<<
>>

Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» (1961) Творчество В.Гроссмана в 1930 — 1950-е годы

Эволюция Василия (Иосифа) Гроссмана (1905—1963) поражает своим драматизмом: за 30 лет он прошел путь от романтического поклонения революции до глубокой критики ее и рожденных ею тоталитарных чудовищ. Его дебютной публикацией — сразу же в «Литературной газете»! — был рассказ «В городе Бердичеве» (1934).
Гроссман в это время работал инженером-химиком на шахтах в Сталино и старшим научным сотрудником на кафедре неорганической химии в местном мединституте. Рассказ заслужил похвалы Бабеля («Новыми глазами увидена наша жидовская столица») и Булгакова («...неужели кое-что путное удается все-таки напечатать?»1). С.Липкин свидетельствует, что и критики «Перевала» радостно встретили писателя: «в дебютном рассказе Гроссмана их привлекал образ Вавиловой, написанный без ангажированного романтизма тех лет»140 141. Однако в основе рассказа лежит вполне традиционная для советской литературы о гражданской войне романтическая оппозиция: здесь это контраст между героической комиссаршей Вавиловой и милыми, но ограниченными «обывательским кругозором» евреями. Вавилова могла бы стать хорошей матерью, но у нее есть более высокое предназначение — биться за светлое будущее всего человечества. Ради этого предназначения она, не раздумывая ни минуты, бросает своего сына и отправляется в бой142. Контраст между революционерами и «обывателями» еще сильнее был подчеркнут Гроссманом в повести «Четыре дня» (1935). Здесь три комиссара скрываются от поляков в квартире доктора. И несмотря на то, что доктор рискует жизнью, пряча у себя старинного знакомого и его коллег, несмотря на то, что один из комиссаров был начальником ЧК и немало порасстреливал «невинных по темницам», все осуждение автора падает на голову доктора — обывателя, пошляка, мещанина, из дома которого комиссары убегают без слова признательности, как из тюрьмы. Подобное сознание было весьма типично для первого советского поколения, к которому безусловно принадлежал Гроссман. Революционный пафос был воспринят этим поколением с искренним максимализмом юности, тоталитарная идеология — в духе сурового романтизма, требовавшего жертвенности во имя общего дела и великого будущего. Глубоко искреннее желание писать так, как надо для революции и народа, — что означало, по лекалам соцреализма, — чувствуется и в раннем «производственном романе» Гроссмана «Глюкауф» (1934), и в типовом «историко-революционном романе» «Степан Кольчугин», написанном им с 1937 по 1940 год143. Во время войны Гроссман, наряду с Эренбургом и Симоновым, стал одним из самых популярных очеркистов «Красной звезды». Особую известность принесли ему сталинградские очерки и повесть «Народ бессмертен» (1942). Как ни странно, повесть представляет собой образец той эстетики, которую Гроссман опровергал в очерках о еврейской трагедии и в дилогии «За правое дело» и «Жизнь и судьба». «Народ бессмертен» — пример соцреалистической эпичности, почти фольклорной по своим гиперболическим масштабам.
Главный герой повести, Игнатьев — это персонификация всего советского народа, ведущего бой с фашизмом. Недаром в кульминационном эпизоде он сражается с такой же персонификацией — но уже фашизма, «идолом солдатской самоуверенности, богом неправедной войны»: «Словно возродились древние времена поединков, и десятки глаз смотрели на этих двух людей, сошедшихся на исковерканной битвой земле. Туляк Игнатьев поднял руку; страшен и прост был удар русского солдата» — вот характерный пример стиля этой повести, ориентирующейся на былинный эпос. Вместе с тем Гроссман был одним из первых, кто начал писать о Холокосте. Его очерки «Украина без евреев», «Треблинский ад», рассказ «Старый учитель» предвосхищают трагическую эстетику «Жизни и судьбы». Эти произведения вступали в противоречие с официальной (хотя и негласной) советской политикой говорить о преступлениях нацизма, но замалчивать гибель евреев. Гроссман, безусловно, был не просто ранен еврейской трагедией (его мать погибла в киевском гетто). Он видел свой нравственный долг в том, чтобы рассказать и обдумать причины Катастрофы. Гроссман имел возможность убедиться в том, что этот замысел оказался несовместим с советской идеологией. В 1948 году в разгар «борьбы с космополитизмом» была «рассыпана» собранная им и Эренбургом «Черная книга» об уничтожении нацистами евреев на Украине, в Белоруссии и Польше1. Еще очевиднее противоречия между Гроссманом и советским идеологическим каноном обнаружились, когда в 1952 году был опубликован начатый в 1943-м роман о Сталинградской битве, впоследствии, по соображениям «проходимости», титулованный казенной цитатой из речи Молотова: «За правое дело». Сегодня высказываются разные точки зрения на этот роман. Е.Эткинд называет его «обыкновенным романом сталинской эпохи — в одном ряду с «Белой березой» Бубеннова и симоновскими «Днями и ночами»144 145. Ему возражает С. Липкин: «Прежде всего, Гроссман не был благополучным советским писателем. В литературе он понадобился на краткое время для войны... А мучительный, страшный долгий путь романа «За правое дело», когда мы с Василием Семеновичем затаились у меня на даче в Ильинском, и каждый ночной порыв ветра, стук ставен, шаги в безлюдной улице пугали: «Они пришли». Да и само «За правое дело» с его реалистическими портретами простых людей, крестьян, рабочих, измученных женщин, с горькой правдой советской обыденной жизни, с гениальным описанием Гитлера, и пожара в Сталинграде, и гибели батальона Филяшкина, и встречи майора Березкина с женой, — нет, это не обыкновенный советский роман... И разве на обыкновенный советский роман обрушился бы столь тяжелый удар, который чуть не уничтожил и «За правое дело», и самого автора?»146 Говоря о «тяжелом ударе», Липкин имеет в виду статью М.Бубеннова «О романе В. Гроссмана “За правое дело”», опубликованную в «Правде» 13 февраля 1953 года. Главные обвинения Бубеннова сводились к тому, что Гроссман «на первый план вытащил галерею мелких, незначительных людей», т. е. не создал эпических образов представителей народа, подобных Игнатьеву из повести «Народ бессмертен». Особый гнев доносчика вызвал тот факт, что «Гроссман вообще не показывает партию как организатора победы — ни в тылу, ни в армии. Огромной теме организующей роли коммунистической партии он посвятил только декларации... Они не подкреплены художественными образами». Появление статьи такого рода означало начало кампании по расправе с писателем. Гроссмана спасла от нее только смерть Сталина1. Сегодняшние критики романа «За правое дело» неизбежно воспринимают его в свете радикально антитоталитарных «Жизни и судьбы» и повести «Все течет». При таком подходе видно, что многие мысли Гроссмана о «сверхнасилии тоталитарных систем», получившие полное развитие в «Жизни и судьбе», зародились уже в романе «За правое дело»147 148. На наш взгляд, роман «За правое дело» действительно содержит в себе потенциалы антитоталитарной философии «Жизни и судьбы». Таковы рассуждения немецкого интеллигента Лунца: Я работаю на заводе... над станками висят огромные плакаты: «Du bist nichts, dein Volk ist alles» (Ты — ничто, твой народ — все). Я иногда задумываюсь над этим. Почему я — ничто? Разве я не народ? А ты? Наше время любит общие формулы, их кажущаяся глубокомысленность гипнотизирует. А вообще ведь это чушь. Народ! К этой категории у нас прибегают, чтобы сказать людям — народ необычайно мудр, но лишь рейхсканцлер знает, чего хочет народ: он хочет лишений, гестапо и завоевательной войны. Таковы и размышления академика Чепыжина: в трудные дни в обществе наверх поднимается все самое грязное и отвратительное. Чепыжин, понятное дело, говорит о фашизме, но читатель легко мог экстраполировать эти мысли и на советскую систему149. Интересно, что это именно идеи, а не характеры и не ситуации: «За правое дело», как потом и «Жизнь и судьба» — идеологические романы, в которых характеры и ситуации служат аргументами и проверкой идей о причинах исторических катастроф XX в., будь то фашизм или коммунизм. Так, подробные реалистические портреты колхозника Вавилова, майора Березкина, солдат, погибающих в бою за Сталинградский вокзал, и многих других персонажей романа нужны Гроссману для того, чтобы прийти к мысли о значении отдельной и обыкновенной человеческой личности ради победы всего народа: «В Сталинграде, где выяснилось, как хрупко и непрочно бытие человека, ценность человеческой личности обрисовалась во всей своей мощи». Эта концепция впоследствии ляжет в основу художественной идеологии «Жизни и судьбы». В романе «За правое дело» Гроссман еще ограничивается квазитолстовскими, а на самом деле глубоко соцреалистическими художественными построениями, нацеленными на выявление «главного закона», или «главного правила жизни»: «нечто более важное и сильное, чем личные интересы и тревоги, торжествовало в эти дни — главное естественно и просто брало верх в решающий час народной судьбы». Это главное сводится к единству между Народом и Государством, проступающим в момент страшной исторической угрозы, военного нашествия1. Однако важен и своеобразный резонанс между творческими поисками писателя и историей советского режима: атака Бубеннова на Гроссмана была составной частью «антикосмополитской», а вернее — антисемитской кампании, развернутой в начале 1950-х годов. Писатель, задумавшийся над причинами еврейской трагедии во время Второй мировой войны, сам оказался в роли жертвы совершенно аналогичных, хотя, к счастью, и не дошедших до «окончательного решения еврейского вопроса» идеологических процессов, которые шли внутри советской системы «под лозунгами пролетарского интернационализма». Сама жизнь предоставляла Гроссману неопровержимые аргументы в пользу страшной мысли о подобии фашизма и тоталитаризма. Судьба второй части дилогии, начатой романом «За правое дело», оказалась еще более трагичной. Завершенный в 1961 году, фактически одновременно с публикацией «Живых и мертвых», роман «Жизнь и судьба» был арестован КГБ по доносу, присланному редколлегией журнала «Знамя» (под руководством В. Кожевникова), куда Гроссман предложил свой роман для публикации150 151.
<< | >>
Источник: Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М.Н.. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы, В 2 т. — Т. 1968. — М.. 2003 {original}

Еще по теме Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» (1961) Творчество В.Гроссмана в 1930 — 1950-е годы:

  1. 3.2. Изучение истории социалистов-революционеров в начале 1930-х - середине 1950-х гг.
  2. «Жизнь и судьба»: «сверхнасилие тоталитарных систем»
  3. Лейдерман Н.Л. и Липовецкий М.Н.. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы, В 2 т. — Т. 1968. — М., 2003
  4. Лад и разлад: рассказ «Жизнь прожить» и роман «Печальный детектив»
  5. Лейдерман Н.Л. н Лнповецкнй М.Н.. Современная русская литература: 1950— 1990-е годы. В 2 т. — Т. 2, 2003
  6. 6.1. Жизнь и творчество
  7. Жизнь и творчество
  8. 14.2. Становление советской системы (1917-й–1930-е годы) Общая характеристика периода
  9. I. Жизнь и творчество
  10. Жизнь и творчество Ковалевского
  11. ГЛАВА XI ПАРТИЯ БОЛЬШЕВИКОВ В БОРЬБЕ ЗА КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЮ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА (1930-1934 годы)
  12. Часть I ДЖ. Р. Р. ТОЛКИН - ЖИЗНЬ, ВЗГЛЯДЫ И ТВОРЧЕСТВО В СВЕТЕ ВЕРЫ
  13. Симонов Н.С.. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920-1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление, 1996
  14. Глава 16 Куда делся рецепт бабушкиного варенья Современный ипотечный кризис и его корни в драмах А.Н. Островского «Лес», «Дикарка» и «Бешеные деньги», романе П.Д. Боборыкина «Василий Теркин» и пьесе А.П. Чехова «Вишневый сад»
  15. § 2. Общественно-политическая жизнь в середине 1950 - середине 1960-х г.