<<
>>

Глава I О ЗНАНИИ: ЧТО ОНО СУЩЕСТВУЕТ; ЧТО ПОЗНАВАЕМОЕ УМОМ БОЛЕЕ ДОСТОВЕРНО, ЧЕМ ПОЗНАВАЕМОЕ ЧУВСТВАМИ; ЧТО ЕСТЬ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ НЕСПОСОБЕН ПОЗНАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ УМ. О ТОМ, КАКУЮ ПОЛЬЗУ МОЖНО ИЗВЛЕЧЬ ИЗ ЭТОГО НЕПРЕОДОЛИМОГО НЕЗНАНИЯ

Если при рассмотрении какой-либо максимы ее истинность познается из нее самой благодаря ее очевидности, которая убеждает нас без всяких доводов, то такой вид познания называется умозрением (intelligence).

Так мы познаем первоначала.

Но если максима сама по себе нас не убеждает, тогда, чтобы ее принять, нам нужно какое-то другое основание, и это или авторитет, или довод разума. Если ум принимает то, что ему представлено, под влиянием авторитета, это называется верой. Если ум внимает какому- либо доводу, этот довод может еще не порождать полного убеждения, а оставлять некоторое сомнение, п такое согласие ума, сопровождаемое сомнением, есть мнение.

Когда же довод полностью убеждает нас, он, возможно, только кажется нам ясным вследствие невнимательности и порождаемое им убеждение является заблуждением, если он в действительности ЛОЖЄН, или по крайней мере поспешным суждением, если он сам по себе верен, но у нас не было достаточного основания считать его истинным.

А если это не кажущийся, а веский и истинный довод, что распознается по более пристальному вниманию, по более твердой уверенности, по качеству ясности — более живой и убедительной (penetrante), тогда убеждение, порождаемое этим доводом, называется знанием (science). Относительно знания ставится ряд вопросов.

Первый вопрос: существует ли оно вообще, т. е. есть ли у нас познания, имеющие ясные и достоверные основания, или, в общем, есть ли у нас ясные и достоверные познания? Этот вопрос касается как умозрения, так и знания.

Находились философы, которые это отрицали и даже строили на таком фундаменте всю свою философию. Одни из них довольствовались тем, что отрицали достоверность, допуская вероятность,—это философы Новой Академии, другие же, а именно пирронисты, отрицали даже вероятность, утверждая, что все одинаково темно и недостоверно.

Однако в действительности все эти мнения, наделавшие столько шуму, существовали только в речах, в спорах и в сочинениях, и ни один человек по-настоящему так не думал. То были игры и забавы людей праздных и склонных к выдумкам, а не глубокие убеждения, которыми бы они руководствовались. Поэтому лучший способ изобличить подобных философов заключался в том, чтобы воззвать к их совести и чистосердечию и спросить у них после всех тех рассуждений, коими они силились доказать, будто невозможно отличить сон от бодрствования, безумие от здравомыслия,—не убеждены ли они, вопреки всем СБОИМ доводам, в том, что они не СПЯТ II пребывают в здравом уме,—и будь в них хоть капля искренности, они оставили бы все свои пустые ухищрения и чистосердечно признались бы, что при всем желании они не могут заставить себя думать цначе.

А если бы нашелся человек, который мог бы усомниться в том, что он не спит, или в том, что он не сошел с ума, или даже мог бы подумать, что существование любого внешнего объекта недостоверно, что сомнительно, существует ли Солнце, Луна, материя,—то, как говорит святой Августин, никто по крайней мере не может сомневаться в том, что он есть, что он мыслит, что он живет1; ибо, спит ли он или бодрствует, пребывает ли он в здравом уме или помешан, заблуждается или нет,— поскольку он мыслит, достоверно по крайней мере то, что он есть и что он живет, так как невозможно отделить бытие и жизнь от мышления и представить себе, что мыслящее не существует и не живет.

Исходя из этого ясного, достоверного и не вызывающего сомнений знания, можно положить за правило считать истинными все мысли, которые мы найдем столь же ясными, какой представляется нам данная истина.

Невозможно также сомневаться в своих восприятиях, рассматриваемых в отвлечении от их объекта. Существуют ли Солнце и Земля или нет, я полагаю, что вижу их, и это для меня достоверно. Для меня достоверно: я сомневаюсь, когда я сомневаюсь; я думаю, что вижу, когда я думаю, что вижу; я думаю, что слышу, когда я думаю, что слышу, и т. д. Таким образом, замыкаясь в пределах своего ума и рассматривая то, что в нем происходит, мы найдем здесь множество ясных знаний, в коих невозможно сомневаться.

Это замечание может послужить к решению другого вопроса, поставленного относительно знания: что достовернее — познаваемое одним лишь умом или познаваемое чувствами? Из сказанного выше ясно, что мы больше уверены в тех своих восприятиях и идеях, которые мы приобретаем посредством размышления, нежели во всем воспринимаемом чувствами. Можно даже сказать, что, хотя чувства и не всегда обманывают нас в том, что они нам сообщают, наша уверенность, что они нас не обманывают, исходит все же не от чувств, а от размышления, благодаря которому мы распознаем, когда мы должны и когда не должны верить чувствам.

Поэтому надо признать правоту святого Августина, утверждавшего вслед за Платоном, что суждение об истине и критерий, позволяющий ее распознать, относятся не к чувствам, а к уму: Non est judicium veritatis in sen- sibus2; что та достоверность, какую нам могут доставить чувства, простирается не далеко и в отношении многих вещей, известных нам, как мы полагаем, из чувств, нельзя утверждать, что мы в них полностью уверены.

Например, из чувств можно узнать, что одно тело больше другого, но нельзя достоверно узнать, какова истинная и естественная величина каждого тела. Чтобы уяснить это, надо только принять во внимание, что если бы все мы смотрелп па впешние предметы сквозь увеличительные очки, то мы, безусловно, воображали бы тела и все размеры тел такими, какими они представлялись бы нам сквозь эти очки. Но ведь наши глаза — те же очки, и мы точно не знаем, не искажают ли они, уменьшая или увеличивая, видимые нами предметы и не получается ли так, что искусственные очки, которые, как мы думаем, уменьшают пх или увеличивают, наоборот, восстанавливают их истинную величину. Следовательно, мы не знаем с достоверностью безотносительной и естественной величины каждого тела.

Равным образом мы не знаем, видим ли мы тела такими же по величине, какими их видят другие люди, ибо хотя два человека, измеряющие их, сходятся в том, что какое-то тело имеет, например, величину пять футов, однако то, что подразумевает под «футом» один, возможно, не совпадает с тем, что разумеет другой. Каждый разумеет то, что ему сообщают его глаза, и, может быть, одиому человеку глаза сообщают не то, что видят глаза других людей, поскольку это очки, сделанные по- разному.

Однако это расхождение, по всей вероятности, не велико, потому что в строении глаза не видно различий, которые моглп бы вызвать значительную разницу в восприятии. Притом же, хотя наши глаза представляют собой очки, но это очки, сделанные рукою Божией, и, таким образом, у нас есть основание полагать, что они дают неверную картипу действительности только тогда, когда в них есть какой-то изъян, который искажает пли скрадывает естественный облик вещей.

Как бы то ни было, если мы пе можем с полной достоверностью судить о величине предметов, то в этом вряд ли есть необходимость и отсюда никоим образом нельзя заключать о недостоверности всех других показаний чувств; ибо если, как я сказал, я точно не знаю, какова безотносительная и естественная величина слона, то я все же знаю, что он больше лошади и меньше кита, и для жизни этого достаточно.

Итак, достоверность и недостоверность есть и в уме, и в чувствах, и было бы одинаково ошибочным считать все достоверным или отрицать всякую достоверность.

Напротив того, следуя разуму, мы должны признать, что существует три рода вещей.

Одни можно познать ясно и достоверно, другие мы, по существу, ясно не познали, но можем надеяться ког- да-пибудь познать, и наконбц, третьи невозможно познать с достоверностью — или потому, что мы не располагаем началами, которые привели бы нас к их познанию, или потому, что они слишком несоразмерны нашему уму.

Первый род включает все, что познается путем доказательства или через умозрение.

Второй служит предметом исследования для философов, но легко может случиться, что они будут заниматься этими вещами впустую,—если они не сумеют отличить второй род от третьего, т. е. не смогут распознать вещи, доступные уму, и те, которые для него недосягаемы.

Наилучший способ сократить себе путь в изучении наук — не заниматься разысканием того, что выше нашего разумения и что мы не можем надеяться когда-либо понять. К этому роду принадлежат все вопросы, касающиеся могущества Божия, которое смешно пытаться объять нашим ограниченным умом, и вообще все, в чем есть бесконечность; ибо наш конечный ум в бесконечности теряется и слепнет, изнемогая под гнетом множества противоречивых мыслей, которые она вызывает.

Это очень простое и короткое решение многих вопросов, которые будут спорными, покуда у людей не пропадет охота спорить, потому что мы никогда не достигпем знания достаточно ясного, чтобы наш ум мог им удовлетвориться. Возможно ли, чтобы сотворенное было сотворено в вечности? Может ли Бог создать тело бесконечной величины, движение с бесконечной скоростью, бесконечное множество? Является ли бесконечное число четным или оно нечетное? Существует ли бесконечность, большая, чем другая? Тот, кто сразу скажет: «Я ничего этого не знаю», в единый миг продвинется настолько же, как и тот, кто будет двадцать лет размышлять о подоб- ных вещах. Единственно различие между ними состоит в том, что всякий, кто пытается найти ответ на эти вопросы, рискует опуститься ниже простого незнания, а именно возомнить, будто он зпает то, чего он на самом деле не знает.

Существует также великое множество метафизических вопросов, которые слишком туманны, слишком отвлеченны и далеки от известных нам ясных начал. Их мы никогда не решим, и самое верное — поскорее отделаться от них и, уяснив себе, как легко их придумывают, без колебаний отказаться от их рассмотрения.

Nescire quaedam magna pars sapientiae3.

Таким образом, освобождая себя от изысканий, в которых нам не добиться успеха, мы сможем дальше продвинуться в исследованиях, посильных для нашего ума.

Но надо заметить, что есть вещи, непостижимые в своем способе бытия, по определенно существующие. Невозможно постичь, каким образом они могут существовать, и, однако, несомненно, что они существуют..

Есть ли что-нибудь более непостижимое, чем вечность, и вместе с тем есть ли что-нибудь более несомненное? Недаром те, которые в ужасном ослеплении исторгли из своего ума знание о Боге, вынуждены приписывать вечность самому низкому и презренному бытию — материи.

Разве мы в состоянии осмыслить, что мельчайшая частица материи делима до бесконечности и что мы никогда не могли бы дойти до частицы настолько малой, чтобы JB ней не было заключено много других частиц, а точнее — неисчислимое множество других частиц; что мельчайшее хлебное зернышко заключает в себе столько же частиц, как и целый мир, хотя у них соответственно меньшие размеры; что в нем реально существуют все мыслимые фигуры и что оно вмещает малый мир со всеми его частями — солнцем, небом, звездами, планетами, землей в поразителыюй правильности пропорций; что в этом зернышке нет ни единой частицы, которая не вмещала бы, в свою очередь, соразмерного ей мира! Какова же должна быть частица этого малого мира, соответствующая хлебному зернышку, и какое ужасающее различие должно между ними существовать, чтобы можно было сказать, что эта частица в сравнении с хлебным зер- пышком то же, что хлебное зернышко — в сравпеппи о целым миром! Однако и эта частица, малость которой для нас уже непостижима, вмещает, в свою очередь, другой, соразмерный ей мир, и так до бесконечности: невозможно найти частицу, которая не имела бы столько же соразмерных ей частей, сколько их имеет целый мир, какой бы протяженностью она ни обладала4.

Все это непостижимо, и тем не менее это должно быть так, потому что бескопечную делимость материи можно доказать и представляемые геометрией доказательства такой делимости столь же ясны, как и доказательство любой другой из тех истии, которыо она нам открывает.

Во-первых, эта наука показывает нам, что есть ли- пии, которые не имеют общей меры и поэтому называются несоизмеримыми, как, например, диагональ и стороны квадрата. Но если бы диагональ и стороны квадрата состояли из определенного числа неделимых частей, то одна из таких частей была бы общей мерой этих двух линий; следовательно, они не могут состоять из определенного числа неделимых частей.

Во-вторых, в геометрии доказывается также следующее: невозможно, чтобы квадрат числа был равен удвоенному квадрату другого числа, одиако вполне возможно, чтобы квадрат па плоскости был вдвое больше другого квадрата. Но если бы эти два квадрата на- плоскости состояли из определенного числа конечных частей, то больший квадрат содержал бы двойное количество частей меньшего квадрата и, так как они оба являются квадратами, существовал бы квадрат числа, вдвое больший, чем другой квадрат числа, что невозможно.

Наконец, нет ничего яснее того довода, что два пе существующих протяжения не могут составить никакого протяжения и что всякое протяжение имеет части. Возьмем две части, которые предполагаются неделимыми,— я спрашиваю: обладают они протяжением или пет? Если они обладают протяжением, то, следовательно, они делимы и имеют части; если не обладают — значит, это два не существующих протяжения, и, таким образом, опп не могли бы составить протяжения.

Надо отрицать в человеческих знаниях всякую достоверность, чтобы сомневаться в истинности приведенных здесь доказательств. Но чтобы помочь уразуметь, насколь- ко это возможно, бесконечную делимость материн, я прибавлю к ним один пример, показывающий одповремеппо деление до бесконечности и движение, бесконечно замедляющееся, но никогда не переходящее в покои.

Бесспорно, что, сомневаясь, является ли протяжеппе бесконечно делимым, нельзя сомневаться в том, что оно может бесконечно увеличиваться и что к площади в сто тысяч лье можно прибавить еще сто тысяч лье и так до бесконечности. Но бесконечпое увеличение протяжения доказывает бесконечную делимость. Чтобы понять это, надо представить себе спокойное море, бесконечно простирающееся в длину, и корабль у берега этого моря, удаляющийся из порта по прямой линии. Если рассматривать пз порта дно корабля сквозь стекло или какое- нибудь другое прозрачное тело, то луч, который будет оканчиваться на дне корабля, пройдет через определенную точку стекла, а горизонтальный луч пройдет через другую точку стекла, находящуюся вышо первой. По мере удаления корабля точка луча, оканчивающегося на дне корабля, будет перемещаться все выше, и таким образом она будет бесконечно делить пространство между ЭТИМИ двумя точками. Чем больше будет удаляться корабль, тем медленнее она будет перемещаться вверх, по она никогда не перестанет перемещаться и пе достигнет точкп горизонтального луча, потому что эти две линии, пересекающиеся в глазу, никогда не стапут параллельными и пикогда не сольются в одну лншію. Итак, этот пример показывает одновременно деление протяжения до бесконечности и бесконечное замедление движения.

Исходя из бесконечного уменьшения протяжения, обусловленного делимостью, можно решить те задачи, которые, казалось бы, заключают в себе нротиворечие. Найти бесконечную площадь, равную некоторой конечной площади или составляющую половину, треть п т. д. некоторой конечной площадп. Их можно решить разиыми способами; я приведу довольно примитивный, но зато очень легкий. Если взять половину четырехугольника, и половину этой половины, и так до бесконечности и соединить все эти четырехугольники, расположив их большие стороны па одной липни, то из них составится неправильная фигура, площадь которой, с одного конца постоянно уменьшающаяся до бесконечности, будет равна площади целого четырехугольники; ибо иоловииа, и ио- ловіша половины, плюс половина этой второй половины, и так до бесконечности составляют целое; треть, и треть трети, п треть новой трети, и так до бесконечности составляют половину. Четверти, взятые таким же образом, составляют трети, а пятые части — четверти. Последовательно соединяя эти трети или четверти, мы составим из них фигуру, которая будет содержать половину или треть площади целого и которая с одной стороны будет бесконечной в длину, непрерывно уменьшаясь в ширину.

Польза, извлекаемая из подобных умозрений, состоит не просто в том, что мы приобретаем познання,— эти познания сами по себе бесплодны. Важнее то, что мы замечаем ограниченность нашего ума и заставляем его волей-неволей признать, что есть вещи, которые существуют, несмотря на то что он неспособен их понять. Поэтому имеет смысл утруждать ум подобными тонкостями, дабы умерить его самодовольство и навсегда отучить его противопоставлять свой слабый свет истинам, возвещаемым ему церковью, под тем предлогом что он не может их понять. Ведь если человеческий ум отступает перед малейшим атомом материи п прпзпает, что ясно ВИДИТ его бесконечную, делимость, но не в состоянии понять, как она возможна, то пе следует ли отсюда, что отказываться верить в чудесные проявления непостижимого всемогущества Божия на том основании, что наш ум не может их понять,— значит явно грешить против разума?

Но если полезно время от времени давать уму почувствовать его слабость, рассматривая недоступные ему предметы, которые подавляют и уничижают его, то для обычных его занятий надо, конечно же, стараться выбирать такие предметы и вопросы, которые ему более со- размериы и в которых ои способен найти и понять истину, или доказывая действия через причины, что называется доказательством a priori, или, наоборот, доказывая причины через действия, что называется доказательством a posteriori. Чтобы свести всевозможные доказательства к этим двум видам, эти термины надо понимать несколько шире, но мы попутно раскрыли их значение, затем чтобы читатели их понимали и не были застигнуты врасплох, встретив их в философских трудах или рассуждениях.

Доказательства обычно состоят из нескольких частей, п чтобы они были ясными и заключающими, их части надо располагать в определенном порядке, следуя определенному методу. Об этом методе в основном и будет идти речь в оставшейся части нашей книги.

<< | >>
Источник: А. АРНО, П. НИКОЛЬ. Логика, или Искусство мыслить / М.: Наука. – 417 с. – (Памятники философской мысли).. 1991

Еще по теме Глава I О ЗНАНИИ: ЧТО ОНО СУЩЕСТВУЕТ; ЧТО ПОЗНАВАЕМОЕ УМОМ БОЛЕЕ ДОСТОВЕРНО, ЧЕМ ПОЗНАВАЕМОЕ ЧУВСТВАМИ; ЧТО ЕСТЬ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ НЕСПОСОБЕН ПОЗНАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ УМ. О ТОМ, КАКУЮ ПОЛЬЗУ МОЖНО ИЗВЛЕЧЬ ИЗ ЭТОГО НЕПРЕОДОЛИМОГО НЕЗНАНИЯ:

  1. Глава I (О том, что) и ангелам говорится: «Что ты имеешь, чего бы не получил?», и что от Бога нет ничего, что не было бы благом и бытием; и (что) всякое благо есть сущность, v‘b а всякая сущность — благо
  2. Глава XII О ТОМ, ЧТО МЫ ПОЗНАЕМ ЧЕРЕЗ ВЕРУ, ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ИЛИ БОЖЕСТВЕННУЮ
  3. Блюдите, как опасно ходите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые Дорожите временем и познавайте, что есть воля Божия
  4. ДОКАЗАТЕЛЬСТВО, ЧТО ПРОПОВЕДЬ БЫЛА ХОРОШЕЙ; ТАКЖЕ О ЗНАНИИ И ЗАБЛУЖДЕНИИ И О ТОМ, ЧТО ЗНАЧИТ УГНЕТАТЬ БЕДНЯКА
  5. § CXII О том, что не менее важно учить, что всякая материальная вещь не способна мыслить. О том, что человек — объект весьма трудно объяснимый
  6. § CXXXIV О том, что опыт опровергает рассуждение, посредством которого доказывается, что познание бога исправляет порочные наклонности людей
  7. Глава 6 Маркион убрал из Евангелия то, что противоречит его ереси, и сохранил то, что, как ему показалось, говорит в ее пользу. Именно сохраненное им и будет рассмотрено с учетом того, что Христос Маркиона не должен иметь ничего общего с Творцом
  8. § IV О том, что многочисленность лиц, одобряющих какой-нибудь взгляд, не есть знак истинности этого взгляда
  9. Глава III О ТОМ, ЧТО СЛЕДУЕТ ВНИМАТЬ СЛОВАМ БОЖИИМ СО СМИРЕНИЕМ, И О ТОМ, ЧТО ЛИШЬ НЕМНОГИЕ ЗАДУМЫВАЮТСЯ НАД НИМИ, КАК ДОЛЖНО
  10. Глава 16 О              том, что карать за незнание подобает Тому, Кого нельзя не знать; об Антихристе (2 Фес.)
  11. Глава ХЫП О ТОМ, ЧТО СЛЕДУЕТ ИЗБЕГАТЬ СУЕТНЫХ И МИРСКИХ ЗНАНИИ