<<
>>

ОПРЕДЕЛЕНИЕ СОВРЕМЕННОЙ ФАЗЫ НАШЕЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Историку не составляет никакого труда безошибочно определить станцию, на которую мы прибыли. Путешествие называется «Индустриальная цивилизация». Первая стадия нашего путешествия уже позади, и мы находимся на второй.
Машинный век, или индустриальная цивилизация, начавшийся где-то в XVIII веке, все еще далек от своего завершения. Первая стадия этого периода имела много различных названий, таких как либеральный капитализм или рыночная экономика; название следующей фазы мы еще не можем точно определить. Самое главное — провести различие между технологическим аспектом, общим для машинного века, или индустриальной цивилизации в целом, и социологическим аспектом, отделяющим фазу, которая уже позади, от фазы, которая еще должна наступить. Современные условия, в которых находится человек, можно описать очень простыми терминами. Индустриальная революция всего лишь 150 лет назад положила начало цивилизации технологического типа. Человечество может не завершить путешествия; машины способны уничтожить человека; никто не может до конца оценить, совместимы ли человек и машина в долговременной перспективе. Однако, поскольку индустриальная цивилизация не может исчезнуть и добровольно не исчезнет, задача ее адаптации к требованиям человеческого существования должна быть решена, иначе человечество исчезнет с лица Земли. Таков взгляд на проблему с высоты птичьего полета, если формулировать ее в терминах здравого смысла. Первая фаза новой циви- 1 Karl Polanyi, “On Belief in Economic Determinism”, Sociological Review, 194*7, v°l- 39> p. 96-юа. Перевод публикуется по: «Великая трансформация» Карла Поланьи. Прошлое, настоящее, будущее / Под общей ред. P М. Нуреева. M Издательский дом ГУ ВШЭ, гооб. С. 38-37. SS лизации уже позади. Она включала своеобразную социальную организацию, получившую название от своего главного института — рынка. Сегодня эта рыночная экономика исчезает в большей части стран мира. Ho взгляд на человека и общество, являющийся ее наследством, остается и мешает нашим попыткам встроить машины в ткань стабильного человеческого существования. Индустриальная цивилизация перемешала части бытия человека. Машины вторглись в интимное равновесие, которое было достигнуто между человеком, природой и работой. Независимо от того, были ли наши дальние предки существами, прыгавшими по деревьям или скакавшими в кустарниках, бесспорным является факт, что существование еще нескольких предыдущих поколений назад не было физически отделено от природы. Хотя проклятие Адама делало труд иногда очень утомительным, оно не угрожало свести наше время бодрствования к бессмысленным рывкам рядом с конвейерной лентой. Даже война при всех ее ужасах способствовала дальнейшему развитию продолжающейся жизни, а не была смертельной западней. Трудно сказать, можно ли такую цивилизацию успешно приспособить к изначально присущим человеку потребностям или человек должен погибнуть, пытаясь осуществить это.
Однако, как мы видели, современные условия, в которых находится человек, являются продуктом не технологического, а социального порядка. Дело в том, что основная трудность преодоления проблем индустриальной цивилизации коренится в интеллектуальном и эмоциональном наследии рыночной экономики, этой фазы машинной цивилизации XIX века, стремительно исчезающей на большей части планеты. Ее ядовитое наследие — вера в экономический детерминизм. Таким образом, наше положение является в высшей степени странным. В XIX веке на основе машинного производства возникла беспрецедентная форма социальной организации — рыночная экономика, которая оказалась не более чем эпизодом. Тем не менее опыт был столь болезненным, что наши современные понятия почти все без исключения связаны с этим периодом. По моему мнению, взгляды на человека и общество, порожденные XIX веком, были фантасмагорическими; они явились воплощением моральной травмы, столь же насильственной для умов и сердец, сколь сами машины оказались противоестественны природе. Эти взгляды были в целом основаны на вере, что человеческие побуждения могут классифицироваться как материальные и идеальные и что в по вседневной жизни действия человека преимущественно согласуются с первыми. Такое утверждение было, конечно, истинным в отношении рыночной экономики. Ho только в отношении такой экономики. Если термин «экономический» используется в качестве синонима выражению «касающийся производства», тогда мы должны согласиться с тем, что не существует человеческих мотивов, которые по своей сути не были бы экономическими. И что касается так называемых экономических мотивов, следует отметить, что экономические системы обычно базируются не на них. Это, возможно, звучит парадоксально. Тем не менее противоположный взгляд, как уже было сказано, просто отражал специфические условия, существовавшие в XIX веке. ИЛЛЮЗИЯ ЭКОНОМИЧЕСКИХ мотивов Теперь перейдем к обсуждению экономической науки. При этом я ограничусь тем, что схематично очерчу контуры экономической системы XIX века, называемой рыночной экономикой. При такой системе мы не можем существовать иначе, как покупая товары на рынке на те доходы, которые мы получаем, продавая другие товары на рынке. Названия того или иного вида дохода зависят от того, что предлагается для продажи: рабочая сила (ее цена — заработная плата); пользование землей (ее цена — рента); капитал (его цена — процентная ставка); товар (доход — прибыль, получаемая от продажи товаров, цена которых выше цен товаров, необходимых для их производства, в результате чего создается доход предпринимателя). Таким образом, продажи производят доходы и все доходы извлекаются из продаж. В конце концов созданные в процессе производства за год продукты потребления распределяются между членами сообщества через доходы, которые последние заработали. Эта система работает до тех пор, пока у каждого члена сообщества имеются веские мотивы для получения доходов. Такие мотивы, собственно, существуют в данной системе: голод или страх голода тех, кто продает свою рабочую силу, и прибыль тех, кто получает ее от владения капиталом или землей либо получает прибыль от продажи других товаров. Грубо говоря, первый мотив присущ представителям наемного труда, другой — предпринимателям. Поскольку оба мотива гарантируют производство материальных благ, мы традиционно называем их экономическими мотивами. Ч Остановимся и рассмотрим более внимательно данный вопрос. Есть ли что-то действительно экономическое в этих мотивах в том смысле, в котором мы говорим о религиозных или эстетических мотивах, основанных на религиозном или эстетическом опыте? Есть ли что-нибудь в страхе голода или, поскольку это важно, в выигрыше от рискованных спекуляций, которые могут иметь свою привлекательность, но опять-таки эта привлекательность по сути своей не является экономической? Другими словами, связь между этими чувствами и производственной деятельностью не имеет ничего такого, что было бы присуще этим чувствам как таковым, а зависит от социальной организации. При рыночной организации, как мы видели, такая связь существует и очень конкретно: голод и выигрыш связаны посредством рыночной организации с производством. Это и объясняет то, почему мы называем эти мотивы экономическими. Ho как насчет других социальных организаций, помимо рыночной экономики? Найдем ли мы там голод и выигрыш связанными с производственной деятельностью, без которой общество не может существовать? Ответ определенно будет «нет». Мы находим, как правило, что организация производства в обществе такова, что мотивы голода и выигрыша не привлекаются: действительно, там, ще мотив голода связан с производственной деятельностью, мы обнаруживаем, что он соединен с другими сильными мотивами. Такое слияние мотивов представляет собой то, что мы имеем в виду, когда говорим о социальных мотивах, о тех побуждениях, которые заставляют нас вести себя в пределах общественных норм. В истории человеческой цивилизации невозможно найти человека, действия которого направлены были бы на обеспечение индивидуального интереса в получении материальных благ, а скорее всего столкнемся с тем, что его действия направлены на обеспечение его социального положения, его социальных притязаний, его социальных активов. Он ценит материальные блага преимущественно как средства для достижения этой цели. Экономика человека, как правило, отражает его социальные взаимоотношения. Кто-то из читателей, должно быть, недоумевает, из каких фактов я исхожу, делая такие утверждения. Во-первых, в области первобытных экономик фундаментальное значение имеют результаты антропологических исследований. В связи с этим хотелось бы назвать два выдающихся имени — Бронислава Малиновского и Ричарда Турнвальда. Совместно с другими учеными они сделали фундаментальные открытия в исследовании производственной или экономической системы в обществе. Миф об индивидуалистической психологии первобытного человека взлетел на воздух. Ни грубый эгоизм, ни склонность к бартеру или обмену, ни тенденция добывать главным образом для себя — ничего этого не обнаружилось. Равным образом дискредитированным оказался и миф о коммунистической психологии «дикаря», о его предполагаемой малой способности понимать и ценить свой личный интерес и т.п. Истина состоит в том, что человек практически не изменился в ходе истории. Рассматривая институты не отдельно, а во взаимосвязи, мы обнаруживаем, что поведение человека вполне нам понятно. Тем не менее в основном производственная или экономическая система организована так, что участие в производстве ни для кого не является следствием боязни голода (или страха голода). Независимо от того, участвует человек или нет в производственных процессах сообщества, он всегда имеет свою долю в общих ресурсах пищи. Вот несколько примеров. При земельной системе крааль (kraal-land system) в племени каффирс «невозможно быть нищим: любой нуждающийся в помощи получает ее безоговорочно» [Mair L. Р. 1934]. Член племени квакиутль также «никогда не подвергается риску остаться голодным» [Loeb Е. М. 1936]. «В обществах, находящихся на грани выживания, никто не голодает» [Her- skevits H.J. 1940]. Как правило, индивиду в первобытном обществе не угрожает голодная смерть, кроме тех случаев, когда сообщество в целом оказывается в трудном положении. Именно отсутствие угрозы индивидуального голода делает первобытное общество в каком-то смысле более гуманным по сравнению с обществом XIX века и в то же время менее экономическим. Это касается и стремления к личному выигрышу. Еще несколько цитат. «Характерной чертой первобытной экономики является отсутствие стремления получить прибыль в процессе производства и обмена» [Thumwald R. !932! ? «Выгода, которая часто является стимулом труда в цивилизованных сообществах, никогда не выступает в качестве его мотива в условиях первобытного хозяйства» [Malinowski В. 1930]. «Нигде в избежавшем внешних влияний первобытном обществе мы не обнаруживаем труд, ассоциирующийся с идеей платы» [Lowie. ESSc., Vol. XIV]. Во-вторых, есть непрерывная преемственность между примитивным обществом и цивилизованными типами общества. Будь то античное деспотическое общество, феодальное общество, город- государство, средневековое городское общество, меркантилистское общество или регуляционная система, существовавшая в XVTII веке в Западной Европе, везде в социальной системе существует эко- номическая система. Подпадают ли действительные мотивы под рубрику гражданского обычая или традиции, долга или преданности, соблюдения религиозных заповедей, политической верности, юридических обязанностей или административного регулирования, исходящих от государства, муниципалитета или гильдии, — не имеет большого значения. He голод, не выигрыш, а гордость и престиж, ранг и статус, публичная похвала и личная репутация обеспечивали стимулы для индивидуального участия в производстве. Страх материальных лишений, побуждения выигрыша или прибыли не всегда при этом отсутствовали. Рынки были широко распространены при всех типах человеческой цивилизации, и профессия купца вполне универсальна. Однако рынки — это места торговли, и купцы по своей природе должны были действовать в соответствии с мотивом выигрыша. Ho рынки были изолированными островками, не связанными с экономикой. Никогда, вплоть до XIX века, рынки не доминировали в обществе. В-третьих, трансформация произошла очень стремительно. В данном случае имеет значение не степень изменения, а его тип. Возникла цепная реакция, и безвредный институт рынка раздался социологическим взрывом. Сделав труд и землю товарами, рынок подчинил человека и природу ценовому механизму спроса и предложения. Это означало подчинение всего общества институту рынка. Если раньше экономическая система была укоренена в социальных отношениях, то теперь социальные отношения оказались укоренены в экономической системе. Если раньше уровень доходов определялся занимаемой должностью и положением в обществе, то теперь они определяются доходами. Отношение статуса и контракта поменялись местами — теперь последний везде занял место первого. Говорить просто о влиянии, оказываемом экономическим фактором на социальную стратификацию, значило бы просто ничего не сказать. Стороны треугольника, вообще говоря, не влияют на углы — они их определяют. Функционирование капиталистического общества не просто находилось под влиянием рыночного механизма — оно определялось им. Социальные классы теперь идентифицируются с предложением и спросом на рынке труда, земли, капитала и т.п. Более того, поскольку ни одно человеческое сообщество не может существовать без функционирования производительного аппарата, все институты общества должны соответствовать требованиям этого аппарата. Женитьба и воспитание детей, организация науки и образования, религия и искусство, выбор профессии, формы общежития, типы поселений — все вплоть до эстетики повседневной жизни должно формироваться в соответствии с потребностями системы. Перед нами экономическое общество! Здесь вполне справедливо сказать, что общество определяется экономикой. Самое главное — наш взгляд на человека и общество принудительно приспособлен к этому наиболее искусственному из всех социальных образований. За невероятно короткое время представления о фантасмагорических способностях человека стали широко распространенными и обрели статус аксиомы. Позвольте объяснить. Ежедневная деятельность человека по своей природе в большой степени направлена на производство материальных благ. Поскольку, в принципе, исключительным мотивом всех этих видов деятельности теперь стал либо страх голода, либо получение прибыли, эти мотивы, ныне описываемые как экономические, были отделены от всех других мотивов и в повседневной жизни стали вполне нормальным явлением для человека. Другие же, такие как честь, гордость, солидарность, гражданские обязанности, моральный долг или просто ответственность за общие судьбы, стали считаться мотивами, не имеющими отношения к повседневной жизни, а чем- то довольно редким и эзотерическим по своей природе, роковым образом подытоженным в слове «идеальный». Человеку присущи, с одной стороны, чувства голода и выгоды, а с другой — жалости, долга и чести. Человек, обладающий первыми, считался материалистическим, а последними — идеальным. Производственная деятельность раз и навсегда стала связываться с материальными стимулами. Человек сильно зависит от средств существования, это приравнивалось к материалистической морали. Все попытки скорректировать данные взгляды на практике были обречены на провал, поскольку они принимали форму защиты равно нереалистичной идеалистической морали. В этом — источник рокового разрыва материального и идеального, ставшего камнем преткновения в нашей практической антропологии: человек не имел смешанных мотивов, при которых он мог оставаться самим собой, а был гипостазирован, разделен на материальное и идеальное. Дуализм плоти и духа апостола Павла был просто утверждением теологической антропологии. Он очень мало общего имел с материализмом. При рыночной экономике человеческое общество само оказалось организовано по дуалистическому принципу: повседневная жизнь была отдана материальному, а воскресенье — идеальному. Теперь, если бы это определение человека было верным, то любое человеческое общество должно было бы иметь отдельную экономическую систему, базирующуюся на экономических мотивах, как это было в XIX веке. Именно поэтому рыночный взгляд на человека — это также и рыночный взгляд на общество. На самом деле характерным для человеческих обществ является как раз отсутствие таких отдельных и определенных экономических институтов. Именно это имеется в виду, коща говорят, что экономическая система укоренена в социальных отношениях. Тем самым современная вера в экономический детерминизм находит свое объяснение. Там, где есть отделенная экономическая система, требования этой системы определяют все другие институты в обществе. Альтернатив этому не существует, поскольку этого не позволяет зависимость человека от материальных благ. То, что экономическая детерминация была характерной чертой XIX века, связано именно с тем, что в этом обществе экономическая система была отделена и отлична от остальной части общества, базируясь на отдельном наборе мотивов (голод и выигрыш). Подведем некоторые итоги. Задача приспособления организации жизни к реально существующей индустриальной цивилизации по-прежнему стоит перед нами. Наше отношение к людям и природе должно быть пересмотрено. Атомная бомба сделала эту проблему более настоятельной. Цивилизация, которую нам хотелось бы видеть, — это индустриальная цивилизация, в которой удовлетворены основные требования человеческой жизни. Рыночная организация общества потерпела неудачу. Развиваются какие-то другие формы организации. Задача огромной сложности — интегрировать общество по-новому. Это проблема новой цивилизации. Ho этому не должен препятствовать фантом экономического детерминизма. Нас не должно вводить в заблуждение представление о природе человека, бедное и нереалистичное (дуалистическая ошибка), согласно которому побуждения, служащие основой для организации производства, вызваны мотивами одного вида, а побуждения, лежащие в основе коллективных усилий, направленные на воспитание законопослушных граждан и должные обеспечивать высокие политические достижения, проистекают из мотивов другого вида. He думайте, что экономическая система обязана ограничивать наши стремления к достижению идеалов в обществе. Ни одно общество, кроме того, которое укоренено в рынке, не детерминируется экономической системой. Рассмотрим проблему свободы. Свободы, которые мы больше всего лелеем, — гражданские свободы (свобода слова, печати и т.п.) — были побочным продуктом капитализма. Должны ли они исчезнуть вместе с капитализмом? Вовсе нет. Думать так — значит просто поддаваться иллюзии экономического детерминизма, который имеет силу только в рыночном обществе. Хайековский страх рабства — это лишь нелогичное приложение экономического детерминизма к нерыночной экономике. Мы можем иметь больше гражданских свобод, и, безусловно, мы можем расширить гражданские свободы в индустриальной сфере. Мистер Барнхэм тоже проповедовал нечто грандиозное, как казалось в соответствии с положениями марксизма, по поводу того, какому классу должна принадлежать власть и пр., — все в соответствии с положениями экономического детерминизма. Тем не менее он подразумевает конец рыночной экономики, единственно по отношению к которой такой детерминизм применим. Lasciate ogni Speranzdi экономического детерминизма уже позади. Вместе со свободой от порабощения рынком человек также завоевал и более важную свободу: его воображение опять свободно создавать и формировать общество. А кроме того, человек приобрел уверенность в том, что он может иметь всю полноту свободы, для которой он готов планировать, организовывать и охранять. Литература Herskovits Н. J. The Economic Life of Primitive People. ig4o. Loeb E. M. The Distribution and Function of Money in Early Society. 1936. Lowie. Social Organisation. ESSc., Vol. XIV. Mair L. P. An African People in the Twentieth Century. 1934. Malinowski B. Argonauts of the Pacific. 1930. Thurnwaid R. Economic In Primitive Communities. 1932. 2 Lasciate ogni speranza, voi ch’entrante — «Оставь надежду всяк сюда входящий» (надпись над входом в ад в «Божественной комедии» Данте) НАША УСТАРЕВШАЯ РЫНОЧНАЯ ПСИХОЛОГИЯ4 ЦИВИЛИЗАЦИЯ ДОЛЖНА ОБРЕСТИ НОВЫЙ ОБРАЗ МЫСЛИ Первое столетие Эпохи машин близится к концу в обстановке страха и трепетания. Своим баснословным материальным благосостоянием оно обязано добровольному и, более того, восторженному подчинению человека потребностям машины. В самом деле, либеральный капитализм был первой реакцией человечества на вызовы промышленной революции. Чтобы устранить преграды развитию сложной и могучей техники, мы превратили нашу экономику в саморегулирующийся конгломерат рынков и построили свои представления и систему ценностей на принципах этой небывалой инновации. Сегодня мы уже не столь уверены в правильности всех этих представлений и в значимости всех этих ценностей. Вряд ли можно утверждать, что либеральный капитализм все еще существует ще- либо за пределами Соединенных Штатов. Перед нами снова встает вопрос, как организовать жизнь в обществе машин. За поблекшим фасадом рыночного капитализма кроется призрак индустриальной цивилизации с ее калечащим разделением труда, стандартизацией жизни, преобладанием механизма над организмом и организации над самодеятельностью. Даже наука подвержена приступам помешательства. Это неизбывная угроза. Простой возврат к идеалам прошлого столетия не поможет нам. Мы должны принять вызов будущего, хотя не исключено, что для этого потребуется потеснить промышленность с занимаемого ею места, чтобы интегрировать в общество чуждую ему машину. Чаяние индустриальной демократии не просто ведет к поискам решения проблем капитализма, как многие думают. Это поиски ответа на вопрос, что делать с индустрией как таковой. Вот в чем заключается подлинная проблема нашей цивилизации. Этот новый поворот требует внутренней свободы, которой мы, к сожалению, не обладаем. Мы подвержены оглупляющему влиянию рыночной экономики, которая внушает нам до предела упрощенные взгляды на роль и функции экономической системы в обществе. Чтобы преодолеть кризис, нам нужно усвоить более реалистическое представление об окружающем нас мире и сформировать свои цели в свете этого знания. Индустриализм — всего лишь скороспелый побег на вековом древе истории человечества. Исход эксперимента пока не предрешен. Ho человек — сложно организованное существо и подвергается многим смертельным опасностям. Вопрос о личной свободе, столь волновавший наше поколение, затрагивает лишь одну сторону этой животрепещущей проблемы. На деле это лишь часть гораздо более глубокой и фундаментальной потребности — потребности в новом ответе на тотальный вызов машины.
<< | >>
Источник: Поланьи К.. Избранные работы. 2010

Еще по теме ОПРЕДЕЛЕНИЕ СОВРЕМЕННОЙ ФАЗЫ НАШЕЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ:

  1. Работа 26 Определение фазы физического, эмоционального и интеллектуального циклов
  2. Патрик Бьюкенен. СМЕРТЬ ЗАПАДА: ЧЕМ ВЫМИРАНИЕ НАСЕЛЕНИЯ И УСИЛЕНИЕ ИММИГРАЦИИ УГРОЖАЮТ НАШЕЙ СТРАНЕ И ЦИВИЛИЗАЦИИ, 2002
  3. проблемы и перспективы современной цивилизации
  4. 1. Становление современной европейской цивилизации. Ренессанс и Реформация
  5. ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ СОВРЕМЕННОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
  6. Психологические последствия контактов между современными друг другу цивилизациями
  7. Тема РОССИЯ - ЛОКАЛЬНАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ. СПОРЫ О русской ЦИВИЛИЗАЦИИ. (ПОНЯТЬ ЛИ УМОМ РОССИЮ?) МЕЖДУ ВОСТОКОМ И ЗАПАДОМ. ПЕРИФЕРИЙНЫЙ ХАРАКТЕР ЛОКАЛЬНОЙ РОССИЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
  8. ТЕМА 13 ГЛОБАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ СОВРЕМЕННОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
  9. Социальные последствия контактов между современными друг другу цивилизациями
  10. 1.1 .ТРАДИЦИОННОЕ И СОВРЕМЕННОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ЭКОЛОГИИ
  11. 1. Философия и безразличие современности к Определённым догматам
  12. Определение. Общий характер родительской власти в современном праве.
  13. 10. СМЕНА ФАЗЫ
  14. ? Фазы дестабилизации супружеских отношений и стадии развода
  15. 2. Типология цивилизаций. Содержание, признаки, перспективы планетарной и русской цивилизаций
  16. 20.5. Фазы и состояния политического процесса
  17. ПОНЯТИЕ И ТИПОЛОГИЯ ЦИВИЛИЗАЦИЙ. МЕСТО И РОЛЬ РОССИИ В СИСТЕМЕ МИРОВЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
  18. § 3. Фазы революционного сознания
  19. Часть II. Идеалы русской цивилизации в творчестве Ф.М.Достоевского, понимание их современными русскими писателями.