<<
>>

Конец этического строя

  С точки зрения социологии можно утверждать (и утверждение это будет только констатацией факта), что большевистский режим является общественным строем, ориентированным на этические ценности. Напротив, гражданское общество представляет собой “аморальный” строй, и это является одним из его главных достоинств.

В коммунистической системе истина, власть и общество тесно переплетены между собой. Государственная власть воспринимается здесь не как удобный инструмент общественной жизни, но — как воплощение бесконечно глубокого проникновения в природу человека, общества и истории, как инстанция, наделенная высшей мудростью и осуществляющая некие исторические предначертания. Она выступает от лица самой истины и со знанием дела возделывает почву для ее окончательного пришествия. Целью ее является абсолютная, тотальная добродетель, а вовсе не повышение комфортности общественного существования. Поэтому и противодействие ей является не просто нарушением общественного порядка (таким как, например, езда навстречу уличному движению), а жесточайшим преступлением против морали, заслуживающим самого сурового наказания. “Собаке — собачья смерть” — такими заголовками пестрели советские газеты во время политических процессов, проходивших в Москве в 1930-е годы.
Но каким образом можно создавать и поддерживать такое восприятие государственной власти? Это не так уж сложно. Прежде всего, для этого требуется некая правдоподобная, этически и интеллектуально привлекательная идея. Скажем, мысль, что у истории есть свои законы, что в конце ее человечество избавится от угнетения и эксплуатации, что рано или поздно придется упразднить ивдиви-
дуальный или корпоративный контроль над природными ресурсами и использование их для удовлетворения частных потребностей, что люди должны объединиться во имя достижения общей цели, что в этом состоит основной принцип организации справедливого общества, тогда как конкуренция и частная собственность суть проявления социальной патологии, — такая мысль не лишена привлекательности и даже правдоподобия. Со времен Кондорсе[‡‡‡] и Гегеля идея провиденциальности истории служила одним из наиболее популярных суррогатов религии.
Точно так же естественно будет предположить, что достижение столь благородного идеала станет делом нелегким и вызовет враждебное отношение — особенно у тех, чьи интересы противоречат идеям прогресса. Существование врагов — не случайный фактор, а неотъемлемая часть исторической драмы. Бытие Бога предполагает и бытие Сатаны. Если бы в истории не было такого внутреннего конфликта, она потеряла бы и драматизм и осмысленность. Причем неизбежность присутствия в этой схеме врагов человечества отнюдь не отменяет факта их абсолютной порочности. Стремясь к осуществлению своих целей, враги не останавливаются ни перед чем, и потому борьба с ними должна быть безжалостной. Враги будут бесстыдно взывать к фальшивым идеалам, таким как формальная свобода, корректность процедур, права человека.
Но по большому счету есть лишь одна серьезная битва — между сторонниками окончательного освобождения человечества и их противниками. Поэтому нельзя дать врагу ослабить и отвлечь себя заботой о средствах, о каких-то сомнительных формальных, процедурных и якобы моральных принципах. Это было бы величайшей изменой, проявлением преступной и непозволительной слабости!
Фактам, как правило, свойственна неопределенность. В обычных обстоятельствах человек черпает свои убеждения из социальной среды. Никому не дано осуществить картезианскую программу непрерывного творения мира из себя безотносительно к социальным предубеждениям. Веро
ятно, можно в одиночку подвергнуть проверке два-три каких-нибудь факта, но никак не массу фактов. Как любят повторять философы, теории опираются на факты. Но при этом они обычно забывают добавить, что опорой теорий служат также социальное давление и принуждение. Это и не может быть иначе. Где недостает логических аргументов, вступает в действие аргумент силы, а если верить Дюркгей- му, сама логическая необходимость является скрытой формой социального принуждения. Если бы культура не давала готовых ответов на вопросы, встающие при знакомстве с миром, человек бы попросту растерялся. Поскольку разум оставляет все вопросы открытыми, только иррациональное принуждение оказывается способно создать надежный, пригодный для жизни мир. Диктатуры навязывают обществу свое мировоззрение не столько в силу трусливой готовности подданных к подчинению, сколько благодаря логической несостоятельности имеющейся рациональной аргументации. Власти занимаются в значительной степени не искажением фактов, а заполнением вакуума, возникающего в результате их собственной слабости.
В нормальных или хотя бы в удовлетворительных обстоятельствах человек полагает, что установленная в обществе иерархия в какой-то степени соответствует истинному порядку вещей, — ведь уважаемые люди чем-то заслужили к себе уважение, а идеи, которые считаются ценными, в самом деле лучше и правильнее многих других идей. Мысль Платона, что иерархии идей, ценностей, социальных позиций и онтологических пластов реальности отражают и взаимно укрепляют друг друга, — сама эта мысль является отражением фундаментальной технологии, позволяющей поддерживать уважение к существующему общественному строю. Бывают, разумеется, мани- хейские религии, проповедующие, что весь окружающий мир находится во власти дьявола. Бывают также люди и даже целые группы, относящиеся к обществу весьма цинично. Но все же такое встречается редко. Чаще люди убеждены, что существующий порядок является в целом справедливым. Считать иначе, полагать, что ты пойман в ловушку несправедливого общественного устройства, попросту неудобно. Люди скорее будут считать самих себя
грешниками, чем обвинят общественный строй, в котором живут. Ощущение личной вины предпочтительнее, чем ненависть к вселенскому устройству. Нам нравится принимать и одобрять нашу Вселенную. Конечно, есть прирожденные революционеры, которые находят удовольствие в отрицании существующего строя, однако у них всегда наготове рецепт иного, справедливого общества. Предвосхищение этого общества заменяет им удовлетворение реальностью.
Тоталитарная идеократия решительно доводит это тождество истины, иерархии, общественной добродетели и социальной реальности до логического завершения. Полное соответствие системы убеждений и общественного строя подкрепляется здесь и зависимостью индивида от социального консенсуса, и неопределенностью фактов, и пороч- пым кругом, по которому движутся все объяснения. И это в определенном смысле совершенно нормальное социальное состояние человечества. А вот гражданское общество с его разделением фактов и ценностей, с трезвым, инструментальным взглядом на власть, в которой для него нет ничего священного, — такое общество является абсолютно исключительным и само его существование нуждается в объяснении. С исторической точки зрения идеологическая и организационная подотчетность власти представляет собой весьма причудливый и нетипичный феномен. Антропологи силятся объяснить происхождение “богоданной” монаршей власти, но в действительности загадкой является происхождение светской монархии. Тоталитаризм марксистского толка восстановил в современном обществе (по крайней мере, в обществе образца XIX века) этический строй и был принят российским населением, которое стремилось одновременно к справедливости и к обновлению. Марксизм был современным и в то же самое время глубоко мессианским, моральным течением. Он удовлетворял запросы как реформаторов, так и сторонников нравственно-мистического пути развития, и потому положил конец извечной борьбе между западниками и славянофилами.
До какой же степени люди принимают картину мира, которую навязывает им общество? Это сложный вопрос.

Обычный человек — не философ: он не исследует содержание собственного сознания, пытаясь найти основания своих убеждений. Чаще всего он готов принять на веру убеждения, которые разделяют другие члены сообщества; он делает вид, что исходит из этих убеждений, не акцентируя их, но и не выказывая особых сомнений, и ждет того же от окружающих. При этом он не циник и не держит фигу в кармане — просто у него хватает других забот. Это удобная позиция, и она устраивает большинство людей. Поразительная легкость, с которой при изменении баланса власти целые народы меняют свои убеждения (как это было, на-, пример, у англичан в шестнадцатом веке или у чехов в двадцатом), говорит о том, что убеждения эти не так уж и глубо*, ки. А легкость, с которой даже самые нелепые режимы и идеологии удерживают свою власть, свидетельствует о доверчивости людей, по крайней мере — об их недостаточной критичности. В те времена, когда жизнь протекала в общинных, ритуализованных формах, такой проблемы не было: религия выражалась не в мысли, а в танце. Только мировые религии, которые приобрели доктринальную форму, отделили веру от деятельности. Абсолютизация символа веры научила людей относиться к идеям всерьез — хотя бы до некоторой степени. Чтобы возникли сомнения, должна была существовать вера. Серьезный скептицизм приходит вслед за догматизмом и является его прямым порождением. Если бы священнослужители не были столь настойчивы, нас, вероятно, никогда бы не посетили сомнения.
Насколько глубока была вера людей, живших в эпоху, когда авторитет религии был непререкаем, когда нельзя было открыто усомниться в доктрине? На этот вопрос ответить тоже непросто. Ведь если они в самом деле верили в существование “геенны огненной”, как могли они тогда предаваться преходящим запретным радостям, рискуя навлечь на себя такое наказание? Мы знаем, что они грешили, и что не все грешники были неверующими, и что многие из них не испытывали при этом ни внутренних терзаний, ни страха. Как могли они так рисковать? Если бы я был убежден в существовании вечного адского пламени, я бы, честно говоря, сумел удержаться от плотских грехов: они, безусловно, не стоят этого.

Появление гражданского общества, ло существу, позволил сГразомкнуть круг, связывающий воедино социальную жизнь, веру и власть. Лояльный член либерального гражданского общества в известном смысле убежден в его условной легитимности, признает необходимость его защищать и соблюдать установленные в нем законы — даже если он пытается их изменить. Но он не обожествляет структуры власти и не испытывает священного трепета перед теми, кто стоит выше по социальной лестнице. Если кто-то поднялся выше, значит, ему повезло, или у него есть заслуги, но это не означает, что он сам по себе лучше или обладает каким-то особым правом. Лояльность более не предполагает наивной доверчивости. Критерии истины, социальной эффективности, общественной иерархии и распределения привилегий никак не связаны между собой, и гражданин живет с ясным сознанием того, что они существуют отдельно друг от друга, что социальный строй не является чем-то сакральным, а сакральное, в свою очередь, не зависит от социального. Исследование истины отграничено от поддержания общественного порядка, а социальные действия носят инструментальный характер и всегда заключают в себе широкие возможности выбора.
В противоположность этому, этический строй прост и удобен. Он удобен хотя бы тем, что всегда можно бьгть уверенным, что другие люди верят в него, и если ты сам захочешь уверовать, ты не будешь одинок. На Западе есть люди, которые, будучи сами атеистами или агностиками, испытывают эмоциональный дискомфорт от того откровенного безверия, которое распространилось среди духовенства некоторых западных церквей. Такие люди, сами неверующие, находят определенное утешение в том, что другие искренне придерживаются религиозных убеждений, что по-прежнему сохраняется сообщество верующих, к которому при желании можно присоединиться. Приятно сознавать, что кто-то верит, что человеку будет куда пойти, когда уже не станет сил выносить все тяготы решительного безверия. И делается тревожно, если вдруг открывается, что и они там тоже уже перестали верить и нельзя втайне надеяться, что однажды они окажутся правьг, и в мире все-таки существует надежда. Я встречал людей в Советском Союзе (когда еще су-
шествовала такая страна), которые не разделяли марксистских убеждений и даже относились весьма критически как к самой доктрине, так и к обществу, которое она породила. И тем не менее они были странным образом уязвлены, когда во время перестройки все вокруг стали отказываться от своих до той поры якобы незыблемых убеждений. Это сбивало их с толку. Утешительно знать, во что именно ты не веришь, если в это верят другие. Тогда можно однажды, исцелившись от безверия, вернуться к своим собратьям.
На Западе переход от общества, где, по крайней мере на внешний взгляд, господствовал абсолютистский этический строй, при котором космологические и нравственные истины были тесно вплетены в ткань повседневной жизни и составляли ее основу, к состоянию функционального прагматического равновесия, вовсе не предполагающего такой веры или не рассматривающего ее всерьез, совершался медленно и непросто. Успеху его весьма способствовало благосостояние и экономическое развитие общества. И все же здесь было множество проволочек, неясностей, компромиссов — теперь уже трудно сказать, во благо или во зда^ражданское общество предполагает, прежде всего, наличие такого общественного строя, который сам себя не считает священным. Вернее, даже считая себя священным, он сохраняет при этом изрядную долю самоиронии и самокритики. (Один французский аристократ, который стал офицером СС и восхищался дисциплиной и целеустремленностью нацистов, тем не менее был, по собственному признанию, весьма смущен чрезмерной патетикой торжественного парада дивизии СС “Карл Великий”, проходившего, разумеется, в тевтонской дубовой роще. “В конце концов, — замечал он, — я все-таки оставался французом”, имея в виду вовсе не свой патриотизм, а то, что ему удалось сохранить способность к иронии.)
Общественный строй трактуется ныне как инструмент, но не как страж или проводник Абсолюта. Тем не менее, он требует, чтобы у его граждан были какие-то ценности и обязательства. Существует точка зрения (которую я лично не разделяю), что светское или полусветское общество просто проживает нравственный капитал, доставшийся в наследство от эпохи, когда вера была крепка. В действи
тельности оно живет благодаря компромиссу — сложному равновесию между верой и искренним сомнением, в котором оно нуждается не меньше, чем в вере. Полная реставрация былого “морального капитала” является для него вещью практически невозможной.
Если верить русской литературе, у русских наблюдается тяга не просто к вере, но к позитивному социальному мессианизму. Казалось, марксизм удовлетворял обе этих потребности: как научное учение он был способен присоединить Россию к процветающему материалистическому западному миру, как этическая утопия — обещал осуществить высокие идеалы, которые нравственно поднимут Россию над Западом. И в течение долгого времени марксизму удавалось сохранять видимость правдоподобия. Депрессия, охватившая Запад в 1930-е годы, появление фашистских государств, отбросивших либеральный фасад, последующий экономический и моральный кризис капитализма, победа Советского Союза в войне, его успехи в строительстве, которые были колоссальными, если учесть разрушительные последствия двух войн и затянувшейся гражданской войны, не говоря уж о массовых чистках, репрессиях и общем развале экономики. Затем был успешно запущен искусственный спутник Земли. Одним словом, вероятность, что Советский Союз обгонит капиталистический мир, существовала вплоть до времен Хрущева. Все это помогало сохранить веру, несмотря на террор, да и террор, возможно, способствовал укреплению веры.
Но в конечном итоге светская Умма рухнула. Формально говоря, это не является доказательством безуспешности любой светской религии, хотя на это указывают многие обстоятельства. Марксизм был вполне развитой и продуманной системой мысли, его основные мотивы были достаточно привлекательны и у него, безусловно, был исторический шанс. Трудно сказать, что оказалось для него более губительным — абсолютизм его доктрины или катастрофическая природа его экономических положений. И нам еще предстоит увидеть, какой идеологический компромисс позволит залатать дыру, оставшуюся в результате его разрушения.
<< | >>
Источник: Геллнер Э.. Условия свободы. Гражданское общество и его исторические соперники. 2004

Еще по теме Конец этического строя:

  1. ГЛАВА IV. КОНСТИТУЦИОННО-ПРАВОВЫЕ ОСНОВЫ ОБЩЕСТВЕННОГО СТРОЯ § 1. ПОНЯТИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО СТРОЯ
  2. Основы конституционного строя РФ 12.3.1. Институт «основы конституционного строя»
  3. § 7. В чем единство и различие всех этических мировоззрений?
  4. 5. Основные этические принципы в работе психолога
  5. § 6. Какие существуют формы этических мировоззрений?
  6. ГИПЕРИРОНИЧНОСТЬ И ЭТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА
  7. Этический микрокосм и социальный макрокосм в философии Платона.
  8. Роль этических эталонов в формировании личности ребенка
  9. ЭТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ АРИСТОТЕЛЯ
  10. Морально-этические элементы предфилософской мысли.
  11. 2. Главный «этический парадокс »психологии
  12. § 1. ЭТИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ ОБРАТНОЙ СИЛЫ УГОЛОВНОГО ЗАКОНА
  13. Этические проблемы исследования: негативная реакция респондентов
  14. ГЛАВА VIII ЭТИЧЕСКИЙ МЕТОД В ЭКОНОМИКЕ
  15. Профессионально-этическое воспитание
  16. 2.5. От доллара к этическому нигилизму
  17. IV. Этические проблемы эстетики
  18. Глава 21 Этическая теория
  19. Китайская этическая мысль