<<
>>

Речевые жанры и адресованная речь

Проблема адресата стихотворения как высказывания была осознана самими поэтами прежде, чем об этом заговорили теоретики литературы. О. Мандельштам в статье «О собеседнике», задаваясь вопросом «С кем же говорит поэт?», сравнивал стихотворение с письмом мореплавателя, «запечатанным в бутылку» и «брошенным в воду океана»: «Письмо, равно и стихотворение ни к кому в частности определенно не адресованы.

Тем не менее оба имеют адресата: письмо — того, кто случайно заметил бутылку в песке, стихотворение — “читателя в потомстве”»[106]. А в заключительных строчках статьи он уточняет: «...Если отдельные стихотворения (в форме посланий или посвящений) и могут обращаться к конкретным лицам, поэзия, как целое, всегда направляется к более или менее далекому, неизвестному адресату, в существовании которого поэт не может сомневаться, не усумнившись в себе»[107].

Иными словами, понять стихотворение, значит, помимо всего прочего, определить его адресата. Кто собеседник лирического «я» — только ли «читатель в потомстве» или, может быть, конкретный человек, а то и определенный текст, к которому обращено стихотворение?

В современной науке о поэтическом языке различаются внешний и внутренний адресаты лирического текста: к внешнему адресату направлено «сообщение в целом», внутренний адресат непосредственно включается в структуру сообщения[108].

Методика анализа

Проанализируем композиционно-речевое единство стихотво- ■ рения О. Мандельштама «Кому зима — арак и пуши голубоглазый...» (1922), опираясь на категории лирического субъекта, ад- ' ресата сообщения, словарь текста и последовательность темати- ^ ческого развития.

Кому зима — арак и пунш голубоглазый,

Кому — душистое с корицею вино,

Кому — жестоких звезд соленые приказы В избушку дымную перенести дано.

Немного теплого куриного помета И бестолкового овечьего тепла;

Я все отдам за жизнь — мне так нужна забота —

И спичка серная меня б согреть могла.

Взгляни: в моей руке лишь глиняная крынка,

И верещанье звезд щекочет слабый слух,

Но желтизну травы и теплоту суглинка Нельзя не полюбить сквозь этот жалкий пух.

Тихонько гладить шерсть и ворошить солому,

Как яблоня зимой, в рогоже голодать,

Тянуться с нежностью бессмысленно к чужому,

И шарить в пустоте, и терпеливо ждать.

Пусть люди темные[109] торопятся по снегу Отарою овец и хрупкий наст скрипит,

Кому зима — полынь и горький дым к ночлегу,

Кому — крутая соль торжественных обид.

О, если бы поднять фонарь на длинной палке,

С собакой впереди идти под солью звезд,

И с петухом в горшке прийти на двор к гадалке.

А белый, белый снег до боли очи ест.

В первой строфе полемически с помощью конструкции кому — кому сопоставлены две личностные позиции. Одна из них выражена словами-сигналами, связанными с традициями «легкой», эпикурейской, застольной поэзии XVIII— начала XIX в. (арак и пути голубоглазый, душистое с корицею вино), вторая — словами, соединяющими на первый взгляд предельно далекие сферы бытия: космос (жестоких звезд соленые приказы) и простой земной, почти «до-культурный» или «вне-культурный» обиход (избушка дымная)>. Лишь во второй строфе, где впервые появляется авторское я,

становится ясно, что эпикурейство — характеристика адресата полемики. К нему же обращается автор и в третьей строфе (Взгляни: в моей руке лишь глиняная крынка), противопоставляя «пуншу» и «душистому вину» крынку с молоком. Для самого же лирического субъекта «своим» оказывается мир простого общечеловеческого жизнеустройства, в который он погружается, отталкиваясь от бездумного эпикурейского упоения жизнью.

Предметный мир стихотворения определяется тем, что сам Мандельштам называл «утварью», — первоосновой всякого человеческого существования (избушка, куриный помет, отары овец, глиняная крынка, трава, суглинок, пух, шерсть, солома, яблоня, рогожа, фонарь, петух, горшок, собака, дым). При этом приобщение к этому простому и бедному быту (ср.: немного, лишь, слабый, жалкий, голодать) становится для человека условием постижения глубинных законов бытия в их изначальной двойственности. Космос в стихотворении жесток, но не безразличен к человеку, и лирический субъект по отношению к звездам находится в позиции заинтересованного собеседника: он слушает их верещанье и соленые приказы. Эпитет соленый несет в себе по меньшей мере двоякий смысл: это и зрительный образ звезд на небосклоне, сопоставленный с рассыпанной солью (ср.: под солью звезд), и одновременно воплощение горечи и драматичности взаимоотношений человека с тайнами мироздания. Крутая соль торжественных обид — своего рода человеческий ответ на жестоких звезд соленые приказы, так реализуются и прямое, и переносное значение этого прилагательного. Приобщаясь к космосу, человек приобщается и к земле, с которой в тексте связано не только семантическое поле «бедность», но и темы «тепло» и «любовь» (теплого куриного помета, овечьего тепла, и спичка серная меня б согреть могла, теплоту суглинка, нельзя не полюбить, гладить шерсть, тянуться с нежностью).

В пятой строфе та же сопоставительная конструкция (кому — кому) задает новую и уже итоговую для текста конфликтную ситуацию, где люди темные, незаметно отождествленные с отарою овец, соединены с атрибутами полынь и горький дым к ночлегу, т. е. целиком остаются в пределах непросветленного быта, а лирический субъект оказывается на более высокой ступени познания мира, непосредственно общаясь с космическими глубинами бытия.

Смысл этого конфликта проясняется и одновременно углубляется в шестой строфе: темным людям противопоставляется шествие с фонарем на длинной палке, с петухом в горшке, в котором угадываются элементы рождественского шествия волхвов и святочного гадания с петухом. Иными словами, весь предметный мир стихотворения, слова, связанные с семантикой «хлева» — помет, шерсть, овцы, солома, тепло, а также «зимы» — зима, зимой, по снегу, белый снег, выявляет и мифологическую тему рождествен-

гких яслей, из глубин «до-культурного» быта рождается человеческая культура, соединенная с именем Христа.

Роль поэта — лирического субъекта — в переходной ситуации отождествляется с пророческой, а глубинной темой этого сложного стихотворения оказывается определение поэтического призвания как приобщения к первоосновам человеческого бытия. Отметим все же, что эта роль не столько декларируется, сколько мыслится как идеальная, но в реальности неотделимая от боли и страдания. В заключительных строках поэт вновь стоит лицом к лицу с жестокостью бытия (А белый, белый снег до боли очи ест).

Как и во всех предыдущих главах, стихотворение проанализировано исходя из его внутренней, и только внутренней композиционно-речевой целостности, и с точки зрения внутренних адресатов авторской полемики. Однако этот текст имеет и совершенно конкретного внешнего адресата, без учета которого ряд смысловых элементов текста остается непроясненным. Имеется в виду стихотворение И. И. Дмитриева, написанное в 1795 г., «Други! время скоротечно», которое лежит в русле традиций легкой эпикурейской поэзии:

Друга, время скоротечно,

И не видишь, как летит!

Молодыми быть не вечно,

Старость вмиг нас посетит.

Что же делать? так и быть,

В ожиданьи будем пить.

Пусть арак ума прибавит Между нас у остряков!

Он сердца зато заставит Говорить без колких слов.

Лучший способ дружно жить —

Меньше врать, а больше пить.

Посмотрите, как уныла Вся природа на земли:

Осень рощи обнажила:

Ах! и розы отцвели.

Как же грусть нам усладить?

Чаще пунш с араком пить.

О арак, арак чудесный!

Ты весну нам возвратил;

Ты согрел, как май прелестный,

Щеки розами покрыл.

Как же нам тебя почтить?

Вдвое, втрое больше пить.

То, что текст Мандельштама обращен именно к этому стихотворению Дмитриева, становится совершенно очевидным в третьей стро-

фе, где заключительная строчка Чаще пунш с араком пить и рождает полемический отклик, с которого начинается стихотворение «Кому зима — арак и пунш голубоглазый...»[110]. Мотив увядания природы у Дмитриева {Посмотрите, как уныла / Вся природа на земли) соотносится со сквозной темой зимы в стихотворении Мандельштама. Конкретизация внешнего адресата позволяет не просто констатировать полемический выпад против эпикурейства как жизненной позиции, но и уяснить реальный смысл этого противопоставления.

Лирический субъект стихотворения И. Дмитриева стремится избежать соприкосновения с трагическими сторонами человеческого бытия, будь это старость {Молодыми быть не вечно, / Старость вмиг нас посетит) или увядание природы. Характерно, что в предметно-понятийном мире этого стихотворения зима как бы «пропущена» — герой отказывается ее замечать, — и сразу же после осеннего пейзажа в третьей строфе четвертая строфа вводит тему искусственного возвращения весны (О арак, арак чудесный! / Ты весну нам возвратил), абсолютной ценностью признано самодовлеющее изысканное наслаждение, позволяющее забыть о невзгодах {Как же нам тебя почтить? / Вдвое, втрое больше пить).

В стихотворении «Кому зима — арак и пунш голубоглазый...», напротив, господствует именно мотив зимы, а позиция героя — не уход от жизненного драматизма, а приобщение к природным и общечеловеческим первоосновам бытия. У Мандельштама речь идет не о грусти и усладе, а об абсолютной ценности жизни вообще — по отношению к небытию {Я все отдам за жизнь — мне так нужна забота), о поисках любви и тепла не вне, а внутри бедного и простого мира (ср.: Ты согрел, как май прелестный — И спичка серная меня б согреть могла', Посмотрите, как уныла / Вся природа на земли — Взгляни: в моей руке лишь глиняная крынка... Но желтизну травы и теплоту суглинка / Нельзя не полюбить...).

«Зеркальным» ответом внешнему адресату кажется и строфика стихотворения Мандельштама: в обоих текстах 24 строки. Но у Дмитриева -- четыре шестистишия, а у Мандельштама — шесть четверостиший. Наконец, соотнесение с текстом XVTII в. позволяет семантизировать размер стихотворения Мандельштама: в нем не повторяется размер стихотворения И. Дмитриева1, но шестистопный ямб отсылает именно к поэтической культуре XVIII в., когда этот размер был одним из наиболее употребительных. Правомерность этой гипотезы подтверждается как объективными данными стиховедения, так и высказываниями самого поэта. М. Л. Гаспаров отмечает ведущую роль шестистопного ямба в XVIII в. и резкое падение его употребительности уже в эпоху Пушкина и Жуковского[111]. В статье же Мандельштама «Заметки о Шенье» утверждается, что поэтическая культура XVIII в. находит свое воплощение в александрийском стихе (разновидность шестистопного ямба с цезурой и парной рифмовкой). В той же статье он мимоходом касается и эпикурейства XVIII в., называя его «олимпийством вельмож и бар»[112]. Некоторым откликом на поэтическую традицию XVIII в. выглядит и архаизированное произношение звезд вместо звёзд, в последней строфе поддержанное рифмой звезд — ест.

Сопоставление стихотворения Мандельштама с внешним адресатом выявляет одну из глубинных его тем: диалог разных культур («докультурная» архаика — раннее христианство — XVIII в. — современность), проявление культурной памяти в простых и вечных предметах (утвари), проблема культурного самоопределения личности в атмосфере мирового неблагополучия.

2.

<< | >>
Источник: Магомедова Д. М.. Филологический анализ лирического стихотворения: Учеб, пособие для студ. филол. фак. высш. учеб, заведений.. 2004

Еще по теме Речевые жанры и адресованная речь:

  1. § 3. Письменная речь как особый вид речевой деятельности
  2. Часть 2. Внутренняя речь как особый вид речевой деятельности
  3. МУЗЫКАЛЬНЫЕ ЖАНРЫ
  4. Жанры поэзии
  5. Откровение о едином живом Боге адресовано тем, кто отлучен от традиционного посвящения
  6. ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ, адресованное некоему господину в Голландии и показывающее, что философская система Спинозы лишена основополагающего принципа
  7. РЕЧЬ ТРЕТЬЯ, В КОТОРОЙ ВЫНОСИТСЯ НА РАССМОТРЕНИЕ ВЫСКАЗЫВАНИЕ БОЖЕСТВЕННОГО МАКСИМА, ВЫДВИГАЕМОЕ ПРОТИВ НАС ЕРЕТИКАМИ АКИНДИНИСТАМИ: «СЕЙ НАИБОЖЕСТВЕННЕЙШИЙ СВЕТ, НА ФАВОРЕ воссиявший, ЕСТЬ НЕ ЧТО ИНОЕ, КАК символ»; И ДОКАЗЫВАЕТ РЕЧЬ СИЯ, ЧТО СВЕТ ЭТОТ ОДНОВРЕМЕННО И СИМВОЛ, И ИСТИНА
  8. «Язык» и «Речь»
  9. 4.3. Речевые коммуникации в операторской деятельности
  10. Речь
  11. § 4. Психологические механизмы речевой деятельности
  12. РЕЧЕВАЯ КУЛЬТУРА
  13. Речевые структуры мозга
  14. § 2. Речь и ее функция
  15. СВЯЗНАЯ РЕЧЬ[26] [27]
  16. § 5. Основные виды речевой деятельности
  17. РЕЧЬ ДЕТЕЙ РАННЕГО ВОЗРАСТА1
  18. Человеческая речь
  19. § 8. Специфические особенности речевой деятельности
  20. Речевой анализатор