<<
>>

§ 2. Феноменология общественного сознания

В анализе взаимодействия общественного бытия и общественного сознания существенную проблему составляет феноменологический аспект их взаимовлияния: вопрос о том, каким общественное бытие предстает сознанию людей, какова степень соответствия между ними, уровень прозрачности самого общественного бытия, чтобы его можно было бы рационально понять и объяснить.
Известно, например, что товарно-рыночное бытие порождает фетишизацию социальных отношений людей, их подмену отношения ми вещей. Сегодня речь идет не просто о товарно-фетишистском тумане, окутавшем социальные отношения людей, а о глобальном непроницаемом смоге, в котором оказались так называемые постиндустриальные (технотронные, коммуникационно-информационные и т. п.) общества166. В этом смоге не только большинство населения, нр и многие «профессионалы мысли» потеряли из виду сам современный капитализм. Они различают только «общества» (индустриальные, постиндустриальные, переходные и т.п.) и «рынки» (цивилизованные, дикие, с совершенной или несовершенной конкуренцией и т.п.), но уверяют себя и других в том, что капитализма или уже нет или он будет существовать всегда, а потому и всякое упоминание о нем лишено смысла. Эта фетишистская иллюзия не позволяет видеть за движением товаров на рынке движение капитала, а за технологическими изменениями — современные модификации капитализма в его постиндустриальных или информационных состояниях, которые фетишистскому сознанию кажутся посткапиталистическими167. В таких условиях всякого рода идеологические аберрации, несовпадение мысли и дела, расхождение между намерением и результатом, целью и итогом, сопутствовавшие общественным процессам, стали не эпифеноменом, а средоточием кризиса общественного сознания. Модерн и постмодерн занимают чуть ли не вершину цивилизации, несут собой возрождение слепой веры, мистику и оккультизм. При этом массовое засилье товарно-фетишистских иллюзий и предрассудков обыденного сознания стали свидетельством того, что из сознания «человейника» (так презрительно называет человеческое общество А. А. Зиновьев) выкрали не только прогрессивные идеи, но и сколько- нибудь систематизированные социальные мысли вообще. У идеологов остается плоский конъюнктурный дискурс вместо более или менее серьезного анализа или основательного размышления. Боязнь идеологизации или, вернее, иллюзия освобождения от идеологии стали условием в деятельности средств массовой информации. Что же имеется в самом общественном бытии такого, что вызывает его искаженное отражение в общественном сознании? Конечно, сущность бытия не совпадает с ее проявлениями (феноменами), если даже они не принимают значение кажимости, видимости. Дело не ограничивается тем, как общественное бытие предстает в человеческом сознании, т. е. феноменологией духа (по Гегелю). Имеются для этого онтологические основания в самом общественном бытии. В одном случае мир явлений выступает формой выражения сущности бытия, в другом —явления настолько отрываются от сущности, что отражают особый мир, далеко не совпадающий с сущностью как основанием своего существования.
Противоположность этих двух миров нашла свое выражение в учении И. Канта и неокантианцев о мире «вещей в себе» и «вещей для нас». Виртуальность второго мира, первоначально понятая как «возможность» в отличие от «действительности», ныне приобретает значение мнимой, ложной действительности, теряющей всякие свойства объективной реальности. Этот разрыв обусловлен не только теорией (кантианством) и принадлежит только свойствам общественного сознания отрываться от бытия. Он порождается самой общественной жизнью. Ведь товарный, а ныне еще технико-технологический, коммуникационный (сетевой) фетишизм относится к материальным, объективным сторонам практической жизни. Их нельзя сводить к ходячим формам обыденного сознания, к превратным мыслительным образованиям. Они одновременно представляет собой мистические формы товарно-рыночной действительности. Кроме реальных форм, в которых сущность обнаруживает себя, практическая жизнь общества, причем не только товарно-денежного, полна превращенных форм. В них сущностные отношения принимают иной вид, иное состояние, порой очень далекое от своего сущностного основания. Прибавочная стоимость, например, в форме прибыли приобретает свойство определяться не живым прибавочным трудом, т. е. своим источником, а дополнительно и прошлым трудом, т. е. затратами всего капитала, а не только затратами на рабочую силу в материальном производстве. Современный кризис в западной социологии обычно связывается с отказом от принципа объективности в научной рациональности в их позитивистской трактовке и переходе на позиции феноменологии, обещающей стать «принципиально новой наукой» об обществе, свободной от социальной предметности и отменяющей не только «классическую», но и «неклассическую» модель научного знания168. Если в традиционной социологии не было разногласий относительно признания общества в качестве существующего вне познания объекта, то феноменологическая социология, особенно в лице этнометодологии, вместо общества как реальной сущности ставит созданные людьми смыслы и значения видимой реальности. Соответственно изучению должны подлежать не социальная реальность, а методы, при помощи которых люди создают себе представления о ней, договоренность и согласие о ее смыслах и значениях169. Отказ от требования научной рациональности в литературе вполне справедливо трактуется как путь к субъективному произволу в социологии, приводящей ее к кризису. Встает вопрос о том, как его преодо леть, как относиться к претензиям феноменологической социологии? Или вернуться к социологической классике, в частности к позитивизму, или в ответ на субъективизм обратиться к онтологическому обоснованию возможности научной социологии, или же, наконец, преодолеть субъективизм феноменологической социологии на основе ее отрицания материалистически понятой социальной феноменологией, т. е. внедрением принципа объективности в феноменологическое рассмотрение общества, и на этой базе продвинуться вперед. Последний путь, по нашему мнению, наиболее перспективный. Чтобы его обосновать, необходимо прежде всего отказаться от одностороннего представления о феноменологии как учении только о данном в сознании человека, перестать ее связывать только лишь с феноменологией духа, с субъективным миром человека, когда феноменом считается лишь все то, что дано и очевидно в восприятии или сознании индивида, а феноменологией — описание и конструирование феноменов сознания. Феноменология, не знающая мира социальной предметности, материальных проявлений сущности человека и общества, не может претендовать на статус действительной, реальной науки. Главная проблема здесь — это преодоление отождествления человеческой практики с деятельностью духа, сознания и признание в качестве действительной сферы проявления сущности человека и общества области материальной практики и труда, овеществления последнего в производительных силах и предметах труда. «Та сумма производительных сил, капиталов и социальных форм общения, которую каждый индивид и каждое поколение застают как нечто данное, есть реальная основа того, что философы представляли себе в виде “субстанции” и в виде “сущности человека”... »170. В практике, в свою очередь, находят объяснение корни субъективизма социологов, заменяющих действительность на представления о ней. Можно согласиться с выводом польских социологов относительно перспектив социологического разума: или он должен отказаться от претензий на научное решение социальных вопросов, или же освободиться от прежнего идеала науки. В итоге они соглашаются с К. Марксом в том, что вопрос о предметной истинности человеческого мышления — это вопрос не теории, а практики171. С точки зрения практики отрицание феноменологией объективности и научности социологии есть не что иное, как одностороннее преувеличение оценочного, полезностного отношения человека к действительности. Из того факта, что люди в своей практической деятельности исходят не только из истинности своих представлений, но и из ожидаемой пользы от своей деятельности, из ее смысла, вовсе не следует, что критерий «полезно-вредно» несовместим с критерием «истинно-ложно». Наоборот, если результаты деятельности оцениваются как полезные, удовлетворяющие потребности людей, то и знания, планы, цели, на основе которых осуществлялась эта деятельность, оказываются истинными. Следовательно, деятельность, реализуемая по законам объективного мира (не подчиняясь этим законам, она реализоваться не может), подтверждает правильность знаний об этом мире. В итоге обнаруживается, что феноменологический подход своим действительным истоком имеет абсолютизацию и ложное понимание того действительного факта, что люди подходят ко всем окружающим вещам, а также к другим людям с позиции их полезности, поскольку они участвуют в удовлетворении их потребностей, им придаются те или иные смыслы и значения. Другая форма феноменологической редукции — замещение явлений объективной действительности их субъективным смыслом или значением, опять-таки представляет собой возведение в абсолют и субъективацию реальной общественно-практической процедуры -- метода замещения одних общественных форм другими, например, товаров — деньгами, власти народа — властью служащих государства, действительной жизни — игрой актеров на сцене истории и т. д. Феноменология на место практических идеальных форм, скажем, тех же денег, ставит духовно-идеальные формы, взятые из субъективного мира человека, превращая их в единственный мир значений и смыслов, отрывая их от объективной социальной реальности. Конечно, в самом акте представления одного другим (появления одного вместо другого) заложена возможность искажения и мистификации замещаемого и замещающего: чувственно-предметная форма (например, золото) появляется на месте невидимой социальной сущности — стоимости и, наоборот, абстрактно-общая сущность вместо того, чтобы быть свойством конкретного общественного явления, делает последнее лишь формой своего выражения. К такого рода гносеологическим искажениям относится и феноменологическая редукция, подменяющая практическую процедуру замещения одних социальных форм другими, т. е. действий с реальными предметами чисто головной процедурой — заменой мыслями реальных вещей. На деле же последняя операция, т. е. замещение умственной деятельностью практических действий с реальными предметами, имеет своим генезисом практику и представляет собой лишь интериоризацию действий с предметами во внутренний, субъективный план, распредмечивание, «пересаживание» материального в человеческую голову. Кроме гносеологических корней, заложенных в крайней субъекти- визации предмета социального познания, у феноменологической социологии есть и социальная причина — обширная область деятельности людей, занятых созданием образов, смыслов, значений явлений социальной действительности. Лиц. замещающих своей деятельностью действия других с реальными предметами, захменяющих эти действия созданием их субъективных, духовных аналогов, очень много. Они занимаются не производством материальных благ, не опредмечиванием своей деятельности, а играют роли других людей, придают те или иные значения их действиям на подмостках театров, киноэкранах, страницах книг и т. п. В этих сферах люди живут в мире создаваемых образов, имеют дело со значениями того или иного лица, события, вещи. Для них жизнь —это социальный театр, имеющий свои, отличные от материальной жизни законы. Возведение деятельности по распредмечиванию, по интериоризации предметного мира во внутренний, субъективный план, превращение всего этого в единственный способ отношения человека к действительности, в масштаб ее оценки — таковы социальные корни современной феноменологической социологии. Она, отрицая объективную социальную реальность, субстанцию в качестве предмета познания, вынуждена искать ее замену, а потому обращаться к человеческой повседневной практике, ибо другой реальности, кроме интерсубъективной, она не признает. Сторонники феноменологии из неомарксистов, заменяя предметный социальный мир практикой, растворяя в ней онтологическую структуру социальной реальности172, даже готовы придать практике статус онтологии общественного бытия или, по крайней мере, растолковать ее по-неокантиантски: разделить ее на субъективную и объективную сферы, поставив последнюю в зависимость от первой на условиях их принципиальной координированности173. Материалистическая феноменология исходит из признания социальной предметности, субстанциональности человека и общества, сущность которых своим объективным проявлением имеет соответствующую предметную деятельность, труд. С этой точки зрения онтологию общественного бытия составляет учение о его предметности (социальной субстанции), а вовсе не теория практики, как предполагает Д. Лукач174. Практика на деле выступает проявленивхМ предметной, социальной сущности человека и общества, следовательно, изучение этого проявления и будет феноменологией социального мира. Материалистический подход к практике, в свою очередь, предполагает, что она представляет собой объективное проявление бытия общества. Если определить практику, опыт как «объект познания, независимый от познания» (В. И. Ленин), то это будет материалистическим пониманием практики — феномена общественного бытия. Именно с этих позиций молодой К. Маркс подверг критике «Феноменологию духа» Гегеля, принявшего за человеческую сущность самосознание, духовную деятельность, а за социальную действительность — отчужденное самосознание. Гегель подменил реальное овладение человека предметом субъективной направленностью сознания на предмет, овладение им как своим моментом, приняв предметный мир за отчужденную сущность самосознания, а снятие этой отчужденности—за устранение предметности. В действительности же человек как предметное существо выявляет свою сущность, свои сущностные силы в акте их опредмечивания, в практике. Соответственно предметное бытие промышленности выступает раскрытой книгой человеческих сущностных сил, чувственно представшей перед нами человеческой психологией, изучение которой невозможно вне ее прсь явления в предметном мире175. Человек в своей практической деятельности не ограничивается использованием одних лишь умственных идеальных форм. Он применяет множество других форм, выполняющих ту же самую функцию — представлять, замещать посредством данной формы те или иные процессы функционирования и развития социального мира. Эти формы выражают не то, чем они сами по себе являются, и нечто другое, т. е. они выступают идеальным представителем другого. Они как бы замещают то, чем они не являются176. Для чего нужны эти формы? Прежде всего для того, чтобы люди могли на практике реализовать свою социальную сущность, свои связи с обществом. Ведь человеку, живущему в обществе, необходимо иметь дело со всем обществом (родом, классом, социальной группой). Но этого он не может сделать через непосредственную связь и прямое взаимодействие с каждым индивидом в отдельности. Поэтому люди создают (производят) соответствующие социальные формы, которые служат представителем всего общества, его общих для всех принципов и через это представительство практически осваивают сущность социума, осуществляют общественную связь друг с другом. Они аналогичны орудиям труда, посредством которых люди воздействуют на объекты природы. Здесь же речь идет о воздействии людей друг на друга, об «орудиях» социальной деятельности. В экономической области, например, люди пользуются денежной формой стоимости, которая идеально представляет мир реальных товаров и тем самым способствует их обмену как способу осуществле ния экономических связей людей. Функцию идеального представителя (заместителя) всего общества в политической сфере выполняет государство. Оно идеальное (не как понятие, а как действительное государство), поскольку не совпадает с обществом, а лишь представляет его и одновременно составляет способ (форму) существования и осуществления социальной сущности человека. Артисты, исполнявшие те или иные роли в театре, идеально представляют действительную жизнь людей в обществе и в этом отношении игра на сцене есть идеальный образ жизни общества20. Люди, чтобы общаться друг с другом, пользуются словами как представителями вещей и явлений окружающего мира, а также логическими формами для обозначения смыслового содержания слов. Представление одного через другое, а примеров такого рода можно привести сколько угодно, — один из способов человеческой практической деятельности, требующий тщательного изучения. Нужно в первую очередь выявить специфику отношения между идеальным представителем, «пересаженным» в товар или государство, и тем, что им представляется (замещается), сознавая, что это другой вид связи, чем отношение между идеальными формами разума и объективной действительностью. Понимание сущности практической идеальной формы и ее отличия от идеальных психических форм наталкивается на значительные трудности. Обычно всякое идеальное как компонент практики сводится к субъективно-психическому, т. е. не допускается его существование вне индивидуальной психики в качестве независимой от нее объективной формы самой материальной деятельности и социальной предметности (формы вещей). В качестве эталона феноменологически понятого мира обычно берется мир культуры, поскольку произведения культуры воспринимаются людьми через их смысл и значение. Соответственно весь социальный жизненный мир предстает в виде психически освоенной культуры. Культурой тогда будет все и вся: и практикуемые способы производства, и деятельность социальных институтов, и духовные ценности, и стили мышления, и стандарты поведения, и язык, и религиозные верования, и т. д. Кроме этого мира представлений и значений, мира эмоционально организованной культуры с ее устойчивыми и материально зафиксированными элементами никакого иного, существующего до и вне, опыта, проходящего через сознание и психику людей социального мира, не допускается. Что касается идеальных практических форм, о которых ведется речь, то они обладают реальным существованием вне сознания людей. Они как представители другого, как заместители тех или иных социальных сущностей, сами столь же реальны, существуют вне головы, как и заменяемые ими реальности. Для выяснения своеобразия таких форм можно обратиться к тем же деньгам как идеальному представителю разных сторон общественной жизни, служащему способом осуществления социально-экономической практики. Подобно идеальным формам ума, деньги нуждаются в материальных носителях. Однако свою роль представителя и способа осуществления тех или иных процессов человеческой жизнедеятельности они выполняют как чисто общественный продукт и общественно значимая форма товарных тел. Денежная форма товаров как и их стоимостная форма составляют нечто отличное от их чувственно воспринимаемой телесной формы и в этом отношении они идеальные. В своей функции меры стоимости идеальность денег означает, что для измерения стоимости товара нет необходимости иметь наличное золото, оно предполагается идеально. При обращении, т. е. в функции средства обращения, самому золоту тоже нет необходимости обращаться. Его обращение замещается его представителями, которые, в свою очередь, замещают обращение товаров, т. е. товарное обращение замещается денежным как идеальным обращением товаров. И, наконец, деньги выступают всеобщим материальным представительством богатства, т. е. выражают это богатство идеально, но не в виде воображаемых, а реальных денег, лежащих в банках или в карманах их владельцев. За деньгами как идеальной формой находится стоимость, а в конечном счете — общественный труд как ее субстанция. Казалось бы, вместо денег непосредственной мерой стоимости и богатства можно было бы использовать время груда, вместо обмена стоимостей — обмен продуктов деятельности — потребительных стоимостей, вместо богатства в виде денег — действительное вещественное богатство и богатство в форме свободного времени. Не являются ли все эти представительные (идеальные) формы чисто искусственными приемами, удовлетворяющими лишь практическую потребность, но чуждыми истинной природе человеческого труда и человеческих взаимоотношений? Может быть, в действительности идеальных практических форм нет, стоимость — лишь идеальный тип и конструкция человеческой психики, а вовсе не действительная, реально существующая социальная конструкция, необходимая для практики и соответствующая природе социальных вещей. Пока продукт производится как товар и стоимость, деньги в качестве их представителей выражают адекватное, имманентное бытие товаров. Но эта адекватность относится не к телесному носителю денег, а к ним как форме, способу социальной деятельности. Сама по себе социальная форма не имеет ничего общего с той телесностью, в которой она воплощена (в химическом составе золота или серебра нет ни одного атома стоимости). Но это не значит, что социальность, представленная в вещи, не может не быть фетишизирована — низведена до свойств самой вещи и, наоборот, вещное свойство возведено в ранг социальной формы. Все это — специфика социальных форм, присущих определенным объективным состояниям общества. Их изучение во многом раскрыло бы механизм духовного фетишизма. Отдельный человек в своей практической деятельности обращается к другим людям и в качестве своего заменителя. Лишь относясь к другому человеку, индивид может относится к самому себе как к человеку. Он смотрится, как в зеркало, в другого человека, который -для него становится формой проявления всего рода «человек», всего общества. Именно в обществе и через общество отдельный человек может действовать адекватно, поскольку он исходит из действий других, взятых им по отношению к своей деятельности в роли образца, нормы и т. п. Принимая роли других, он тем самым регулирует свою практическую деятельность. Когда человек вместо себя ставит другого и через него делает себя объектом своего отношения, то он это делает не просто в голове (в разуме, в своем «я»). Способность создавать образ самого себя в качестве объекта оценки определяется не только процессами, протекающими в разуме, как это утверждают представители символического интеракционизма177. Появление другого вместо себя не сводится к символу, к значению другого, т. е. к тому, что люди относятся к любому объекту на основе придаваемого ему значения и имеют дело с этим мысленным значением. Этот другой есть реальный, практически действующий представитель общества. И вообще для индивида другой человек, его социальность не существуют вне материального, телесного воплощения, а то, как этот другой представляет себе в уме значение сущности той или иной ситуации действия, каким он его творит в своей психике, для него никакого значения может не иметь. Не значения театральных действий образуют общество, а наоборот, общество преподносится человеку в лицедействе актеров — в идеальной практической форме. Последняя, в отличие от умственной формы, не укладывается в критерии истинного и ложного, правильного и неправильного. Она оценивается не по познавательным, а по практическим критериям, по ее соответствию целям и результатам социальной практики. Выявление и формирование этих критериев — одна из задач социологии практики как материалистически понятой социальной феноменологии.
<< | >>
Источник: В. Я. Ельмеев, Ю. И. Ефимов, И. А. Гро мов, Н. А. Пруель, М. В. Синютин, Е. Е. Тарандо, Ю. В. Перов , Ч. С. Кирвель, В.И.Дудина. Философские вопросы теоретической социологии .— 743 с. 2009

Еще по теме § 2. Феноменология общественного сознания:

  1. 1. Общественное бытие и общественное сознание. Закономерности развития общественного сознания.
  2. 2. Структура общественного сознания, его основные элементы. Общественное и индивидуальное сознание.
  3. § 1. Общественное сознание как отражение общественного бытия
  4. Общественное сознание и общественное бытие
  5. § 1. Общественное сознание. Многокачественность
  6. Общественное и индивидуальное сознание
  7. Общественное и индивидуальное сознание
  8. 4.6. «Наука об общественном сознании» j
  9. 3. Основные формы общественного сознания.
  10. Общественное сознание: типы, виды, функции
  11. 3. Мораль как форма общественного сознания.