<<
>>

Определение социализма

  Этическая идея, положенная в основу социализма (в частности, в основу марксизма), была весьма проста: алчность, стяжательство, соревнование за обладание имуществом, собственностью — главным символом человеческого статуса и достижений — все это заслуживает порицания.
Без этого вполне можно и обойтись. Собственность и экономическая конкуренция не являются обязательными элементами общественной жизни и не имеют глубоких корней в человеческой личности. Напротив, они несовместимы с подлинной сущностью человека и человечества, а люди, одобряющие индивидуальное стяжательство и частную собственность, идут против собственной природы. Апология алчности характерна для искаженной формы сознания, порожденной преходящим патологическим общественным строем, который стремится себя сохранить и укрепить путем абсолютизации свойств личности, порожденных вполне конкретными историческими обстоятельствами. Подлинная же природа человека предполагает стремление к спонтанному труду и сотрудничеству.

Такова была доктрина марксизма. Общество, освободившееся от дефектов, станет не только более гуманным и нравственным, но и более продуктивным, во всяком случае — достаточно эффективным, чтобы удовлетворить человеческие потребности. Однако главное его достоинство будет в том, что оно предоставит людям возможность самореализации и позволит установить иные, лучшие человеческие взаимоотношения. Марксистская доктрина была во многих отношениях развитой, имела подробное историческое и философское обоснование, но ее этическая концепция была тем ядром, которое объединяло всех привержен

цев теории социализма, даже если они не вполне поддерживали другие идеи, относящиеся к сложным образом кодифицированной социальной метафизике Маркса. Все, кто использует термин “социализм”, кто внутренне откликается на позитивный эмоциональный заряд, заложенный в этом понятии, одновременно исповедуют взгляды, близкие к тем идеям, которые мы только что очертили.

Причем, позитивная эмоциональная окрашенность этого понятия не какой-нибудь случайный довесок, а наоборот, естественное и неизбежное свойство самих идей, которые — независимо от того, верны они или неверны, — несомненно, заключают в себе некую долю правдоподобия и являются внутренне последовательными. В них вполне можно уверовать — было бы только желание. А желание было немалым. Особенно среди тех, кого ужасали распространившиеся в экономически свободных обществах неравенство, бессмысленные, но неизбежные страдания, и пронизавший все безжалостный дух соперничества и конкуренции. Теории эти были тем более привлекательны, что они, и только они, предлагали какой-то выход, указывали путь к спасению, к избавлению от невыносимых, отталкивающих условий существования. Поэтому те, кому не были чужды идеи братства, идеи реализации творческих способностей человека, кто предпочитал их идее наживы, могли и в самом деле в ситуации индивидуалистического индустриального общества посчитать своим долгом поддержать это направление мысли, опасаясь, что в противном случае их ждет разочарование и отчаяние. Для таких людей социализм был, прежде всего, этическим учением — казалось, что понимать сами идеи еще недостаточно, что они должны стать руководством к действию.

Естественно, что усвоившие такую установку используют понятие “социализм” не просто как нейтральный термин, обозначающий определенные общественные установления. Скорее, они усматривают в нем эквивалент понятий блага или добра. То есть они не знают в точности, что оно означает, но уверены, что это хорошо. Это становится для них основным, непререкаемым фактом, а описательные социологические подробности размываются, уходят на второй план. И если тот или иной элемент социа

лизма в конечном счете оказывается не так уж хорош, если он влечет за собой неприемлемые последствия, — что

ж,              тогда он не имеет отношения к подлинному социализму. Мы просто ошиблись, посчитав его таковым, но теперь мы примем новое определение, из которого он будет исключен и где на его место будет поставлено что-то иное.

Идея останется безупречной, изменится только прежнее эмпирическое содержание. Таким образом, “социализм” — это понятие, в котором осуществляется своего рода ротация эмпирического содержания, и лишь общая позитивная нагрузка сохраняется в неизменном виде. Его нормативность важнее, чем любая соотносимая с ним эмпирика.

Если же оказывается, что сам исторический опыт отличен от того, что предполагалось вначале, тогда может быть слегка откорректирована описательная составляющая понятия, но не его общее позитивное звучание. Ибо должно непременно существовать что-нибудь, что, с одной стороны, абсолютно противоположно всему злу, которое еще есть в нашем обществе, что нарушает всю его систему ценностей, всю его иерархию, ниспровергая тех, кто сейчас самодовольно упивается своими привилегиями, и что, с другой стороны, само по себе, безусловно, ценно — не тем даже, что (по чистой случайности) позволит выдвинуться именно нам, а тем, что заведомо является благом. Такова исходная посылка (даже, скорее, эмоциональная реакция), благодаря которой все определения социализма оказываются расплывчатыми и нестабильными. Трудно дать точное определение вещи, ставшей предметом поклонения, ибо точность предполагает включение спорных элементов, в то время как в данном случае определяемое целое должно оставаться бесспорным и безупречным.

Впрочем, исходное фундаментальное определение, предшествующее всем корректировкам и уточнениям, возникавшим в результате разочарования, в основе своей является простым и прозрачным. Оно включает всего один описательный элемент — “средства производства переходят в общественное пользование” — и одно позитивно окрашенное следствие или ожидание — “это приведет к улучшению человеческих взаимоотношений”. В силу этого и эмпирическое содержание не является совершенно

произвольным: оно содержит, по крайней мере, один устойчивый описательный элемент плюс интуитивное ощущение, что этот элемент заключает в себе благо. В марксистской версии это ожидание прямо выводится из основного тезиса марксовой социальной теории, а именно, что весь антагонизм, все человеческие конфликты обусловлены классовым характером общества, причем классы — это группы людей, находящиеся в различном отношении к средствам производства. И коль скоро это так, можно сделать вполне логичное заключение: уничтожение различий в отношении к средствам производства (то есть уничтожение классов) путем передачи этих средств из индивидуального в общественное пользование автоматически повлечет за собой исчезновение антагонизма, и взаимодействие людей друг с другом приобретет гармоничный характер. Само по себе это рассуждение безупречно. Сомнение вызывают лишь его исходные посылки. Но в рамках марксизма эти посылки были прочно укоренены в философско-исторической концепции и в весьма заманчивой и многообещающей социальной теории, которая завоевала себе массу сторонников.

Если социалистические преобразования не приводят к благоприятным последствиям, то это всегда можно объяснить действием различных причин. Например, хотя классовые враги социализма и лишены по закону собственности, они тем не менее по-прежнему существуют, по-прежнему мечтают, рассчитывая на помощь внешних союзников, восстановить старый строй, и готовы для достижения этой цели прибегнуть к любым, самым непредсказуемым методам. Или: революция находится в кольце оголтелых врагов, напуганных перспективой распространения идей свободы среди населения их собственных стран. Или: главные положительные свойства социализма проявляются только на определенном уровне развития производства, а ввиду отсталости данной конкретной страны и разрухи, царящей в ней после мировой и гражданской войн, сразу достичь этого невозможно. И к тому же из-за непреходящей внешней угрозы приходится тратить энергию и ресурсы на поддержание обороноспособности страны, что также задерживает наступление эпохи изобилия. В общем, у социализма

была своя версия “отсроченного удовлетворения”: осадное положение, неразборчивость противников в средствах, вынужденное отставание — все это заставляет обращаться к определенным формам авторитаризма и жестокости... И в самом деле, революция не пикник, ее победа может быть обеспечена только в тяжелой и длительной борьбе. Рассчитывать на что-то иное было бы просто глупо.

Все эти аргументы — вместе и по отдельности — использовались, чтобы объяснить отсутствие немедленных результатов, и, несомненно, в них была своя логика. Однако самыми интересными были объяснения, содержавшие ссылки на “извращения” подлинного социализма. Так, было чрезвычайно трудно объяснить массовые репрессии и другие эксцессы периода культа личности Сталина действием каких-либо конкретных факторов. Во всяком случае, те, кто выступал против них, хотели все же воспрепятствовать их возобновлению, и потому надо было не просто придумать правдоподобное объяснение, но определить и назвать тот грех, который никогда не должен был повториться. В результате в словаре и в понятийном арсенале социалистов появились выражения об извращениях, искажениях или отклонениях от подлинной сути социализма, представлявшие собой своего рода суррогат объяснений. Теория, утверждавшая, что ход истории подчиняется строгим законам, не могла походя отмахнуться от чудовищных событий, принявших такие невиданные масштабы. Однако никакая из выработанных внутри марксизма концепций сталинизма не была убедительной и не получила всеобщего признания. Даже если бы удалось найти убедительные аргументы, все равно разработка такой концепции с политической точки зрения представлялась делом затруднительным.

Одно какое-нибудь извращение (пусть самое ужасное) еще можно вписать в общую картину. Ибо, чем оно ужаснее, тем легче объяснить его в рамках концепции. Ведь безобразное является извращением чего-то прекрасного. Поэтому нет ничего удивительного в том, что такой замечательный идеал как социализм, будучи извращен, оказывается отвратительным. Хотя, с другой стороны, столь кардинальное изменение всех условий человеческого су-

шествования заведомо не могло пройти гладко, без трагедий. С точки зрения марксизма, насилие не правит историей, но является ее узаконенной повивальной бабкой. И разумеется, оно должно было присутствовать при рождении нового строя. Два этих объяснения — “извращение” и “повивальная бабка” — не слишком хорошо согласуются друг с другом (или — или!), однако на эмоциональном уровне адепты марксизма умели соединять их между собой.

К тому же, заявляли они с гордостью, несмотря на все прискорбные извращения, новый строй смог достичь многого! Получив в наследство страну нефамотных крестьян, он превратил ее в страну грамотных рабочих, в страну, способную выиграть войну против самой мощной в Европе индустриальной державы (во время войны эта держава контролировала практически весь промышленный потенциал континентальной Европы). Больше того, новый строй сделал страну одной из двух самых влиятельных в мире сверхдержав и обеспечил ей лидирующее положение в области освоения космоса... Если даже извращенный социализм оказался способен на такие достижения, то можно себе представить, какова будет мощь нашей системы, очищенной от искажений. Несомненно, результаты не заставят себя долго ждать. Так думали Хрущев и его поколение. Хрущев даже назначил дату, когда все надежды наконец сбудутся. И хотя эти люди прошли через ужасы сталинизма, опыт ни на минуту не поколебал их веры. (Однако с приближением названной даты обещание Хрущева воспринималось уже в качестве шутки: люди говорили друг другу с усмешкой, что вот-вот наступит момент, когда социализм кончится коммунизмом. Но в действительности наступило полное, катастрофическое крушение системы.)

Такое развитие событий свидетельствовало о том, что идея социализма приобрела новую внутреннюю логику. Первоначально в ней было лишь два существенных элемента: вера в необходимость уничтожения частной собственности (то есть институциализированного эгоизма) и убеждение, что это приведет к улучшению человека и возникновению нового, совершенного общественного строя. Теперь к этому добавился третий элемент, своего рода оговорка: благоприятные последствия отмены частной собственности

действительно не заставят себя ждать, как это и предполагалось, но лишь в том случае, если деятельность благодетелей человечества не подвергнется никаким деформациям (искажениям, извращениям и т.д.). Причина извращений — “культ личности” — определялась с достаточной ясностью, хотя и не слишком хорошо увязывалась с общей теорией социализма, и потому сама теория почти не потеряла своей стройности и привлекательности. Разве что она стала чуть- чуть сложнее. Концепция “извращений” не вытекала естественным образом из базовых идей социализма, а была введена ad hoc[§§§] (как эпицикл в астрономии), чтобы учесть не очень понятную картину развития системы. Благодаря этому те, кто тянулся душой к социализму, могли по-прежнему сохранять верность его идеям, не впадая в очевидные логические противоречия. Поскольку сама концепция казалась вполне осмысленной и даже правдоподобной. Правда, ее совместимость с марксистской теорией была под вопросом, но вопросов никто особенно и не задавал, ибо (как позабыл сказать Маркс) в авторитарных обществах не принято ставить вопросы, не имеющие удобных ответов.

Эту логическую ситуацию можно представить следующим образом: если содержание исходного понятия социализма — отсутствие частной собственности и улучшение общества и человека — мы уподобим кругу, то новое определение рассматривает социализм как тот же самый круг, из которого вырезан один сегмент, соответствующий извращению под названием “культ личности”. Этот сегмент, реальность которого с убийственной убедительностью продемонстрировала история, необходимо исключить из первоначального определения (хотя в принципе он должен туда входить, так как основной признак — отсутствие частной собственности на средства производства — здесь налицо). Как говорил правоверный марксист Исаак Дой- чер, в Советском Союзе наблюдается противоречие между социалистическим базисом и политической надстройкой. Из этого он делал вывод, что злокачественная надстройка неизбежно и в скором времени рухнет. (Правда, ему не приходило в голову, что она увлечет за собой социалисти

ческий базис.) Возможность такого противоречия трудно объяснить с позиций марксизма, однако это неважно: история позаботится о его разрешении, как это случалось уже не раз, на более ранних этапах, где были свои противоречия, но все в конечном счете как-то устраивалось. Таким образом, хотя первоначальное содержание понятия несколько сузилось, идея социализма почти не утратила своей значительности и даже правдоподобия.

После ухода Хрущева (о котором в России до сих пор сожалеют многие представители того поколения, считавшие, что с его помощью удастся заставить систему работать без искажений, и что это был их последний шанс) наступила эпоха застоя, годы правления Брежнева. Если подходить к ним с общеисторическими, не очень строгими мерками, годы эти были не слишком плохими. Политические заключенные исчислялись сотнями или тысячами, но уже не миллионами. Их арестовывали уже не наугад (хотя, конечно, бывали и судебные ошибки, и сведение счетов), а за открытое несогласие с режимом и оппозиционную деятельность. Грамотность стала почти всеобщей, жилищные условия — вполне сносными (например, 90 процентов москвичей жили уже не в коммунальных, а в отдельных квартирах), и уровень жизни поднялся весьма значительно по сравнению с прошлым (хотя и не с западными стандартами). Никто не голодал. Одежда была несколько однообразной, но в общем приличной. Так, в 1960 годы уже трудно было по одежде отличить в московском метрополитене рабочего от интеллигента — оба одевались одинаково хорошо. Не отличить их было и по кругу чтения: все читали хорошую литературу — может быть, потому что не было возможности достать иную.

По сравнению с прошлым, которое многие еще помнили, это были совсем неплохие условия жизни. Если бы Советский Союз находился на острове, а остальной мир не существовал или был отрезан, тогда, наверное, не понадобилось бы никакой перестройки и система праздновала бы полный триумф. Тогда можно было бы утверждать, что социализм добился изобилия, которого еще не знало человечество, что он подарил свободу, которой еще никогда не ведали широкие массы (правда, члены узкой привилегиро

ванной элиты знавали и не такую свободу). Одним словом, во времена царизма лишь некоторые люди были свободны, а теперь свободны все — хотя бы отчасти. А в будущем будет еще лучше: несомненно, возрастет изобилие, а может быть, и свобода.

Но Советский Союз не был островом, отрезанным от остального мира. Напротив, он был вовлечен в идеологическое соревнование с капиталистическим миром, втянут в гонку за экономическое и военное превосходство, за влияние в странах третьего мира. Во времена Хрущева еще была жива вера в то, что страна может и должна победить в этой гонке.

Однако к началу периода перестройки стало совершенно очевидно, что Советский Союз окончательно и бесповоротно проиграл в этом соревновании по всем позициям. Более того, он оказался перед выбором: либо уменьшить отставание, позволив информации свободно циркулировать между ним и остальным миром, но это рождало бы недовольство, либо, наоборот, установить жесткий контроль над системой коммуникации, уменьшить недовольство, но тем самым увеличить отставание. Горбачев предпочел открытость, хотя вначале он и не понимал, как далеко заведет его этот путь.

Но как удалось приспособить концепцию социализма к эпохе правления Брежнева? Было бы смешно и неправильно утверждать, что период этот является просто продолжением сталинизма и культа личности. Представители номенклатуры перестали расстреливать один другого и вместо этого начали друг друга подкупать. Достижение высокого положения уже не предполагало смерти предшественника — неважно, насильственной или естественной. Террор не носил случайного характера, и сами его методы стали несколько сдержаннее. Рядовые граждане, умевшие держать рот на замке, могли чувствовать себя в относительной безопасности. Если же они возвышали свой голос и им удавалось раздразнить власти, они получали свой срок тюремного заключения, который исчислялся не двузначными цифрами и отбывался в лагере (в отличие от сталинских времен, когда заключение “без права переписки” было прозрачным эвфемизмом уничтожения).

Нет, это был относительно мягкий режим, который не идет ни в какое сравнение с тем, что в недавнем прошлом довелось пережить человечеству в целом и русским в частности. Его никак нельзя приравнять к сталинизму, хотя он и не вызывает ни одобрения, ни восхищения, ибо бесконечно далек от каких бы то ни было сияющих идеалов. Он не был ужасным — он был убогим и подлым. А кроме того (и это в конечном счете привело к его падению), режим этот был, по международным стандартам, просто недостаточно продуктивным. В международном соревновании он оказался неконкурентоспособным и не мог далее удерживать статус сверхдержавы, завоеванный во времена Сталина.

Как бы то ни было, этот вариант системы тоже приходится отнести к числу деформаций. Он не был воплощением социалистического идеала, хотя главное условие социализма — отсутствие частной собственности — здесь было соблюдено, и одновременно удалось избежать тяжких последствий, сопровождающих культ личности. Иначе говоря, мы можем вновь обратиться к кругу, изображающему первоначальное содержание идеи социализма: уничтожение института частной собственности, который утверждает и стимулирует жадность и стяжательство. Из этого круга уже однажды выпал один сегмент, соответствующий такому несовместимому с идеалом социализма извращению, как культ личности и наличие бесконтрольной, безудержной власти. Теперь отсюда надлежит изъять и еще один сегмент, соответствующий тому, что получило вполне официальное наименование “эпохи застоя”, что бы ни означал этот термин. К этому можно только добавить, что на сегодняшний день не существует никаких убедительных или хотя бы правдоподобных теоретических выкладок, объясняющих причины возникновения любого из этих искажений, и тем более — их обоих вместе. Второе даже не было как следует определено и описано. Пока еще не нашлось теоретика, способного вывести необходимость этих исключений из исходных посылок марксизма, сохранив при этом целостность и правдоподобие самой теории.

Суть социалистического идеала всегда сводилась к тому, что уничтожение частной собственности само собой

приведет к установлению общественного строя настолько совершенного, что он упразднит всякое политическое принуждение и насилие. Один раз эта идея уже подверглась корректировке: было установлено, что существует возможность ее извращения в форме культа личности, и эту возможность следует исключить. Теперь возникла необходимость изменить ее еще раз. Тем самым, область “истинного социализма” вынуждена еще сократиться. С течением времени становится все более очевидно, что по-настоящему имеет значение не столько позитивное содержание концепции (характер собственности на средства производства), сколько необходимость избегать многочисленных и почему-то естественно сопровождающих ее деформаций, которые к тому же плохо описаны, и сам перечень их принципиально открыт. Таким образом, залогом спасения становится умение уклоняться от искажений, а не устремленность к светлому идеалу коллективного владения средствами производства. Но есть ли предел количеству извращений? И разве не было обещано, что социализм сам по себе станет благотворным, целительным началом? Вместо этого он породил целый ряд деформаций, которые являют собой прямую противоположность общественному благу, и совершенно неясно, какие нужно создать условия, чтобы в дальнейшем их избежать. Иначе говоря, спасением человечества является теперь уже не социализм как таковой, а искусство избегать и преодолевать его трудноопределимые деформации... Но эта теория спасения не содержит на этот счет никаких указаний.

Что в действительности было причиной застоя? Недостаток ускорения, демократии, гласности? Эти ответы подсказаны лозунгами эпохи перестройки, но, как свидетельствуют те же лозунги, затем все это было введено (или восстановлено?). Странное дело, ведь правда и демократия всегда считались неотъемлемыми элементами марксистского общества. Неожиданное признание их вопиющего отсутствия (и при этом ни намека на чрезмерную централизацию и коррупцию власти) выглядело весьма подозрительно.

В общем, этот новый сегмент, который надлежало исключить из первоначального определения социализма, сам

по себе был достаточно расплывчатым и туманным. Соответственно, и область подлинного социализма, сильно нуждавшаяся к этому времени в восстановлении своего авторитета и политической привлекательности, тоже оставалась крайне неясной. Сколько же сегментов придется еще удалить, чтобы получить окончательный, абсолютно кошерный остаток? Социалистический идеал все больше напоминал луковицу, от которой слой за слоем отчленяются деформации. К чему приведет этот процесс? Невольно закрадывалось подозрение, что там может не оказаться вообще никакой сердцевины.

Первоначально концепция социализма была сфокусирована в идее решительной коллективизации собственности, которая была призвана обеспечить повышение эффективности и улучшение общества и человека. Эта идея сама по себе была привлекательной и с самого начала несла в себе значительный политический заряд: формулировки, которыми пользовались ее создатели, не могли вызвать ничего, кроме одобрения. Но выхолощенное, кровоточащее после многочисленных ампутаций понятие социализма уже было лишено того устойчивого, онтологически гарантированного авторитета, каким оно некогда обладало. На него уже невозможно было опереться, чтобы продолжить спор, ради которого оно когда-то возникло. Было время, когда существовало множество людей, искренне считавших, что социалистическая политика справедлива и правильна по определению — даже если они не знали, в чем она собственно состоит. Ныне этот карт- бланш более уже не действует.

В семидесятые годы задачи определения и оправдания социализма сместились из области некритического обсуждения простых идей, относящихся к его сердцевине, в гораздо более проблематичную область распознавания и избегания деформаций социализма. Скажем прямо, задача не из легких, особенно ввиду чрезвычайного многообразия этих деформаций, число которых росло едва ли не с каждым днем...

На сегодняшний день известно изрядное число марксистских режимов, существовавших в различных климатических зонах, в странах, имевших различную историю,

в разнообразных международных политических ситуациях. Это многообразие контекстов чрезвычайно затрудняет объяснение деформаций. Все было куда проще, пока социализм был ограничен рамками одной страны с трагической историей, оказавшейся в исключительно сложных обстоятельствах. Марксистские режимы существовали в развитых и в отсталых странах; в странах с многонациональным населением и в странах культурно однородных; в странах, где прежде были развитые демократические традиции, и в странах, склонных к авторитаризму; в католических, протестантских, православных, суннитских, шиитских, буддийских, конфуцианских и шаманистских странах; они существовали в Европе и в странах третьего мира; в странах, переживших и не переживших колониализм; в странах, которые сами владели колониями; в странах, где марксизм проложил себе дорогу изнутри, и в странах, куда его принесла на штыках Красная армия. Некоторые режимы находились в прямом подчинении у Москвы, другие гордо придерживались независимости и даже конфликтовали с родиной революции. Короче говоря, в ходе весьма серьезного эксперимента, любезно поставленного самой историей, были испробованы практически все возможные комбинации, и вывод во всех случаях был в общем один: марксистские общества варьируют в диапазоне от отвратительных до просто чудовищных.

Однако прежде чем в ходе попыток определения и оправдания социализма удалось составить объемистый (и, вероятно, открытый) список его многочисленных деформаций, избегая которых возможно осуществить на практике чистый и подлинный социалистический идеал — во всей его несказанной красе и славе, — эту игру пришлось прекратить. Идеи марксизма могли теперь фигурировать лишь вкупе с теорией деформаций, но вряд ли можно было обнародовать такую теорию, не выставив себя на всеобщее осмеяние. Определения следовали одно за другим, бесконечной чередой, но каждое из них содержало такое количество разнообразных условий и оговорок, что о ясности не могло быть и речи. Игру пришлось прекратить, а оставшимся западным идеалистам посоветовали поближе

приглядеться к “реальному социализму”, ибо, хотя ему и свойственны отдельные недостатки (кто с этим спорит?), но очевидны и преимущества — ведь он существует в реальном мире, а не в романтических фантазиях, и пока что ему удавалось справляться с различными социальными напряжениями. Так, собственно, оно и было.

Итак, со временем поиски сущности социализма переместились из области его неуловимой сердцевины в область бесконечных и непредсказуемых родовых деформаций. Эти деформации буквально преследовали социалистический идеал, шли за ним по пятам, извращали его и вместе с тем были, по всей видимости, его же собственным порождением. Оказывается, что деформации — это и есть сущность социализма. И здесь мы вплотную подходим к нашей главной проблеме: если существует какой-то способ кратко определить подлинное социальное содержание всплывшего теперь идеала гражданского общества, если есть возможность сжато объяснить ту привлекательность и то политическое значение, которое он вдруг приобрел, то это определение и объяснение лежат в данной области. Гражданское общество — как идея или как лозунг — позволяет суммировать социальные качества, препятствующие появлению родовых деформаций, поскольку оно является неизбежным следствием самой концепции социализма.

По-видимому, корень всех несчастий — это сочетание этического строя с индустриализмом. Марксистские общества, будучи идеократическими режимами, стремятся не к осуществлению минимальными средствами социальной функции, а к установлению на земле добродетели. Поэтому их политическим лозунгом является насаждение правды и справедливости. Но в индустриальном обществе — просто по определению — основой и стержнем служит экономическая деятельность. И подчинять ее добродетели, то есть заявлять, что торговля безнравственна, что неравенство неестественно и т.д., значит накладывать на нее такие ограничения, которые противны ее природе. Результатом этого может стать создание бутафорского фасада, скрывающего цинизм и разруху. Объединение всей экономики в одну единственную организацию, ее слияние

с политической и идеологической иерархиями ведет не просто к снижению эффективности. Это прямой путь к тоталитаризму и обману. В индустриальном обществе настоящий социализм может быть только тоталитарным, а тоталитаризм — только социалистическим. Разрешить здесь свободную экономическую зону значит оставить гигантскую брешь в авторитарной системе, ибо экономика — это огромная сила. А с другой стороны, лишение гражданского общества экономической свободы означает попросту его удушение, ибо политическая централизация является здесь неизбежной.

<< | >>
Источник: Геллнер Э.. Условия свободы. Гражданское общество и его исторические соперники. 2004

Еще по теме Определение социализма:

  1. Глава одиннадцатая. СУЩНОСТЬ И СОДЕРЖАНИЕ, ПОНЯТИЕ И ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПРАВА
  2. ПИСЬМО ДЕВЯТОЕ. О СОЦИАЛИЗМЕ
  3. ВОЕННЫЙ СОЦИАЛИЗМ И ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ
  4. ОБРАЗ СОЦИАЛИЗМА: РАЗВИТИЕ ВЗГЛЯДОВ ЛЕВОРАДИКАЛЬНЫХ ПОЛИТЭКОНОМОВ США
  5. Определение социализма
  6. Глава 19 Старый образ в новой форме: гильдейский социализм
  7. 1. Анализ К. Марксом и Ф. Энгельсом ненаучных концепций социализма
  8. 1. Некоторые особенности концепций буржуазного «социализма» в США
  9. 2. Ревизионизм — враг научного социализма
  10. 1. Современный троцкизм против реального социализма
  11. 1. Генезис концепций немарксистского социализма
  12. 1. Социально-экономическое содержание революционно-демократических концепций социализма
  13. ИЗ ИСТОРИИ СОЦИАЛЬНЫХ УЧЕНИЙ IV. УСЛОВИЯ НАУЧНОГО СОЦИАЛИЗМА6
  14. Определение социализма
  15. Новое позитивное определение
  16. 3. Установка на реконструкцию всех отраслей народного хозяйства. Роль техники. Дальнейший рост колхозного движения. Политотделы при машино-тракторных станциях. Итоги выполнения пятилетки в четыре года. Победа социализма по всему фронту. XVII съезд партии.
  17. Взгляды в литературе на сталинский "социализм"