<<
>>

Иллюзия матриархальности в Постмодерне и ее основания

Ранее отмечалось, что гендерная оппозиция мужчина-женщина не являлась (особенно в традиционном обществе) абсолютной: и перед лицом подчеловече- ских явлений (домашних животных, предметов и т.
д.), и в локальном масштабе женщина легитимно выполняла мужские, упорядочивающие функции — распоряжалась детьми, скотом, домашними животными, в некоторых случаях — челядью и рабами, имея определенную и варьирующуюся в разных обществах степень свободы для применения оправданного и легитимного насилия (как минимум право пнуть кота, отшлепать ребенка, дать оплеуху нерадивой прислуге, отстегать вытоптавшего огород козла или зарезать курицу). Это «малое женское (на самом деле мужское) насилие» бледнело по сравнению с тем, что регулярно осуществляли мужья, воины племени, просто «мужики», и поэтому вполне могло быть причислено (по контрасту) к миролюбию и нежности. Но экстерминация «большого насилия» (масштабного и интенсивного мужского стиля) и борьба логоса и его производных против мифологического диурна постепенно привели к тому, что женский масштаб упорядочивающего и организующего действия стал потолком реализации маскулинности. Сама логистика и оптимизация хозяйства напоминает именно женский труд по наведению порядка в доме, во дворе, огороде или кухне — со всеми интендантскими и снабженческими проблемами, которые постоянно приходится решать в изменяющихся условиях. Логема же — это усилие и порядок, представляющие собой высший горизонт ленивой, праздной и 496 нерадивой женщины. На основании наблюдений за такой двойной симметрией некоторые ученые, в частности Юлиус Эвола447, выстроили гипотезу о матриархате Модерна. Для них был важен интенсивно героический мускулиноид в его мифологическом качестве, и отступление от этой интенсивной вирильности, мужественности, описывалось ими как движение в сторону матриархата, которое достигает своей кульминации в Модерне. Феминизм — раскрепощение женщин и получение ими равных прав с мужчинами — представляется в такой перспективе «доказательством» основного тезиса.
Измельчание диурна и логоса действительно дает некоторые феноменологические основания для подобной интерпретации гендерного процесса по линии Премодерн — Модерн — Постмодерн. Более того, качественное изменение модели мужского контроля от логоса к логеме открывает для феминоидных проявлений все больше лазеек, и хотя на формальном уровне социальных процессов эти проявления не учитываются в полной мере, они исподволь завоевывают себе все больше пространства. Это проявляется в постепенном снятии табу с двух явлений, составляющих суть феминоидности, — эротики и питания. В архаическом обществе и то и другое обставляется множеством обрядов экзорцизма, прежде чем быть допущенным в социальную сферу. Кроме того, они носят чаще всего интимный, закрытый характер, ограниченный рамками дома, жилища, семьи. Публичность они приобретают только в строго определенные моменты обрядовых оргий и пиршеств, имеющих символическое значение обращения к хаосу для последующего обновления порядка. В логоцентричных культурах (монотеизм) оргии и пиры либо отрицаются вовсе, либо делегитимизируются и маргинализируются. В пуританском буржуазном общество это табу сохраняется и только усиливается. И лишь в зрелом Модерне на пороге Постмодерна происходит перелом, и эротика и питание вырываются из области приватного или маргинального и вторгаются в публичную сферу. Это Эвола и интерпретировал как «явный признак матриархата». Действительно, только в Постмодерне можно среди бела дня в людном месте увидеть гигантский рекламный плакат с полуобнаженной девицей, рекламирующей гамбургер или чизбургер, то есть феминоидный культ «материнского» питания и женской плоти перемещается в зону дозволенного и социального. Также все более гибкими становятся нормативы публичной демонстрации эротических отношений, и постепенно элементы порнографии появляются в журналах, литературе, кинематографе, театре мэйнстримного направления. 497 При всем этом говорить о матриархате в данной ситуации все же совершенно некорректно, так как, во-первых, социальность, основанная на феминоидности как структурообразующем элементе, вообще невозможна, а во-вторых, проникновение феминоидных свойств в публичную культуру не отражается в правовом и государственном устройстве, даже несмотря на избрание порнозвезд или спортсменок легкого поведения в парламенты некоторых стран (в частности, Италии и России).
В парламенте порнозвезды или спортсменки ведут себя как мужчины, только довольно глупые. Кроме того, вторжение феминоидности в дневную культуру организовано в соответствии с заказом мужской эротики — как объект потребления (женщины или пищи). Мать дает пищу, кормит; женщина видит мужчину как другого — вот такой субъектной феминоидности в культуре Постмодерна практически нет; продукты питания и женская плоть представлены как объект, как освобожденное вожделение опустившегося мужского начала, похотливого, эгоистического, хищного, агрессивного, алчного и избавившегося от стыда. Намного корректнее описать проявление открытого вторжения феминоид- ности как спонтанный подъем ноктюрническихмифем, которые не сдерживаются более дисперсной мужской (компьютерной) логемой и вырываются на поверхность, разъедая еще больше и без того распадающуюся социальную ткань. Это явление есть, но это не матриархат. Говорить в этом случае о «диссолюции» (растворении), как делает тот же Эвола в других работах448, с социологической точки зрения намного точнее.
<< | >>
Источник: Дугин А.Г.. Социология воображения. Введение в структурную социологию. — М.: Академический Проект; Трикста. — 564 с. — (Технологии социологии).. 2010

Еще по теме Иллюзия матриархальности в Постмодерне и ее основания:

  1. Иллюзия матриархальности в Постмодерне и ее основания