3. ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ В ПЕРЕВОДЕ. ПЕРЕВОД КАК ОПТИМАЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ РЯДА ДИАЛЕКТИЧЕСКИХ ПРОТИВОРЕЧИЙ. ПРОБЛЕМА ПЕРЕВОДИМОСТИ

Из сказанного в предыдущих разделах следует, что перевод можно рассматривать как процесс создания текста на ПЯ, в определенных отношениях равноценного тексту на ИЯ- Это дает нам основание взглянуть на перевод через призму философского учения о тождестве — равенстве — эквивалентности.
На наш взгляд, это весьма полезно, поскольку понятие эквивалентности в переводе, получившее в последнее время широкое распространение, используется без достаточного научного обоснования, как нечто априорно или интуитивно понятное. А между тем именно введение в теорию перевода термина «эквивалентность» и замена им синонимичного термина «адекватность» открывает благоприятную возможность увязать проблему переводческой эквивалентности с широкой общенаучно-философской проблематикой тождества — равенства — эквивалентности и решать эту переводоведческую проблему на гораздо более высоком теоретическом уровне. Слово «адекватность», используемое в теории перевода для обозначения специально переводческой эквивалентности, представляет собой локальный, чисто переводческий термин: в общенаучном плане «адекватность» не является термином, а употребляется нетерминологически — в значении «вполне соответствующий», «равный». Из-за этого в тех случаях, когда вместо термина «эквивалентность» употребляется термин «адекватность», проблема переводческой эквивалентности уже на терминологическом уровне изолируется от широкой общенаучно-философской проблематики тождества — равенства — эквивалентности. Иное дело — термин «эквивалентность», являющийся обозначением родового понятия всевозможных отношений типа равенства. Эквивалентность каких-либо объектов означает их равенство в каком-либо отношении. Равенства объектов во всех отношениях не бывает. Всякая вещь универсума есть единственная вещь. Двух вещей, из которых каждая была бы тою же самой вещью, что и другая, не существует. Тем не менее как в повседневной жизни, так и в теории мы постоянно отождествляем различные предметы, то есть говорим о разных предметах так, как если бы они были одной и той же вещью. Возникающая при этом абстракция отождествления различного получила отражение в принципе тождества неразличимых Г. В. Лейбница. Между признанием индивидуальности каждой вещи и принципом тождества неразличимых не возникает противоречия, поскольку, говоря об индивидуальности, мы имеем в виду онтологическую индивидуальность вещей (вещей «самих по себе», по их «внутреннему состоянию»), а принцип тождества неразличимых имеет в виду не абсолютную (онтологическую) неразличимость, то есть неразличимость вещей по любому признаку, а лишь их неразличимость «для нас» в процессе их познания, в практике. Если различать «вещь» (то есть предмет уни-'версума «сам по себе») и «объект» (предмет универсума в познании, в практике, в отношении к другим предметам), то можно сказать: нет тождественных вещей, но есть тождественные объекты. Таким образом, с онтологической точки зрения тождество (эквивалентность) является идеализацией, имеющей, однако, объективное основание в условиях существования вещей: практика убеждает нас в том, что существуют ситуации, в которых «разные вещи» ведут себя как «одна и та же вещь». Поэтому отождествление различного не является упрощением или огрублением действительности. . Неразличимость объектов, отождествляемых по принципу тождества неразличимых, может выражаться операционально -в их «поведении», истолковываться в терминах свойств, вообще определяться совокупностью некоторых фиксированных условий неразличимости. Каковы условия неразличимости в переводе, при которых текст на одном языке признается эквивалентным тексту на другом языке? Из всего сказанного выше следует, что в наиболее общем виде они сводятся к трем главным требованиям: —ИТ и ПТ должны обладать (относительно) равными ком муникативно-функциональными свойствами (относительно одина ковым образом должны «вести себя» соответственно в сфере носите лей ИЯ и в сфере носителей ПЯ); —в меру, допустимую в рамках первого условия, ИТ и ПТ должны быть максимально аналогичны друг другу в семантикоструктурном отношении; —при всех «компенсирующих» отклонениях между ИТ и ПТ не должны возникать семантико-структурные расхождения, не до пустимые в переводе. Выше мы уже вскользь отмечали, что требование коммуникативно-функциональной равноценности ИТ и ПТ и требование их семан- тико-структурной аналогичности находятся в отношении противоречия, ибо первое реализуется за счет отступлений от второго (с помощью «компенсирующих» отклонений ПТ от ИТ). Как видно из формулировки второго условия отождествления ИТ и ПТ, в процессе перевода это противоречие разрешается в соответствии с принципом мотивированности переводческих трансформаций1. Принцип мотивированности переводческих трансформаций не следует понимать так, что он в обязательном порядке требует от переводчика в процессе его работы эксплицитных рассуждений относительно причин того или иного переводческого преобразования и исключает возможность принятия интуитивных решений. Безусловно, большинство трансформаций (даже в письменном переводе) переводчик осуществляет интуитивно2. Без этого процесс перевода настолько замедлился бы, что устный перевод не выполнял бы своей коммуникативной функции, а письменный стал бы нерентабельным. Принцип мотивированности переводческих трансформаций означает лишь то, что если переводческая трансформация имеет место, то для этого должна быть соответствующая причина. При необходимости (например, при разборе переводов на учебных занятиях) переводчик должен назвать ее и обосновать ею необходимость трансформации. Беспричинные или недостаточно мотивированные переводческие трансформации отвергаются как произвольные. Принцип мотивированности переводческих трансформаций создает некоторую общую (пусть недостаточно полную, но все-таки практически полезную) основу для процедуры обсуждения и принятия вариантов перевода и способен помочь в борьбе с переводческими вольностями: если трансформации не мотивированы, то они отвергаются, если вместо варианта перевода, претендующего на эквивалентность, предлагается вариант по крайней мере не уступающий в коммуникативно-функциональном плане первому, но превосходящий его по семантико-структурной близости к оригиналу, то предпочтение отдается второму варианту. Критик перевода противопоставляет более вольному переводу свой, более близкий к семантике и структуре ИТ вариант, утверждая при этом, что его вариант не уступает первому в коммуникативно-функциональном плане. Критикуемый должен либо доказать более высокую степень коммуникативно-функцио- нальной эквивалентности своего варианта, либо отказаться от него. Разумеется, эта процедура не решает всех проблем, связанных с выбором оптимального варианта перевода, но принцип мотивированности переводческих трансформаций по крайней мере исключает некоторые избыточные ступени свободы при выборе окончательного варианта перевода3. Процесс перевода, осуществляемый в соответствии с принципом мотивированности переводческих трансформаций, можно представить себе как поиск оптимального варианта перевода, в максимальной мере совмещающего в себе первое и второе условия неразличи- 1 Переводческие трансформации — целенаправленные отступления от объективно возможного языкового параллелизма, производимые ради достижения коммуни кативно-функциональной эквивалентности ИТ и ПТ (подробнее об этом см. ниже). 2 Процесс перевода «протекает в сознании переводчика без полного осмысления механизмов этого процесса» (В. Н. Комиссаров). 3 Как преодоление избыточных ступеней свободы совершаются многие физи ческие и умственные действия человека [9]. мости ИТ и ПТ, как цепочку «проб и ошибок», шагов «туда и обратно»: от семантико-структурной кальки оригинала к комуникативно- функционально эквивалентному варианту, от излишне вольного к более строгому переводу. Такое понимание процесса перевода в общих чертах соответствует интерпретации переводческого поиска, данной В.Н.Комиссаровым в рамках его концепции «уровней эквивалентности» [27]. Однако действие принципа мотивированности переводческих трансформаций имеет свои пределы. Оно ограничено третьим условием переводческой эквивалентности, запрещающим непомерно большие семантико-структурные трансформации (отступления ПТ от ИТ). Налицо еще одно противоречие: противоречие между принципом мотивированности переводческих трансформаций, регулирующим соотношение первого и второго условий переводческой эквивалентности, и третьим ее условием. Это противоречие всегда разрешается в пользу третьего требования. Выше мы говорили о том, что в определенной своей части ограничения на масштаб и глубину «компенсирующих» расхождений ИТ и ПТ носят жанрово обусловленный характер (некоторые «компенсирующие» расхождения, допустимые в художественном переводе, не допустимы в научно-техническом и т. д.). Однако при всем при том как ограничения общего свойства, так и жанрово обусловленные ограничения имеют жесткий характер и требуют жесткого соблюдения. Иначе и не может быть, поскольку несоблюдение этих ограничений ведет к превращению перевода в иной вид языкового посредничества. Вследствие последнего обстоятельства «компенсирующие» расхождения ИТ и ПТ не всегда могут «поспеть» за расхождением лингвоэтнических коммуникативных компетенций носителей ИЯ и носителей ПЯ: порой последние бывают столь глубоки, что для их нейтрализации требуются «компенсирующие» расхождения, выходящие за пределы допустимого в переводе. Или, иными словами, «компенсирующие» расхождения вследствие имеющегося на них ограничения не всегда могут по своей глубине и масштабам соответствовать нейтрализуемым расхождениям JIKK носителей ИЯ и JIKK носителей ПЯ- Это означает, что некоторые из названных расхождений нейтрализуются лишь частично и коммуникативно-функциональная эквивалентность в этих случаях (на соответствующих «отрезках перевода») в тех или иных ее компонентах не достигается. О каких компонентах коммуникативно-функциональной эквивалентности идет речь? К числу факторов, непосредственно определяющих реакцию на текст, относятся факторы ценностной ориентации получателя: мировоззрение, убеждения, склонности, интересы, вкусы, оценочные стереотипы и т. д. Природа этих факторов носит смешанный характер: в ней переплетаются элементы общечеловеческого, социально-группового, индивидуально-личностного и — что более всего существенно для нас — элементы этнического характера. Порой национальные культуры прямо-таки предписывают своим представителям определенные оценки определенных явлений материальной и духовной жизни. Как отмечает И. С. Кон, образы некоторых явлений, существующие в общественном сознании, усваиваются индивидом в готовом виде [31: 11]. Эти «готовые» представления, мнения, оценки, именуемые стереотипами, «мнемически фиксируют не только черты данного явления, но и его эмоциональную окраску» (Ю. Шерковин). Как свидетельствуют специальные исследования, частично этническая, на- ционально-стереотипизированная природа факторов ценностной ориентации достаточно проявляет себя в речевой коммуникации: даже на такие, казалось бы, интернациональные, одинаковые для всех людей понятия, как «политика», «атомная энергия», «налог» и т. п., представители разных лингвоэтнических коллективов реагируют по- разному [62]. Естественно, это отражается и в переводе. Из многих возможных примеров на эту тему приведем лишь один, на наш взгляд, весьма показательный. Так, по свидетельству, известного литературоведа В. Шкловского, японских читателей, впервые познакомившихся в переводе с романом JI. Толстого «Воскресение», «не поразило то, что Катюша Маслова проститутка: это занятие в их стране не содержит в себе той позорной характеристики, которую оно имеет у нас. Поразило то, что Катюша любила Нехлюдова и отказалась от брака с ним; любила и поэтому ушла с другим» [цитируется по: 56:79]. Комментируя этот факт, С. С. Прокопович пишет:«Перевод, следовательно, может быть выполнен идеально, отвечать всем требованиям, которые мы обычно предъявляем к художественному переводу, ... и тем не менее книга в переводе будет восприниматься не так, как она воспринималась (или воспринимается) на языке, на котором была написана» [56]. Действительно, в данном случае создать посредством перевода равноценные предпосылки для эмоционально-оценочного эффекта в сфере носителей ИЯ и в сфере носителей ПЯ невозможно. Единственный путь к этому, который можно себе представить,— это заменить в переводе род занятий героини романа на ремесло, столь же малопочтенное у японцев, каковым является для русского читателя занятие Катюши Масловой. Однако такая замена (если она вообще возможна) относилась бы к тем сверхрадикальным «компенсирующим» расхождениям, которые в переводе запрещены и которые превращают продукт языкового посредничества в «адаптивное переложение» (термин О. Каде). Из сказанного можно сделать вывод, представляющийся достаточно очевидным: расхождение национальнокультурно обусловленных факторов ценностной ориентации у носителей ИЯ и носителей ПЯ не поддается нейтрализации в переводе. Полноты ради необходимо сказать о том, что непреодолимость расхождений национально-культурно обусловленных факторов ценностной ориентации в отдельных случаях может быть в какой-то степени «возмещена» в письменном переводе комментариями и примечаниями переводчика. Покажем это на примере. В романе Э.-М. Ремарка „Drei Kame- raden" есть следующий эпизод. Девушка из относительно «высокого» слоя общества Патриция Хольман приглашает к себе домой своего возлюбленного Роберта Локампа и угощает его завтраком. Роберт — из простых людей. Он смущен непривычной обстановкой, как ему кажется, богатого дома. Вскоре происходит следующий разговор, начинающийся вопросом Патриции к Роберту: „Also, was willst du nun, Tee oder Kaffee?" „Kaffee, einfach Kaffee, Pat. Ich bin vom Lande. Und du?” „Ich trinke mit dir Kaffee.” „Aber sonst trinkst du Tee?” ,Ja.” „Da haben wir es.” „Ich fange schon an, mich an Kaffee zu gewohnen. Willst du Kuchen dazu? Oder Brotchen?” „Beides Pat. Man muB solche Gelegenheiten ausntitzen. Ich werde nachher auch noch Tee trinken ...”. Для того чтобы понять внутренний смысл диалога, необходимо, во-первых, знать его психологическую подоплеку: Роберта одолевают опасения, ему кажется, что он не пара Патриции, потому что он не из ее круга, потому что слишком прост и беден, для того чтобы иметь право на ее любовь. Пат всячески пытается успокоить его, прогнать от него эти мысли. Во-вторых, читателю должно быть известно, какое место среди стереотипизированных представлений немцев той эпохи занимали чай и кофе: чай считался напитком привилегированных слоев общества, кофе (зачастую его суррогаты) был более простым, массовым напитком. В переводном варианте романа об этом можно было бы сказать в примечании переводчика. Только при этом условии русскому читателю станет ясен смысл диалога (перевод наш.— JI. JI.): —Итак, чего же ты хочешь, чаю или кофе? —Кофе, просто кофе, Пат. Я ведь из деревни. —И я выпью с тобой кофе. —Ну, а вообще-то, ты пьешь чай? -Да. —Я так и думал. —Я уже начинаю привыкать к кофе. С чем ты будешь пить: с пирожным или бутербродом? —Я попробую и того и другого. Такие возможности нельзя упускать. Я потом еще выпью и чаю... Существенным элементом лингвоэтнической коммуникативной компетенции являются привычки членов лингвокультурных коллективов к определенным формам текстов, к определенным фразам, словосочетаниям, употребляемым в определенных ситуациях. Ниже мы остановимся подробнее на той существенной роли, которую играют такого рода речевые привычки в формировании коммуникативного эффекта у получателя речи. В контексте данного раздела для нас важно только, что несовпадение некоторых привычек такого рода у носителей ИЯ и носителей ПЯ не может быть нейтрализовано в процессе перевода. Возможность / невозможность их нейтрализации определяется масштабом соответствующих речевых произве дений. Так, если, к примеру, немцы говорят Der Wind hat sich gelegt (дословно: «Ветер улегся»), то это непривычное для русского слуха семантическое образование без всякого смыслового ущерба (за исключением тех случаев, когда обыгрывается буквальное значение слов) может быть заменено на привычное для русских «Ветер утих». Аналогично немецкое GriiB Gott! может быть переведено как «Здравствуйте!» (в зависимости от ситуации также:- «Добрый день!», «Привет!», «Бог в помощь!» и т. д.). Такого рода мелкомасштабные замены непривычных семантических и структурных образований на привычные для носителей ПЯ вполне соответствуют нормам и традициям перевода и используются в нем буквально на каждом шагу. Однако речевые привычки носителей ИЯ и носителей ПЯ могут расходиться и по поводу более крупных речевых произведений: например, на уровне структур целых текстов. Так, для советских читателей газет привычен индуктивный способ изложения: сначала следуют факты, за ними выводы. В газетах западных стран очень часто встречаются статьи с противоположной схемой изложения, напоминающей дедукцию: в начале статьи (нередко жирным шрифтом) дается вывод, касающийся той или иной стороны общественной жизни, затем уже приводятся факты, на основании которых вывод сделан. Для советских читателей такая форма газетных статей непривычна. Можно ли в процессе перевода нейтрализовать такого рода крупномасштабные расхождения речевых привычек? Очевидно, что нет. Для нейтрализации такого рода понадобилось бы ни много ни мало как переделать статью: взять из оригинала фактический материал и на его основе написать новую статью на ином языке. Общественная практика знает случаи, когда для достижения поставленных целей (желаемого регулятивного воздействия на иностранцев) приходилось отказываться от перевода и прибегать именно к такого рода переделкам (пересказам). Об этом рассказывает, в частности, академик И. М. Майский, работавший во время второй мировой войны советским послом в Англии. В своих воспоминаниях он пишет о том, что в первый период событий на советско-германском фронте важнейшей задачей советских представительств в этой стране была борьба с распространившимся среди англичан неверием в возможность победы Красной Армии над фашистскими войсками. В Англии стали выпускаться два советских периодических издания, рассказывающих о героической борьбе советских людей. Статьи и очерки для обоих изданий, возглавлявшихся С. Н. Ростовским, писали видные советские журналисты и писатели. Однако перевод этих статей не обеспечивал их адекватного воздействия на английского читателя. Вот что говорит по этому поводу сам И. М. Майский: « ... с самого начала мы убедились, что материалы, присылавшиеся нам для бюллетеня и еженедельника из Москвы, не могут публиковаться в Англии без самой серьезной переработки. Различные нации имеют различные навыки и традиции в умст- (венной сфере, в частности, в области восприятия газетных и жур-"нальных сведений. Здесь привычки англичан и русских далеко не одинаковы. Так, например, русские сравнительно легко справляются с длинными статьями, а англичане читают только короткие: длинные они попросту отбрасывают в сторону (я имею в виду, конечно, среднего читателя). Русские не возражают, если в статье, скажем, экономического характера, имеется много цифр, а англичане этого не любят, и если уже цифры неизбежны, то требуют.чтобы они подавались в образном виде. Скажите англичанину, что завод X выпускает четыреста тысяч автомобилей,— это скользнет мимо его сознания, не задерживаясь. Но скажите, что на заводе X каждую минуту с конвейера сходит готовый автомобиль,— это произведет на него впечатление и запомнится. * Наши московские товарищи имели, конечно, самые лучшие намерения и часто присылали «Советским военным новостям» чрезвычайно ценные материалы — но почти все, за редкими исключениями, писали «по-русски» в смысле стиля и манеры. Все это в Лондоне приходилось переделывать. Практически получалось так, что редакция «Советских военных новостей» (то есть прежде всего сам Ростовский) обычно брала из присланного материала факты и события и заново писала пригодные для английского восприятия статьи» [50: 178—179]. Иными словами, существенные различия ЛКК русских и ЛКК англичан в таких компонентах, как навыки восприятия газетных статей, могли быть компенсированы только за счет таких радикальных «компенсирующих» расхождений разноязычных текстов, которые выходят за рамки допустимого в переводе. В связи со всем сказанным вновь возникает извечная проблема переводимости — вопрос, который еще в стародавние времена волновал и продолжает волновать сейчас людей, причастных к переводу: возможен ли полноценный перевод. Одни, подобно В. Гумбольдту, считают «всякий перевод безусловно безнадежной попыткой разрешить невыполнимую задачу» [см. : 70 : 34—50], в то время как другие столь же решительно стоят на позициях принципиальной «переводимости» [7 : 25—26] и объявляют всех сомневающихся в этом «нигилистами». При этом и те и другие имеют возможность сослаться на известные реальные факты: сторонники теории «невозможности перевода» — на случаи, подобные тем, которые приведены нами выше: когда расхождения культур, коммуникативных привычек носителей ИЯ и носителей ПЯ практически исключают равенство коммуникативных эффектов у тех и других; сторонники «принципиальной переводимости» — на подтвержденную общественной практикой эффективность двуязычной коммуникации посредством перевода (люди успешно координируют свои действия с помощью переводчика, плодотворно обмениваются научно-техническим опытом, культурными ценностями и т. д.). Ни одна из этих противоположных точек зрения не опровергнута, из-за чего в рассматриваемом вопросе возник свого рода теоретический тупик. В чем причина этого? В ответ можно было бы привести целый ряд обстоятельств. Мы остановимся на двух, на наш взгляд, самых главных. Существование двух непримиримых полюсов в вопросе о «переводимости» в первую очередь объясняется жестким «детерминистским» подходом к изучаемому явлению, для которого характерно постулирование жесткой связи между причиной и явлением (если наличествует причина А, то всегда будет явление В). Современная наука по сравнению с наукой прошлого значительно чаще интерпретирует наблюдаемые ею закономерности не как «детерминистские», а как статистические (вероятностные), поскольку именно такая интерпретация позволяет глубже проникнуть в природу изучаемых явлений, оказывается более адекватной. Говоря о физике, Норберт Винер писал, что она больше не претендует иметь дело с тем, что произойдет всегда, а только с тем, что произойдет с преобладающей степенью вероятности. Именно с таких позиций просто и конструктивно разрешается зашедшая в тупик проблема переводимости. Переводимость — статистическая (вероятностная) закономерность: если собрать и проанализировать все факты перевода, то выяснится, что коммуникативно-функциональная эквивалентность ИТ и ПТ, обеспечивающая для носителей ИЯ и носителей ПЯ равноценность объективных предпосылок для восприятия текстов и реакции на них, возможна в подавляющем большинстве случаев, благодаря чему двуязычная коммуникация с переводом в целом характеризуется весьма высокой степенью эффективности, лишь незначительно отличающейся от эффективности естественной, одноязычной коммуникации.
Однако в определенных случаях по вышеописанным причинам коммуникативно-функциональная эквивалентность ИТ и ПТ в некоторых ее компонентах не может быть достигнута. Соответствующие «отрезки перевода» будут характеризоваться пониженной коммуникативно-функциональной эквивалентностью: носители ИЯ и носители ПЯ будут получать одинаковую предметно-логическую информацию, но у них будут неравные условия восприятия текста вследствие привычности его формы для одних и непривычности для других, или они будут «обречены» на разные эмоциональнооценочные реакции на сообщение ввиду несовпадения этнических оценочных стереотипов. Обязательно следует подчеркнуть, что статистический характер эффективности свойственен не только двуязычной коммуникации с переводом, но и естественной, одноязычной коммуникации. Как отмечает О. Каде, природа языковой коммуникации такова, что в ней по разным причинам имеют место моменты «недопонимания» и «непонимания» между отправителем и получателем [24:71—73]. И если в двуязычной коммуникации вследствие наличия зон «неполной переводимости» количество таких моментов несколько увеличивается, то в этом нет ничего неожиданного, ибо прекрасно известно: чем больше отличаются друг от друга люди в индивидуальном, социальном, образовательном и т. д. плане, тем труднее им «договориться». И если при общении через лингвоэтнический барьер, где к этим различиям добавляются еще и расхождения национально-культурного характера, эффективность коммуникации несколько снижается, то это следует воспринимать как естественное следствие появления еще одного коммуникативного препятствия (не нейтрализуемого полностью переводом). Несколько меньшая эффективность двуязычной коммуникации с переводом по сравнению с естественной, одноязычной, моменты «пониженной переводимости», конечно же, не дают основания для утверждения теории «невозможности перевода». Руководствуясь аналогичной логикой, ссылаясь на неизбежные моменты недопонимания и непонимания, можно было бы равным образом отвергнуть также и возможность эффективной одноязычной коммуникации, речевой коммуникации вообще. Такая попытка была бы чистейшим абсурдом: общественная практика доказывает в целом высокую эффективность речевой коммуникации — одноязычной и двуязычной с переводом, несмотря на моменты недопонимания, непонимания и «пониженной переводимости». Другая причина тупикового положения, в котором оказалась проблема переводимости, заключается в том обстоятельстве, что коммуникативная роль экстралингвистических, культурно-этнических и вообще этнических факторов «внеязыкового опыта» в одном случае недооценивалась, а в другом переоценивалась. Представители концепции «тотальной переводимости» рассматривают перевод как некий изолированный акт перекодирования сообщения с одного языка на другой, вырывая его из цепи двуязычной коммуникации, центральным звеном которой он является и на которую он «работает», оценивая эффективность перевода вне последовательной взаимосвязи с тем, ради чего он существует: конечным результатом двуязычного общения, регулятивным воздействием на адресата. При таком «изоляционистском» (или, как говорят в перево- доведении, «микролингвистическом») понимании перевода сомнений относительно переводимости не возникает: переводимо все, ибо, как отмечает J1. С. Бархударов, значения языковых знаков, хоть и с некоторыми потерями, могут быть воспроизведены средствами иного языка [7 : 25—26]. Однако, как нам известно, цель речевой коммуникации, в том числе и двуязычной, не сводима к передаче значений языковых знаков. Значения языковых знаков содержат лишь часть общественного опыта, необходимого для адекватной интерпретации сообщения: «извлечения» из текста и соответственной оценки всего, что «вложил» в него автор. Другая необходимая для адекватной интерпретации текста часть жизненного опыта заключена в неязыковых или частично неязыковых знаниях, умениях и привычках адресата. Итак, целью речевой коммуникации является нужное отправителю регулятивное воздействие на адресата, средством достижения этой цели являются передаваемые отправителем языковые знаки с их значениями, а условиями, в которых достигается цель, является языковой и жизненный опыт адресата, существенную часть которого составляют факторы JIKK. Следовательно, полагать, что задача переводчика заключается в воспроизведении значений знаков ПЯ, равносильно утверждению, что перевод направлен не на создание комплекса необходимых лингвоэтнических предпосылок для достижения цели коммуникации, а лишь на воспроизведение в материале другого языка средств достижения этой цели, без достаточного учета изменившихся лингвоэтнических условий. Как известно, средства подбираются с учетом не только запланированной цели, но и условий, в которых она дана [46:15]. Для двуязычной коммуникации с переводом характерно то, что первоначальные средства достижения цели — знаки ИЯ с их значениями — ориентированы на иные лингвоэтнические условия, чем те, в которых будут применены вторичные средства достижения той же цели — знаки ПЯ с их значениями. Это изменение «расчетных» условий для достижения коммуникативного эффекта (лингвоэтнической коммуникативной компетенции), разумеется, должно повлечь за собой и соответствующее изменение средств достижения цели: знаки ИЯ заменяются знаками ПЯ, и при этом вопреки наивным представлениям о переводе заменяются не только одни носители значения на другие (звуковые или графические комплексы ИЯ на звуковые или графические комплексы ПЯ) при относительно неизменном их содержании. Смена носителей значения (если таковое вообще возможно) не означала бы смену средств достижения КЭ, ибо таковыми являются не одни носители значений, а комплексы «носитель + значение». Следовательно, чтобы в новых условиях изменить средства достижения КЭ, нужно изменить и значения. А раз так, то и ставить решение вопроса о переводимости в зависимость единственно только от возможности / невозможности передачи значений знаков ИЯ средствами ПЯ неправомерно. Вопрос о возможности / невозможности полноценного перевода, таким образом, упирается не только и не столько в возможность передачи значений знаков ПЯ в переводе, а в возможность с помощью модификаций исходных значений (и структур) компенси ровать неравенство условий функционирования знаков ИЯ и знаков ПЯ и в том числе этнически обусловленное неравенство внеязыко- вого, то есть не выраженного непосредственно в значениях ЯЗЫКОВЫХ знаков, опыта. Как мы знаем из вышесказанного, такая компенса ция возможна не всегда. Этнически обусловленные различия во внеязыковом опыте, таким образом, действительно вотдельных случаях представляют собой непреодолимые или непреодолимые полностью препятствия на пути достижения коммуникативно эквивалентного перево.- да. Однако такого рода препятствия не представляют собой «сплошной стены». Они лишь периодически возникают в переводе на его отдельных «участках», обусловливая моменты пониженной коммуникативно-функциональной эквивалентности, но не снижая в существенной мере глобальной возможности коммуникативно эквива- лентного перевода ’. При этом статистически непереводимость настолько уступает переводимости, что общественное сознание «не замечает» непереводимости и обществу перевод представляется средством, обеспечивающим двуязычную коммуникацию, практически равноценную по своей эффективности обычному одноязычному общению. Не отрицая национально обусловленных различий, во внеязыко- вом опыте носителей разных языков, влияния этих различий на двуязычную коммуникацию, из-за которого в определенной мере снижается ее эффективность, мы ни в коей мере не преувеличиваем этого влияния, считая двуязычную коммуникацию с переводом в целом высокоэффективной, о чем свидетельствует общественная практика. «Переводимость,— справедливо отмечает А. Нойберт,— ’проверяется буквально на практике» [90:195]. Из сказанного видно, что из двух составных частей лингвоэтнического барьера — собственно лингвистического (языкового) и этнокультурного — наиболее труднопреодолимым для перевода является последний. Именно он обусловливает моменты «культурологического непонимания»,-резко различного отношения носителей ИЯ и носителей ПЯ к одним и тем же описываемым явлениям, что в наибольшей мере сказывается на эффективности двуязычной коммуникации. Такого рода культурологическая (вследствие расхождения культур) непереводимость имеет временный, исторически обусловленный характер. По мере сближения национальных культур сфера культурологической непереводимости все более сужается. Возможность коммуникативно-эквивалентного перевода в существенной мере зависит от наличия среди носителей ПЯ адресатов, по своим социолого-прагматическим характеристикам аналогичным тем носителям ИЯ, на которых рассчитан оригинал [89:152]. В ходе исторического развития коллективов носителей ИЯ и носителей ПЯ может иметь место такой этап, на котором в одном из этих коллективов отсутствует та или иная социолого-прагматичес- кая группа, аналогичная той или иной социолого-прагматической в другом коллективе (например, при значительной разнице в уровне развития производительных сил в том и’ другом). Однако, как указывает О. Каде, в такой ситуации, как правило, также нет и потребности в переводе, поскольку нет адресатов, заинтересованных в информации, содержащейся в исходных текстах [89:130— 131, 152]. В зависимости от того, что преобладает в тексте на ИЯ, общечеловеческое, затрагивающее проблемы всего человечества, или узконациональное, интересующее только данный лингвокультурный коллектив, тексты отличаются друг от друга по степени перево- димости. Перевод зиждется на общечеловеческом в национальных культурах, на универсальных чертах человеческих языков. Поэтому чем больше «общечеловеческого» в тексте на ИЯ, тем «переводимее» он, и, наоборот, чем больше национально-специфичного, местного в тексте, тем менее он «переводим» [53]. В этом не трудно убедиться, взяв для перевода статьи на темы мировой политики и статьи о узколокальных социально-бытовых вопросах, про которые А. Ной- берт говорит, что их «собственно, нельзя перевести» [53:200]. Однако существует одно простое обстоятельство, существенно ограничивающее проявления «непереводимости» в практике двуязычной коммуникации, а именно то, что на узконациональные, малоинтересные для других народов материалы не существует спроса в коллективах ПЯ и соответственно редко возникает потребность в их переводе. Поэтому вполне можно согласиться с О. Каде в том, что если отсутствуют общественно-исторические условия, необходимые для перевода, то обычно отсутствует и потребность в переводе [89:130—131]. Иными словами, существенное противоречие между потребностями в переводе и условиями, необходимыми для него в целом, нетипично. Однако в определенных исторических условиях такое противоречие может возникнуть. Его преодолению способствует «адаптивное переложение» (иноязычный пересказ), с помощью которого в коллективе носителей ПЯ распространяются знания, являющиеся необходимой предпосылкой перевода, и происходит «обобществление» языковых знаков, необходимое для фиксации и передачи этих знаний. Иными словами, на определенном этапе общения лингвокультурных коллективов «адаптивное переложение» выступает как исторически обусловленная ступень языкового посредничества, закономерно предшествующая переводу [89:194—195]. В связи со сказанным, возможно, нуждается в пересмотре традиционная однозначно негативная оценка «вольного перевода», широко распространившегося в XVIII в. Не исключено, что «вольный перевод» в то время отвечал запросам общественной практики. Возможно, он являлся тем «адаптивным переложением», которое создавало предпосылки для широкого применения впоследствии собственно перевода. Все сказанное нами здесь о трудностях, создаваемых для перевода различиями этнокультурного плана, вовсе не означает, что только они создают «моменты непереводимости». Нередко они возникают как следствие глубоких различий в «устройствах» языков, системах ИЯ и ПЯ. В этом плане широко известно, какие трудности для перевода возникают в тех случаях, когда «внутреннее устройство» языков (различные отношения сходства и различия его единиц и моделей) начинает играть смысловую роль, становится элементом содержания. В качестве примера можно привести отрывок из рассказа М. Горького «Хозяин» — диалог, происходящий между героем рассказа, ведущим повествование от автора, и другим персонажем — девицей Софьей: На подоконнике у нее стоял бальзамин в цвету,— однажды она хвастливо спросила: —Хорош светок? —Ничего. Только надо говорить цветок. Она отрицательно качнула головою. — Нет, это не подходит: цветок — на ситце, а светок, светик — это от бога, от солнышка. Одно — цвет, другое — свет... Я знаю, как говорить. Этот разговор играет существенную композиционную роль в рассказе. Он не только один из эпизодов, иллюстрирующих ту обстановку, в которой жил повествователь, но эпизод, как бы подводящий промежуточный итог целому ряду аналогичных странных разговоров и событий, ибо после него сразу же следует вывод рассказчика: ... Все труднее становилось с этими как будто бы несложными, а на самом деле странно и жутко запутанными людьми. Действительность превращалась в тяжкий сон и бред, а то, о чем говорили книги, горело все ярче, красивей и отходило все дальше, дальше, как зимние звезды. И вот, несмотря на весомую роль процитированного диалога в художественном повествовании, в немецком издании рассказа М. Горького, он опущен5. Причина данного переводческого решения лежит на поверхности: диалог попросту непереводим, ибо тем стержнем, на который «наматывается» беседа, является звуковое сходство русских слов «свет» и «цвет» и производность русского слова «цветок» от слова «цвет». В немецком языке нет аналогичного ряда отношений (сравните: Licht, Farbe, Blume). Теоретически мыслимым выходом для переводчика было заменить предмет разговора с таким расчетом, чтобы можно было создать аналогичную игру слов. Однако сделать практически это весьма сложно, и, кроме того, тогда сразу же возникает вопрос, а не будет ли такая трансформация приемом, выходящим за грани допустимого в переводе. Здесь мы имеем дело с непереводимостью совсем иного рода, чем непереводимость культурологического характера. Вряд ли правомерно считать, что она носит временной, исторически обусловленный характер. Скорее, она будет существовать до тех пор, пока на земле существуют разные языки. Иногда подобные случаи обыгрывания особенностей устройства языкового кода поддаются воспроизведению в переводе. Однако в отличие от принципиальной возможности передачи предметного содержания это не закономерность, а, скорее, случайность. Вернемся, однако, к вопросу о противоречиях внутри совокуп ности условий, определяющих эквивалентность ИТ и ПТ. Их. корнем является несоответствие между «идеалом» перевода и объективными возможностями его достижения. Будучи постоянно направленным на обеспечение двуязычной коммуникации по образу и подобию обычного, одноязычного общения, перевод лишь относительно нечасто, в каких-то отдельных случаях, приближается к этому идеалу1. Такое положение вытекает из сложной изначально противоречивой природы перевода: ведь, с одной стороны, если перевод потеряет свою направленность на идеал одноязычной коммуникации, он сразу же утратит свою специфику — смешается с другими видами языкового посредничества, перестанет быть переводом; но, с другой стороны, достаточно очевидно, что двуязычная коммуникация с переводом в силу своей неустранимой специфики никогда не сможет полностью сравняться с коммуникацией одноязычной. Это изначальное противоречие, присущее переводу, многократно в различных формах находит свое выражение в нем и, в частности, в вышеназванных противоречиях между отдельными условиями отождествления ИТ и ПТ, представляющими собой транспозицию общественного предназначения перевода в сферу соотношения этих двух текстов. Поскольку эти противоречия проистекают из природы перевода, его сущности, они должны быть отнесены к разряду диалектических противоречий2. Очевидно, что в процессе отождествления ИТ и ПТ (создания ПТ, тождественного ИТ) переводчик должен не просто как-то разрешить эти противоречия, а разрешить их оптимальным образом, то есть так, чтобы его решение наилучшим образом реализовало общественную функцию перевода в данном конкретном случае общения, в данном конкретном контексте. Неоптимальное решение переводчика отвергается как «неоправданный перекос» в ту или иную сторону в ущерб другой важной стороне: например, излишняя точность в передаче содержания в ущерб узуальности высказывания или, наоборот, излишняя адаптация переводного высказывания к языку и культуре носителей ПЯ в ущерб национальным особенностям исходного текста и т. д. Эквивалентный перевод, таким образом, есть оптимальное решение названных противоречий. «Оптимальный» при этом как бы становится синонимом «эквивалентный», ибо эквивалентным может быть только оптимальный перевод, а оптимальный перевод всегда эквивалентен. Что касается процесса перевода, то его в свете сказанного здесь можно рассматривать как процесс преодоления ряда свойственных переводу диалектических противоречий, сила и спе- ' Каждый случай перевода А. Людсканов рассматривает как частичную реализацию «идеального» перевода (об этом см.: [55:26]). По мнению Л. С. Бархударова, при оценке реального перевода «правильнее будет говорить о большем или меньшем его приближении к «полностью эквивалентному», который фактически оказывается, скорее, неким идеалом, чем реальностью» [7:189]. 2 «...Диалектика есть изучение противоречия в самой сущности предметов...* (Ленин В. И. Поли. собр. соч.— Т. 29,— С. 227). чцифика проявления которых в различных актах перевода различна. Не представляется возможным во всем их многообразии рассмотреть все возможные комбинации свойственных переводу противоречий и способы их разрешения. В рамках данной книги мы можем лишь крайне схематизированно попытаться представить себе некоторые основные тенденции разрешения противоречий между тремя основными условиями переводческого отождествления разноязычных текстов. Для этого рассмотрим все мыслимые комбинации случаев реализации / нереализаЦии требований, составляющих совокупность условий переводческого отождествления ИТ и ПТ, и определим на основе обоснованных нами выше положений, при каких из этих комбинаций ИТ и ПТ могут быть признаны эквивалентными в целом. 1 2 3 4 5 6 7 1 Коммуникативно-функциональная равноценность ИТ н ПТ Н~ - - — + + -U 2. Максимально возможная в рамках первого требоваь текстуальная (семантико-структур- ная) аналогичность ИТ и ПТ + + + 3. СоблюлL кие меры переводческих трансформаций + + + + Эквивалентность ИТ и ПТ в целом + + /- Вспомним сразу же о том, что третье условие эквивалентности ИТ и ПТ носит крайне жесткий характер, поскольку его несоблюдение означает прекращение перевода и переход к языковому посредничеству иного вида. Поэтому в тех комбинациях (4,5,6), где третье условие не соблюдается, разумеется, не может быть речи не только об эквивалентности исходного и переводного текстов, но ио переводном тексте вообще, так как перевода как такового не было. Второе требование к эквивалентному переводу сформулировано так, что его невыполнение во всех случаях означает субъективно обусловленный недостаток переводческого решения: у переводчика была объективная возможность перевести ближе к тексту, однако по каким-то причинам он ею не воспользовался. Как отмечалось выше, перевод по этой причине может быть отвергнут, даже если все остальные условия переводческой эквивалентности выполнены (на схеме случай 7)’. Немалый теоретический и практический интерес представляет собой случай, изображенный на схеме под цифрой 2. Здесь могут быть два решения. Если переводчик по причинам субъективного характера (недостаток мастерства, нежелание и т. д.) не достиг Мы не ставим здесь вопроса о том, следует ли считать возможным перевод, с одной стороны, обладающий коммуникативно-функциональной эквивалентностью, а с другой — содержащий немотивированные (произвольные) семантикоструктурные отклонения от оригинала. коммуникативно-функциональной равноценности ИТ и ПТ, то перевод, естественно, отвергается (не признается эквивалентным). Но мы знаем также, что в определенных случаях, описанных нами выше, коммуникативно-функциональная равноценность ИТ и ПТ не может быть достигнута по объективным, независящим от переводчика причинам. В этих случаях перевод признается в ц е л о м эквивалентным, ибо переводчик достиг пределов объективно достижимого в переводе, ибо переводческое решение оптимально. Необходимо сказать, что в переводе оптимальное решение не является единственным: оптимальными могут быть признаны несколько переводческих решений, у каждого из которых своя сильная сторона, свое преимущество перед другим, а свести эти сильные стороны воедино, то есть реализовать их в одном варианте переводческого решения, не представляется возможным, поскольку одно несоединимо с другим. Так, например, в переводе очень часто возникает противоречие между содержательной точностью и узуальностью. Перед переводчиком возникает альтернатива: более точный или более узуальный (привычный по способу языкового выражения) вариант перевода. Исходя из коммуникативно-функциональных характеристик переводимого текста, контекста, ситуации и т. д., переводчик отдает предпочтение тому или иному варианту. Однако возможны случаи, когда преимущество одного варианта перед другим в содержательной точности Или узуальности весьма незначительное и трудно отдать предпочтение тому или другому, то есть практически возникают два или более оптимальных варианта перевода, каждый из которых имеет свое преимущество, но в целом они практически равноценны. Наконец возможность нескольких оптимальных вариантов перевода объясняется таким простым и известным обстоятельством, как вариативность плана выражения. Хорошо известно, что иногда одну и ту же мысль, интенцию можно практически равноценно выразить различными способами. Подчеркнем в заключение, что переводческая эквивалентность (эквивалентность ИТ и ПТ как объектов отождествления в переводе) не идентична их коммуникативно-функциональной эквивалентности, а представляет собой оптимальное выполнение ряда условий. Так, неэквивалентным может быть признан перевод, обладающий в общем и целом потенциальным воздействием на адресата, аналогичным тому, которым обладает оригинал, но содержащий ничем не мотивированные семантико-структурные отклонения от него. И, наоборот, перевод, не обладающий в достаточной мере воздействием, аналогичным оригиналу, может быть признан в целом эквивалентным, если недостаточность коммуникативнофункциональной эквивалентности обусловлена объективными причинами (непреодолимыми с помощью перевода расхождениями культурно-этнического плана и другими перечисленными выше факторами).
<< | >>
Источник: Латышев Л. К.. Перевод: проблемы теории, практики и методики преподавания: Кн. для учителя шк. с углубл. изуч. нем. яз.— М.: Просвещение.— 160 с.. 1988

Еще по теме 3. ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ В ПЕРЕВОДЕ. ПЕРЕВОД КАК ОПТИМАЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ РЯДА ДИАЛЕКТИЧЕСКИХ ПРОТИВОРЕЧИЙ. ПРОБЛЕМА ПЕРЕВОДИМОСТИ:

  1. 1. ПЕРЕВОД КАК ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ. ОБЩЕСТВЕННОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ ПЕРЕВОДА. ПРОБЛЕМА ОПРЕДЕЛЕНИЯ ПЕРЕВОДА
  2. 6.1. О необходимости перевода терминов ] и понятий, применяемых в тектологии, и проблемах их перевода
  3. 8. Осуществление переводов денежных средств по поручению физических лиц без открытия банковских счетов (за исключением почтовых переводов)
  4. ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА, ИЛИ КАК ГОВОРЯТ О НАЦИИ И НАЦИОНАЛИЗМЕ ПО-ФРАНЦУЗСКИ. ЯЗЫК, ДИСКУРС И КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ
  5. Латышев Л. К.. Перевод: проблемы теории, практики и методики преподавания: Кн. для учителя шк. с углубл. изуч. нем. яз.— М.: Просвещение.— 160 с., 1988
  6. 4. Право на перевод
  7. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ [Положение и проблема как предмет спора. Диалектические положения и проблемы]
  8. РАДИКАЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД
  9. 8.3. Механический перевод
  10. ВВЕДЕНИЕ ЮРИДИЧЕСКИЙ ПЕРЕВОД И ЕГО ОСОБЕННОСТИ
  11. Как происходит увольние работника в связи с переводом работника, с его согласия, на другое предприятие, в учреждение, организацию или переходом на выборную должность (п. 5 ст. 36 КЗоТ Украины)?
  12. Арабы: перевод
  13. Отказ в переводе помещения
  14. Условия перевода помещений
  15. 2. Переводы
  16. Переводы
  17. 8. ВОПРОСЫ МЕТОДИКИ ПРЕПОДАВАНИЯ ПЕРЕВОДА
  18. Изучение и перевод Видевдата
  19. Немецкий перевод Татиана
  20. ВЫПЛАЧИВАЮТ ЛИ КОМПЕНСАЦИЮ ПРИ ПЕРЕВОДЕ?