<<
>>

ДЕВЯТАЯ ЛЕКЦИЯ

То, что теперь господствует над сознанием, не есть истинное Ttav1, ничего не исключающий, но — односторонний, исключительный и, тем самым, богопротивный Ttav. Он, далее, не может непосредственно вновь отойти в свою потенцию, но может быть приведен в нее лишь в результате процесса; и не сам по себе, но лишь вследствие необходимого действия второй потенции он может быть приведен обратно во внутреннее, в потенцию.
Однако для того чтобы быть преодоленным высшей потенцией, он должен сперва стать доступным для нее; но до сих пор он попросту не дает ей места, она до сих пор всецело им исключается. Правда, в этой абсолютной исключительности он столь же мало может пребывать в сознании, как и в природе, и как в первом творении тут же должно начаться преодоление — точно так же и в сознании. Спрашивается теперь, что же означает это: должно начаться преодоление? Прежде чем он будет действительно преодолен, он должен быть предметом возможного преодоления, должен сделаться преодолимым для высшей потенции, сделаться для нее предметом и стать по отношению к ней периферическим. Дабы пояснить это, я прошу вас принять во внимание следующее. То, что сейчас выглядит как В, есть изначально основа, т. е. наиглубочайшее, наиболее внутреннее, субъект = изначальное состояние сознания — однако этим он может являться лишь в своем отрицании, лишь постольку, поскольку он есть чистая потенция; т.е., как только он становится позитивным, он должен быть исторгнут из того места, где может быть только чистое бытие в возможности, он должен отступить из центра, loco cedere2, стать объективным и периферическим. Однако именно этому исторжению он оказывает сопротивление, он хочет, даже и став неравным себе, все еще быть eodem loco3, где он был прежде, все еще утверждать себя как изначальное, внутреннее, центральное. Как чистое бытие в возможности он был дух и подобен духу; перейдя в бытие, он по природе своей недуховен и должен был бы также и признать себя как таковой, подчиниться высшей потенции, материализоваться по отношению к ней, стать ее материей, бессамостным сущим, дабы таким образом вновь вернуться в свою латентность и духовность, которая присуща ему лишь так, а не иначе62. Этой материализации (как необходимому переходу) он противится в своей слепоте, и следующий момент — второй, непосредственно следующий за тем первым моментом перемены, становления иным — есть поэтому момент борьбы, в котором принцип, поднятый к ложному бытию, желает отстоять себя хотя бы как дух перед лицом безмолвной силы божественной необходимости, которую он уже не терпит как средоточие, как дух. Здесь, таким образом, тот принцип, в чьей власти находится сознание, с одной стороны, предстает как посредством высшей необходимости материально, периферически положенный, однако, в свою очередь, по причине собственной слепоты вновь полагающий себя как средоточие. Таким образом, из этой борьбы между стремящимся утвердить себя как духовное и потенцией, полагающей его как недуховное, из этой борьбы материальным быть долженствующего, однако противящегося материализации, а значит, все еще духовного, принципа — мы можем также сказать: из этой борьбы желающего быть в центре, т.
е. быть вместо всего иного и исключительно, однако же под воздействием немой силы высшей потенции вновь и вновь исторгаемого из центра, периферически положенного принципа, — из этой борьбы и в результате ее должен образоваться разрыв, в котором для сознания то Одно, которое оно хочет отстоять как абсолютно и исключительно Одно, как абсолютное средоточие, с неизбежностью разрывается на множество, преобразуется во многое, которого оно не желает и в котором оно поэтому всегда ищет положить единство; а поскольку именно властвующий над сознанием Бог разорван для него таким образом и превращен во множество, то необходимым результатом этой борьбы для сознания будет первое множество Божеств или божественное множество, первый симультанный политеизм. Я уже в общем введении отмечал, что только симультанный политеизм все еще некоторым образом есть монотеизм, однако здесь это будет в особенности верно, что станет очевидным из следующего ближайшего рассмотрения. Как уже отмечено, возникающая здесь множественность есть не изволенная сознанием, она появляется непроизвольно для него самого и, более того, — против его воли, и именно по этой причине оно все еще пытается удержать и утвердить в ней единство; возникающая множественность, таким образом, не просто множественность, но она есть всего лишь вывернутое наизнанку и перелицованное единство = = В. Сознание все еще удерживает его как Одно, и это есть сущностное; множественность же, вид которой оно принимает для сознания против его собственной воли, есть случайное — также и в смысле своей неизволенности. Множественность есть поистине — лишь как множественность положенное Одно; она есть лишь unum из своей чистоты, он уже не может быть субъектом в этом смысле, т. е. в том смысле, где субъект означает над самим собой властное; выйдя из своей изначальности, он может быть субъектом лишь в том смысле, что он есть подчиненное высшему, не изначальное состояние, но наиболее глубокое, основа, материя для осуществления этого высшего. versum. То Одно, которое разбито здесь на множество, есть лишь ложно-Единое (das falsch-Eine). Положенный здесь универсум возникает в результате материализации самого в себе имматериального и все еще духовного — хоть и ложно-духовного — В. Здесь, таким образом, тот универсум, о котором мы говорим, есть хотя еще и не материальный, однако стоящий на пути к материализации универсум. Непосредственно сознание все еще полагает единство; то, что оно может положить это единство лишь как множественность, есть не изволенное, непроизвольное для него. Поэтому данная множественность не есть всецело распыленная, в которой нет больше никакого единства, но — такая, в которой единство все еще присутствует и удерживается; все еще и в каждом элементе полагается собственно лишь исключительно Единое и воспринимается лишь общее бытие. В — существует здесь еще не в действительном преодолении, но в борьбе против лишения самостности, материализации, которая есть условие, предпосылка действительного преодоления. Оно находится здесь еще в состоянии перехода от абсолютной имматериальности (где оно ни к чему не относится как материя, как i)7iOK8i|i8VOV4, как объект) к материальности, под которой здесь понимается не телесная, но все еще бестелесная материальность. (Если мы говорим, что В должно стать материей высшей потенции, то мы берем здесь материю все еще в философском смысле, где материя означает уже более не само сущее, но материал, служащий для осуществления другого и ему подчиненный.) Возникающие в этой борьбе между материальностью и имматериальностью элементы получили у нас поэтому следующие определения: 1) как такие, которые в их множественности все же суть лишь само протяженное Одно, в которых, следовательно, все еще продолжает существовать исключительное Единое; 2) как такие, в которых именно поэтому еще не воспринимается разнородное, но лишь единообразное, повсюду себе равное, пустынное, необитаемое бытие. Однако 3) как возникшие из противоборства, в котором Единое или В постоянно стремится сделаться средоточием, однако столь же постоянно вновь и вновь выталкивается из центра и полагается периферически; они вообще предстают как охваченные постоянным стремлением, как стремящиеся, т.е. не спокойно сущие и поэтому существующие в непрестанном движении. Ибо они стремятся, иди в них стремится В к тому месту, где оно не может быть, — к центру, тогда как в том месте, где оно могло бы быть, — в периферии, — оно пребывать не желает, а значит, постоянно вновь и вновь поднимается с этого места, удаляясь от него. Они поэтому предстают как такие, которые под воздействием высшей силы постоянно полагаются периферически, однако столь же постоянно стремятся избегнуть этого места, т.е. материализации, и если для сознания (которое нам следует мыслить в совершенно несвободном, вне себя положенном, экстатическом состоянии) — если для него разнородность элементов вообще впервые возникает как результат распада единого, субстанциального принципа, то эти элементы будут представляться сознанию как вообще пространственные, в особенности же — как постоянно стремящиеся, непрестанно подвижные. Поскольку же они не могут достичь того места, к которому стремятся, и напротив, — постоянно полагаются в том месте, где не желают находиться и которое хотят покинуть, то в результате их движение будет = не движению, движению, которое = покою: такое движение, однако, есть всего лишь не-прогрессирующее, постоянно к себе возвращающееся, кругообразное. Поэтому данные элементы будут 4) представать как не только охваченные непрестанным движением, но охваченные непрестанным круговым движением. Если бы, поэтому, не существовало никаких иных противных доводов, то можно было бы вполне согласиться со мнением Платона, у которого в «Кратиле» древние пеласги называют своих первых богов Gsouq5, от глагола 08СО6, обозначающего непрестанный бег63. И мне нет нужды далее добавлять, что эти пространственные боги, в которых, в первую очередь, превращается для сознания исключительно сущее, — являются богами звезд, звездными божествами. В качестве таких естественно движущихся сущностей, охваченных не случайным для них, но сущностным, относящимся к их природе кругообразным движением, — нам известны только звезды. Теперь, как мне кажется, я привел вас к той точке, где мы можем видеть, что первый политеизм был той абстрактной религией, которая не столько видела в звездах богов, сколько, напротив, богов рассматривала как звезды. Ибо из всего моего предшествующего выведения можно заметить, что я не склонен позволить так называемому обожествлению звезд возникнуть извне, в результате эмпирического созерцания и последующего обожествления действительных, к тому же еще и мыслившихся как телесные, звезд. Привычное объяснение выглядит приблизительно следующим образом. «Благотворные и могучие воздействия небесных тел (в первую очередь, пожалуй, Солнца и Луны) должны были дать повод все еще чувственному человеку относиться к этим небесным светилам с особенным почитанием». Я допускаю и признаю хваленую легкость этого объяснения (оно не представляет собой трудности), однако то, что эти светила поначалу считались обычными материальными небесными телами и лишь затем были обожествлены, — идет против всякой природы. Я, напротив, считаю, что эта астральная религия возникла всецело изнутри, под воздействием внутренней необходимости, во власти которой сознание находится в той же мере в начале политеизма, в какой и в его течении. Истинность этого воззрения можно было бы доказать исторически постольку, поскольку нетрудно исторически показать, что под изначально почитаемыми звездными божествами подразумевались отнюдь не телесные сущности. Предметом этого древнейшего почитания было, напротив, все еще чистое В, т. е. именно чисто астральное. Правда, мы привыкли называть звезды небесными телами, однако всякий хоть сколько-нибудь мыслящий человек без особенных усилий сможет убедиться в том, что собственно планета — Земля, напр., или Земля как чисто астральная и космическая сущность — должна была существовать раньше, нежели отдельные телесные вещи, которые можно встретить на ней или в ней, и что поэтому Земля как планета, как astrum7, не является телесной. Собственно планета (Gestirn), собственная и истинная самость так лишь называемого и лишь внешне, лишь в частичном понимании так предстающего космического тела, — не может быть ничем телесным, но может представлять собой лишь нечто сверхтелесное. Так вот, именно это сверхтелесное, это чисто астральное, собственно звездное и было тем, что почиталось людьми как божественное. То, что изначально имелось в виду и было изволенным и взыскуемым, не было ничем конкретным, но представляло собой чистое В, т.е. то чистое изначальное бытие, которое, если бы оно проявилось, — выступило бы как поглощающее по отношению к позднейшему, образовавшемуся бытию, которое именно должно стать материей для высшей потенции, с тем чтобы возникло отдельное, конкретное бытие. Бытие в своей толикости (неоформленности) является пустынным и необитаемым по сравнению с полнотой и многообразием позднее образовавшегося бытия, и поэтому в начале книги Бытия значится: Земля (только что сотворенная) была безвидна и пуста. Звезды никак нельзя субсуммировать как какую-либо одну категорию конкретного бытия; они не суть неорганические, но также не суть и органические сущности, не камни, не растения и не животные. В них почиталась не природа, но то, что существует до природы и над ней. Сознание пребывало здесь еще в некоем высшем надприродном регионе, подобно тому как сама звезда принадлежит более высокой сфере, нежели просто природа. Кто из вас не испытал бы неудобства и нежелания называть звезды творениями природы в том же смысле, в каком мы не задумываясь называем так иные вещи? Также знаменательным является то, что слово «Gestirn»8 образовано по аналогии с теми словами, которые мы обычно неохотно употребляем во множественном числе. Во всем звездообразном собственно звезда есть лишь Одно; это Одно и было предметом той древнейшей религии, которая и составляла первое действительное сознание человека. Первоначальное почитание относилось даже не к отдельным образам, распавшимся на которые предстает изначальное бытие, — к самим звездам, напр., Солнцу и Луне (это материальное почитание небесных светил относится к более позднему времени, и позднее у нас будет возможность увидеть переход к нему); первоначальное почитание, следовательно, не относилось также и непосредственно к звездам, к этим отдельным образам как таковым, но лишь к тому самому чистому бытию, к пусть уже и распавшемуся, однако внутренне все еще позитивному принципу, который, будучи давно уже переформирован в этом внешнем мире, лишь в этой своей переформированное™ дает в качестве результата индивидуальное бытие; тот принцип, который именно поэтому не может быть увиден чувственным оком, поскольку он, чтобы быть зримым, должен быть уже преодолен. Если в этом был смысл той древнейшей астральной религии, то мы имеем право в свой черед от этого смысла сделать заключение о возникновении, и здесь само собой напрашивается: 1) древнейшее человечество не могло прийти от чувственного созерцания к астральному, это астральное не могло созерцаться чувственно: оно есть именно не чувственно созерцаемое. Столь же мало мы будем ощущать себя 2) склонными утверждать, что древнейшее человечество познало этот изначальный принцип бытия своим рассудком, — так же, как, без сомнения, познаем его мы. Мы будем вынуждены также допустить, что древнейшее человечество лишь в результате внутреннего, пусть даже и для него самого непостижимого процесса, было перенесено в сферу чистого астрального, и то, что оно собственно почитало в облике звезд, было не самим движущимся и материальным, но, напротив, принципом, внутренней сокровенной причиной всего небесного, или сидерического движения64. Я должен прибавить к этому еще одно доказательство, из которого, по моему мнению, неоспоримо явствует, что эта древнейшая религия основывалась не на субъективном представлении, но на реальном основании, которому было подчинено сознание. Однако прежде чем я разъясню его, я хотел бы еще раз суммировать мое объяснение астральной религии; довольно важным и необходимым является, чтобы вы четко усвоили себе уже самую первую ступень мифологического процесса. Сознание настоящего момента хочет собственно исключительного бытия, исключительного Бога; однако он в результате воздействия высшей силы — хоть и непонятным для него самого образом (ибо для него самого эта сила еще никак не очевидна) — этот исключительный Бог превращается непроизвольным для него образом и даже против его воли во множественность, Одно превращается во Все. Возникающие здесь боги собственно суть не боги, но Один, разрозненный на множество, Бог. Они ни в коем случае не являются материальными богами. Правда, эта множественность возникает из борьбы стремящегося отстоять себя как имматериальный принципа и противостоящей ему потенции, желающей подчинить его себе как свою материю. Однако собственно изволенное и потому также собственно как божественно почитаемое — здесь не есть множество (оно везде отрицается), но изволенное есть Одно, исключительно сущее, которое, словно бы склоняясь под воздействием невидимой для самого сознания, непознанной и всего лишь ощутимой, силы, должно быть приведено к материализации, однако в результате его сопротивления всего лишь расчленяется и разрывается на части. Это расчлененное на множественность единство возникает для сознания в результате той же самой борьбы, в ходе которой первоначально возникает мировая система (ибо в результате нового подъема исключительно сущего в себя — сознание вновь подпало под власть начала, приуса природы, т. е. астрального). Таким образом, по этой причине возникающие здесь для сознания боги подобны звездам, т. е. являются звездными божествами. Ибо также и звезды представляют собой не что иное, как множество периферически положенных центров, в которых именно поэтому все еще проявляется изначальная тенденция быть средоточием, исключительным сущим, и пусть она есть всего лишь тенденция, стремление, целиком и полностью непроизвольное поползновение, — она есть причина постоянного, непрерывного движения. Не от действительных, чувственно познаваемых звезд отталкивалось сознание — для того чтобы, в конечном итоге, их обожествить. Собственно процесс выглядит совершенно иначе. Первоначальное сознание, которое есть не что иное, как к себе самой или в себя самое пришедшая сущность природы, а значит — сущность, прошедшая через всю природу, — это первоначальное сознание хранит в себе как бы в снятом виде все те прежние моменты, через которые оно прошло: точно так же, как каждый отдельный человек хранит все опыты своей жизни в своем настоящем сознании, в своем теперешнем образовании, — однако эти прежние моменты хранятся в нем как бы в заколдованном, оцепенелом и неподвижном состоянии, будучи положены как прошлое. Человеческое сознание должно было бы содержать их в себе как единство в таком подчинении себе, чтобы они уже более не представали в своей последовательности и взаимном исключении. Однако именно это единство, как мы только что предположили, сознание содержит в снятом виде; как только оно вновь эксцитировало9 в себе, привело к действию этот приус начала, эту первую основу своего собственного бытия, этот принцип природы, — оно, тем самым, исключило из себя все позднейшие моменты, и, находясь всецело во власти того первого момента, вновь став таким же, каким было в тот первый момент, оно сущностно само является астральным65; как астральное оно закрыто для всего прочего, оно живет и существует лишь в этом регионе; равно как и вообще этот первый момент представляет собой высшую степень от- или вне-себя-бытия, экста- зиса человечества. Здесь для сознания еще не было никакого внешнего мира, природа еще словно бы не существовала для человека. Генезис этой астральной религии заключается поэтому лишь в отношении сознания к принципу, к чистому В, и этот забизм (я следом выскажусь относительно этого слова) — забизм в сознании — есть первый. Все последующее представляет собой внутренний, в глубине протекающий процесс. Звезды все еще существуют во внутреннем мире*. На сотворение звездных божеств сознание решается лишь позднее. Я очень хорошо понимаю и ничуть не удивлюсь, если для большинства объяснение этой древнейшей астральной религии из чисто внутреннего процесса сознания покажется запутанным, бессмысленным и даже невероятным, и если они поэтому противопоставят нам то привычное, — можно утверждать, общепринятое — объяснение, которое, по их словам, является столь простым и незатруднительным. Я назвал астральную религию забизмом (Zabismus). Мне хотелось вместо обычного «почитание звезд», «культ служения звездам» и т.д., которым сопутствует добавочное понятие почитания материальных звезд, употребить простое и свободное от этого добавочного понятия выражение. Как именно такое, напрашивается уже известное и принятое название сабеизм (Sabeismus). Я должен лишь отметить, что эта форма слова не вполне верна. По-видимому, сперва употреблявшаяся французами, она позднее была принята также и немцами, напр., Лессингом в его «Воспитании рода человеческого»**. Эта форма, среди прочего, может привести к ложному пониманию и уже привела к тому мнению, будто данное имя древнейшей религии происходит от сабеев (Sabaer), известного народа счастливой Аравии, которые случайно оказались также и звездопоклонниками ; однако истинное происхождение этого слова (в котором уже никак невозможно усомниться) — от еврейского и арабского Zaba, войско (exercitus10), причем в особенности небесное воинство, от которого происходит также и ветхозаветное имя Иегова Саваоф (Iehovah Zebaoth), Господь Небесного Воинства11. Ибо, поскольку мифологический процесс был всеобщим, и им было охвачено все человечество, — то также и само Откровение вынуждено было приближать свой, а отчасти даже и содержание своего учения, к различным ступеням и моментам этого процесса; ибо всеми без исключения признается, что Откровение является сукцессивным, а не моментальным, мгновенным — т.е., в противоположность тем народам, которые поклонялись небесному воинству (позднейшему, уже пришедшему в упадок, представлению о нем) как самим материальным звездам, в противоположность им (ибо это имя впервые употребляется лишь в позднейших книгах, в эпоху царей) говорилось о Господе Небесного Воинства, истинном духовном Боге. Теперь о самом слове. Zaba (по-арабски будет Zabi, или же, в более мягком произношении, Sabi) означает «поклоняющийся звездам», Zabiah — само поклонение звездам, из чего явствует, что правильной формой слова должно быть «забиизм» или, * Выход вовне совершается лишь с приходом Урании (замечание на полях манускрипта). L§49' *** Так, например, у фон Болена в его «Генезисе исторической критики», с. 124 (ср. с. 496). Однако это имя пишется совершенно иначе, чем арабское слово, обозначающее звездопоклонников в Коране. в редуцированном виде, «забизм», каковой формой я и намерен пользоваться в дальнейшем. В Коране сабии неоднократно с почтением упоминаются наряду с евреями как унитарии, поборники единого Бога, и им в грядущем мире обетована лучшая участь, нежели поклоняющимся кумирам. Они упомянуты также и в числе первых последователей Мухаммеда; более того, самого Мухаммеда называют Zabi, — возможно, идолатрические арабы, которые рассматривали его учение о едином Боге как возврат к забизму. В дальнейшем слово уже более не означает поклоняющегося звездам в особенности, но всякого, кто не исповедует истинной религии. По меньшей мере, однажды оно используется в арабском переводе Нового Завета для обозначения ''EAA,r|v12, т.е. язычника в противоположность еврею. Это общее значение поклоняющихся богам имеет также слово о^пц13 в довольно путаном и малоисторичном трактате Маймонида о возникновении идолатрии, который Герхард Фосс поместил в приложении к своему труду «De origine Idolatriae»14. Здесь под Zabiim понимаются уже совершенные idolatrae, что уже всецело расходится с первоначальным смыслом. Среди прочего, Спенсер позволил себе сотворить из сабиев нечто вроде широко распространенного первоначального народа (Urvolk). Однако это слово изначально не обозначает особого народа, но лишь древнейших почитателей исключительного (и в этом смысле единого) Бога, космического, мирового Бога, и таким образом опосредованно также и звезд как тех элементов, в которых еще присутствует внутренняя, до сих пор не иссякшая сила этого Бога. Без сомнения, среди вас присутствуют и те, которые могли слышать о сабиях или сабеях также и в ином смысле, а именно, — в так называемых Иоанновых писаниях (Johannesschriften), каковые религиозные книги в последнее время привлекли внимание европейских ученых. Поэтому я лишь кратко замечу, что эти последние никак к нашей теме не относятся и что их имя образовано от совсем иного слова, а именно от Zaba (с ?>66), которое в сирийском означает «посвящать». Они носят также имя «крестителей» как последователи Иоанна Крестителя67. Итак, после того как сделано вышеприведенное замечание, в дальнейшем я буду называть эту древнейшую религию забизмом. То, что забизм основывался не на субъективном представлении, но на реальной силе, которой было подчинено сознание, явствует из того (употребим здесь также и последнее доказательство), что эта сила не только определяла сознание, но также и властвовала над самой жизнью древнейшего человечества. Забизм основывается, как показано, в конечном счете на вне-себя-бытии сознания, ибо то, что должно было в нем пребывать в покое, представлять собой основу сознания, — как таковое упразднено, поскольку приведено в действие. Указанное вне-себя-бытие сознания становится теперь очевидным также и во внешней жизни этого древнейшего человечества. Ибо забизм есть религия той части человечества, которая еще не перешла к исторической жизни, к существованию в качестве народов. Жизнь доисторического человечества была той непостоянной и переменчивой, которую принято обозначать как кочевую (nomadisch). Покуда человек всецело находится во власти этого исключительного, противящегося определенной, конкретной жизни, и в этом смысле — всеобщего принципа, до тех пор он сам не способен достичь определенной, конкретной жизни, чье первое условие есть постоянные, долговременные жилища, до тех пор он сам ищет для себя широты и безграничного простора. Пустыня представляет собой его естественный ареал обитания. Чуждый самому себе, поскольку пребывает в состоянии самоотчужденности, он выглядит чужестранцем также и на земле, — не имея родины, как и кочующая звезда (принцип которой есть В — stare loco nescit15), без постоянной, недвижимой собственности (сама его собственность подвижна — это его стада). Место покоя в его понятии могут иметь лишь мертвые: праотцы израэлитов, напр., еще долгое время оставались кочевниками, тогда как другие народы уже перешли к исторической жизни; и первый участок земли, который Авраам купил у знавших уже на тот момент недвижимую собственность хети- тов, предназначен для родового захоронения* — следовательно, лишь мертвые обретают покой; живущие суть странники на земле, нигде не имеющие поселения; время их жизни, по выражению умирающего Иакова, есть время странствия (Wallfahrt)16. (Я напоминаю здесь о том, что ранее уже отмечалось в связи с именем Ibri.) Лишь вместе с постоянным жилищем приходит также и гражданское сообщество, гражданские законы и уложения. Иметь владения может лишь тот, кто владеет собой. Владеть чем-то означает иметь нечто в своей власти; однако в данный момент человек сам находится во власти внешнего ему; как только он получает нечто в свою власть (а это и есть обладание), — это означает, что сам он уже не пребывает под властью чуждого. Одержимый (sui baud compos17) не может обладать. В цынешнем же состоянии человек отчужден от самого себя, положен вне самого себя. Однако, даже и будучи управляем слепой силой — тою же самой силой, которая и звездам велит следовать по своим орбитам, — он отнюдь не ощущает себя несвободным. Несвободным ощущает себя лишь тот, кто пребывает во власти двух принципов и не может решиться в пользу одного из них. Все решенное представляется как свободное. В человеке же господствует только В, по природе своей безграничное, всеобщее. Будучи, таким образом, далек от того, чтобы в настоящем положении ощущать себя несвободным, он, напротив, следует влечению этой полагающей его вне себя силы с ощущением гораздо более совершенной свободы, чем та, которая выпадает на его долю позже, когда этот всеобщий принцип начинает для него внутренне ограничиваться, и возникает то чувство индивидуальной свободы, которое влечет его прочь от целого и всеобщего и полагает его в раздоре и разладе как с самим собой, так и с миром. Золотым веком, эпохой чистого, целостного, ничем не омраченного и потому здорового бытия видится поэтому всем позднейшим народам, всему давно уже рассорившемуся с самим собой и со Всевышним человечеству образ этого еще до всякой свободы свободного времени. В обеих конечных точках нравственной жизни свобода и необходимость, предстают как Одно: чистая необходимость, которая в данный момент господствует над человеком, воспринимается как свобода, точно так же как на другом конце свобода в ее высшем самосознании, в свою очередь, предстает как действующая с необходимостью, — напр., в деяниях нравственных героев. Поскольку человек в эту эпоху воспринимает закон, которому он следует, как закон чистого, еще не ущербного (ungekraenkten) бытия, он следует его влечению с тем гордым, не униженным никаким противоречием чувством свободы, которое мы могли бы наблюдать разве что в тех сыновьях пустыни, что до сей поры смогли уберечься от воздействия позднейшей эпохи, или которое наполняет собой тех живущих на воле животных, о коих Бог говорит в великом древнем стихе о природе: Кто дал зверям полевым ходить на свободе, кто разрешил узы диких, которым я дал поле для жительства и пустыню для обитания? (Wer hat das Wild so frei gehen lassen, wer hat die Bande des Wilds gelost, dem ich das Feld zum Hause gegeben habe und die Wuste zur Wohnung?) Нет необходимости доказывать — ибо никто и не оспаривал того, что религия, которая отняла у человечества землю, помешала ему обосноваться на земле, вынудила его быть странником на земле — что забизм, одним словом, может быть назван наидревнейшей религиозной системой человечества. Я говорю: это никогда не оспаривалось; ибо по меньшей мере это не может быть оспорено исторически; однако, тем не менее, данное утверждение безусловно оспаривалось косвенным образом в общепринятых и имеющих широкое хождение объяснениях. Такие объяснения считают возможным, что люди видели в звездах — мы не знаем точно, что именно — однако, во всяком случае, нечто иное нежели богов; позднее же — неизвестно, по прошествии какого именно времени — вследствие воспринятых благотворных воздействий и основывающихся на них размышлений они вполне осознанно и добровольно представили себе те же самые звезды в образе богов. Однако то, что человек однажды почел за что-то иное, он не может так легко и произвольно превратить в Бога. Эти объяснения звучат так, словно бы человек мог создать себе Бога из чего угодно. Однако Богу, которого человечество создало само, оно никогда не смогло бы быть подвластно так, как оно было подвластно этой астральной религии. У людей совсем не было времени для того, чтобы исходя из естественной точки зрения, в результате рефлексии или размышления — прийти к религии. Уже своим первым движением сознание навлекло на себя необходимость мифологического процесса, и еще ранее было отмечено, что человек, подпав под власть мифологического процесса, отнюдь не возвратился в лоно природы, как иные охотно желали бы это себе представлять, но, напротив, был отлучен от природы, под воздействием настоящих чар положен вне природы, будучи перемещен в тот еще доматериальный — еще духовный — приус всей природы (чистое, еще ничему не подчиненное В), который упразднил для него природу как таковую. Пожалуй, необходимой задачей будет здесь объяснить, каким образом человек вновь освободился от действия этих чар и, в конечном итоге, смог прийти к человеческому воззрению на природу. Однако считать возможным обратное, мыслить его себе в том самом свободном и спокойном отношении к природе, в котором мы пребываем теперь, — полагать, что он сперва мыслил себе звезды как простые природные предметы и лишь затем по своей воле обожествил их — такое никак нельзя назвать иначе, чем абсурдом. Тот же теперь, кто примет во внимание не только отдельный момент, но весь процесс в его течении, тот непременно увидит в мифологии из самого ее первого ростка проистекающую необходимость, решительно исключающую также и в первой системе всякое случайное возникновение, которое с необходимостью связано с побуждением посредством чувственных впечатлений и основанных на них выводов. Забизм основывался на том, что сознание все еще продолжало утверждать Бога, который грозил своей материализацией, как имматериального, духовного и, тем самым, исключительного. Отсюда возникла астральная религия. Без этого всецело духовного смысла понятие небесного воинства не смогло бы идентифицироваться с понятием ангелов, как это с очевидностью произошло в Ветхом Завете, где в книге Неемии сказано: «Воинство небесное поклоняется Тебе»68, — чего никак нельзя было бы сказать о материальных звездах. Забизм есть вообще наиболее древняя система, в частности же — система еще нераздельного человечества. Если необходима причина, которая бы объясняла разделение человечества на народы, то ничуть не менее необходим некий принцип, который бы делал понятным предшествующее разделению единство человеческого рода. Лишь та всеобщая, повсюду удерживающая бытие в единообразии и равенстве самому себе сила, неблагоприятствующая многоликости свободно развивающейся жизни, может объяснить спокойствие и тишину доисторической эпохи, которая сравнима лишь с глубокой, торжественной тишиной неба. Ибо как небо не знает никаких событий и существует в беззвучной тишине сегодня — как и тысячелетия назад, точно так же и эта эпоха. Если природа обращена к доисторическому человечеству всегда лишь этим своим неизменным лицом, если лишь всеобщее, лишь все могущее в ней имеет к нему отношение и, напротив, очарование бесконечно разнообразной и меняющейся жизни проходит мимо его души, никак ее не задевая и не оставляя в ней никакого следа, не будучи в силах нарушить торжественной серьезности сознания, обращенного лишь к исключительно Единому, если, таким образом, чистый почитатель небес также и в духовном смысле словно бы обитает в пустыне, — то это не может быть объяснено из одного лишь субъективного представления или воззрения, однако это можно объяснить в том случае, если мы будем мыслить себе человечество всецело одержимым некой силой, которая помещает его в само исключительно сущее и препятствует его взору в созерцании свободной, полной жизни природы. Ранее мы имели возможность познакомиться с теориями, согласно которым для возникновения мифологии не требуется ничего более, кроме того — чтобы произвольная фантазия, по своему желанию или случайному усмотрению, выхватывала из природы то один, то другой предмет, с тем чтобы представить в образе личности то или иное его свойство или способность. Согласно одной из таких теорий, не существует, как вы легко можете видеть, ни закономерной последовательности, ни определенной градации в возникновении мифологических представлений. Обычно утверждают, что такая персонификация начинается с ближайших явлений и сил, что и было бы — если предположить такой способ возникновения вполне естественным; однако исторически мифология началась как раз с предмета наиболее удаленного, а именно — с неба; сколь бы рано человечество ни отметило для себя благотворное влияние небесных светил, все же иные конкретные предметы в материальном отношении были более близки ему. Но даже если предположить, что такая персонификация случайным образом началась с именно с неба, что либо сами небесные светила, либо движущие и перемещающие их силы мыслились при этом как боги, — то в этом случае не должно было бы наблюдаться никакой продолжительности такой персонификации: она, однажды будучи приведена в действие, не замедлила бы сделать то же самое и с другими, более специальными природными силами, и таким образом — весь сонм мифологических представлений возник бы в своем пестром разнообразии единовременно. Это, однако, идет против всяческой истории и является еще одним доказательством того, до какой степени те теории, которые якобы придерживаются чисто эмпирической точки зрения, напротив, противоречат истинному опыту, который в данном случае есть истинная история. Ибо история показывает с неопровержимой определенностью, что в мифологии разные системы предстают в очерёдной последовательности, в которой одно предшествует другому и каждое предшествующее одновременно является основанием для последующего. Такое продолжительное пребывание мифологического сознания в отдельных моментах есть неопровержимый факт, который ни одна истинная или хотя бы претендующая на полноту теория не имеет права оставить без внимания. Такие продолжительные остановки сознания как раз и являются для нас свидетельством того, что развитие подчинено определенной закономерности, что также и это — на первый взгляд, не имеющее никаких правил движение отчужденного от Бога сознания совершается отнюдь не sine numine18. Не случайным было — если древнейшее человечество служило небесным силам; не случайным — если оно, словно бы умерев для внутренней жизни и сделавшись чуждым ей, попало под власть внешнего, только астрального, космического духа. Высшей власти достигло оно под законом этой религии; это была эпоха, в которой, по великолепному выражению Ветхого Завета, Господь учредил Воинство Небесное для всех народов, т.е. для еще нераздельного человечества69. В почитании неба как первой религии человеческого рода впервые проявилось религиозное сознание как таковое — тем самым, было задано религиозное значение всего последующего процесса. Один из отцов Церкви говорит: Бог дал им Солнце и Луну для почитания, он сотворил для них [эти светила], чтобы они не оставались в совершенном безбожии (aGsoi19)70. По сравнению с позднейшим, относящимся к бренным и преходящим вещам суеверием, почитание неба также и отцами Церкви рассматривалось как более чистая религия, как все еще относительный монотеизм, и точно так же относился к нему Мухаммед, который противопоставляет сабиев язычникам. Таким образом, человечество удерживалось под законом этой религии согласно произволению высшей силы. Человечество должно было пребывать в этом состоянии вне-себя-бытия до тех пор, покуда не наступило время возврата вовнутрь самого себя, а тем самым — одновременно и внутреннего обоюдного отторжения и разделения человечества. Подобно пасмурному и угрюмому небосклону, простерлось над миром это еще не распадшееся на действительное множество, но лишь чреватое множественностью единство, этот глухой монотеизм, удерживая его в тишине и ожидании вещей, долженствующих прийти, в состоянии подготовки к будущему исполненному жизни движению. В этом состоянии, которое по самой своей природе не могло быть непреходящим и уже с самого начала было определено как основание для последующего, готовился материал для имеющих появиться народов. Здесь мы видим как бы мастерскую и сокровищницу, из которой Он призывает к жизни и существованию народы, каждый в свое время и в то самое мгновение, когда приближается именно тот момент теогонического процесса, который данный народ должен собою выражать и представлять в его замысле. Длительность этой доисторической эпохи является поэтому всецело относительной. Ибо мое мнение состоит не в том, что все народы возникли одновременно, но что они в размеренной последовательности выступали из вышеуказанного состояния, из чего следует, что иные еще долго удерживались в этой доисторической эпохе и под влиянием ее закона, в то время как другие уже высвободились из-под его действия и устремились к исторической жизни. Под конец я еще отмечу: три потенции, о которых мы, перед тем как перейти к астральной религии, сказали, что они теперь в качестве сукцессивных богов положены на место истинно-Единого, Все-Единого Бога (положены хоть еще и не для сознания, однако же относительно сознания), — они суть как бы изначальные боги, т.е. собственно причинные боги, которые в течение всего процесса выступают как его причины; мы будем также называть их формальными богами. Лишь в результате их действия возникают непричинные, материальные боги.
<< | >>
Источник: Шеллинг Ф. В.. Философия мифологии. В 2-х т. Т. 2. Монотеизм. Мифология / Пер. с нем. М.Линейкина; под ред. Т.Г.Сидаша, С.Д.Сапожниковой. 2013

Еще по теме ДЕВЯТАЯ ЛЕКЦИЯ:

  1. ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ ЛЕКЦИЯ
  2. Лекция девятая. Право передвижения
  3. Глава девятая
  4. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  5. КНИГА ДЕВЯТАЯ Q
  6. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  7. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  8. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  9. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  10. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  11. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ