенное с экономической несостоятельностью, которое в полной мере проявилось во время и после перестройки, вызывает чувство глубокой симпатии. Нет другой страны, история которой прошла бы под столь мощным влиянием грубейшего авторитаризма, как и нет страны, литература которой была бы проникнута столь сильным стремлением к диаметрально противоположным ценностям. Происходящая в России безрассудная либерализация — прямое продолжение этой противоречивой тенденции. На этом фоне трезвый расчет китайцев, посчитавших, что реконструкция экономики должна идти впереди, а с политическими изменениями (если таковые вообще последуют) можно и повременить, — такой холодный расчет вряд ли может согреть чье-то сердце. Однако самое печальное заключается в том, что, по-видимому, такая стратегия является правильной, ибо в процветающей, благополучной стране можно безболезненно осуществить либерализацию, в то время как либерализация, происходящая в пору кризиса и развала экономики может неожиданно остановиться и привести к какой-нибудь новой диктатуре. Пока еще рано делать определенные выводы, можно лишь надеяться, что эти пессимистические опасения не подтвердятся. Однако было бы неверно и приукрашивать существующую ситуацию.

С точки зрения обсуждаемой нами проблемы — гражданское общество и мировой порядок — важно зафиксировать, что обе бывшие родины революции не имеют ничего против идеала гражданского общества. Бывший Советский Союз открыто признал этот идеал, хотя со времени августовского путча 1991 года он как будто все время балансирует на краю развала и экономической катастрофы. Этого нельзя сказать про Китай. Позиция его руководителей не вызывает симпатии, но это еще не означает, что они воспримут в штыки неявный (или даже явный) всемирный кондоминиум, основанный на союзе крупных индустриальных держав, нацеленный прежде всего на борьбу с военизированным шантажом (каков бы ни был его источник), и рассматривающий другие мировые проблемы, условно говоря, сквозь призму установок и ценностей гражданского общества.

Но если крупные индустриальные державы ориентированы в этом направлении, а мелкие диктаторские режимы в общем не представляют угрозы, где же тогда таится опасность? События, которые привели к войне в Персидском заливе, позволяют вполне определенно ответить на этот вопрос.

Существуют режимы, обладающие технологическим и промышленным потенциалом, а также располагающие демографической и социальной базой, достаточными для того, чтобы со временем создать средства, необходимые для угрозы и шантажа во всемирных масштабах. К числу таких стран относится, например, Ирак.

Что же может послужить мотивом для таких действий? Есть две возможности (которые не исключают друг друга, и потому могут срабатывать вместе и в унисон). Прежде всего, лидер такой страны может быть накрепко связан с той основанной на патронаже политической системой, где победителя не судят, а милосердие по отношению к противнику или ограничение власти, когда она уже завоевана, считается глупостью и не вызывает ничего, кроме презрения. Столь же бессмысленно ожидать от противоположной стороны, что она будет действовать, ограничивая себя какими-то рамками, ибо такого рода самоограничение равносильно в этом случае самоубийству. Кроме того, та

кой лидер вероятно должен играть в политике роль “настоящего мужчины”, ибо это предписано политической культурой его страны. По крайней мере, в аграрных обществах это всегда было так. Вторая возможность заключается в том, что данное общество представляет собой Умму, то есть харизматическое сообщество, искренне преданное (во всяком случае, в лице своих лидеров) религиозной идее, убежденное в ее абсолютной истинности и считающее своим моральным долгом насаждать ее всюду, где оно обладает какой-либо властью или влиянием. Исламский закон формально обязывает мусульманских правителей вести Священную войну за распространение веры не реже, чем раз в десять лет (таков максимальный срок перемирия с неверными), если обстоятельства этому благоприятствуют и есть хоть какая-то надежда на победу. И кто знает, в какой момент — учитывая непредсказуемое развитие современных технологий — кто-то сочтет, что последнее, решающее условие уже выполнено? Некоторые исламские лидеры тихо игнорируют это обязательство и будут так делать впредь. Но кто-то ведь может его и выполнить.

Главной причиной, вызвавшей войну в Персидском заливе, было не то, что Саддам нарушил нормы международного права, но то, что он очень близко подошел к той точке, когда уже можно шантажировать целый мир, — особенно если бы он смог контролировать всю расположенную в заливе зону нефтедобычи и плюс к этому посылать ядерньте боеголовки в любые отдаленные регионы. И все это было уже совсем близко, совсем реально. Но его военную машину удалось в значительной степени разрушить, и это оказалось возможно благодаря изменившейся конфигурации мировой системы. Еще совсем недавно два могучих соперника не позволяли друг другу вмешиваться в дела третьего мира, независимо от характера происходившего там конфликта. Теперь же в мире сформировалось что-то вроде индустриально-технической лиги, во главе которой находятся государства, уже принявшие или готовые принять ценности гражданского общества. Вряд ли следует ожидать, что этот союз, движимый новым миссионерским рвением, организует крестовьгй поход во имя гражданского общества и станет насаждать его во всем мире. Однако весьма вероятно, что

возникнет своего рода всемирный кондоминиум, целью которого станет борьба с шантажистами мирового масштаба. То, что мы наблюдали в Персидском заливе, можно считать генеральной репетицией такой деятельности.

Подлинное значение этой короткой войны заключается, вероятно, в том, что она стала первым шагом в установлении прецедента, задающего правовую норму для весьма ограниченной, но предельно реалистичной и функциональной сферы деятельности будущего всемирного правительства. Еще не возник неформальный Интернационал Неверующих Потребителей, объединяющий общества, расставшиеся с ценностями чести, земли и единой веры, и сохраняющие единственно преданность ценностям прагматического и плюралистического обогащения. Такого постоянного нечестивого союза хранителей мира на земле пока не существует, как нет и попыток разработать необходимый для его деятельности кодекс. Что ж, это печально, но эту ошибку, пожалуй, еще можно исправить.

<< | >>
Источник: Геллнер Э.. Условия свободы. Гражданское общество и его исторические соперники. 2004

Еще по теме На пути к желанному нечестивому союзу:

  1. 75. О ИЗВЕЩЕНИИ ВЕЛИКОМУ Князю Димитрию, яко нечестивый Мамай идет войною на Русь.
  2. 1. Отношение к союзу кровному.
  3. БРЕСТСЬКИЙ МИРНИЙ ДОГОВІР З КРАЇНАМИ ЧЕТВІРНОГО СОЮЗУ ТА ЙОГО НАСЛІДКИ
  4. 90. Мирне врегулювання суперечок у рамках Ради Європи і Європейського союзу
  5. ЭКОНОМИКА «ТРЕТЬЕГО ПУТИ»
  6. ИСПОЛЬЗОВАНИЕ СЕКСУАЛЬНОСТИ НА ПУТИ
  7. НА ВЕЛИКОМ ШЕЛКОВОМ ПУТИ
  8. Пути сообщения.
  9. НА ПУТИ К СЛАВЕ
  10. С.А.Нижников Пути обретения здоровья и мировоззрение
  11. Выбор жизненного пути
  12. Пути формирования государства
  13. 7. Пути обоснования логики
  14. ПОСЛЕСЛОВИЕ. НА ПУТИ К ЛОГИЗМУ
  15. КАК НЕ СБИТЬСЯ С ПУТИ