<<
>>

М.КУЗМИН И А. ФЕТ: К ПРОБЛЕМЕ ТЕКСТА-ИСТОЧНИКА

Описание поэтики Кузмина — задача, находящаяся в стадии разработки. В последнее время появилось несколько работ, дающих

весьма перспективные подходы к изучению его поэтического языка, системы образов и мотивов, способов развития темы и т.п.[168].

Для уяснения взаимоотношений Кузмина с поэтической традицией могут оказаться весьма полезными сопоставительные анализы его стихотворений с русскими и западными текстами, которые могли стать для него предметом творческой полемики или, напротив, своего рода текстом-образцом, или текстом-источником. Выбор стихотворения М. Кузмина «Маскарад», открывающего II часть сборника «Сети» (цикл «Ракеты»), и хрестоматийного стихотворения Фета «Это утро, радость эта...», виртуозно проанализированного М. JL Гаспаровым[169], мотивируется самой тривиальной причиной: сходство этих стихотворений бросается в глаза даже самому неподготовленному читателю.

А. А. Фет

Это утро, радость эта,

Эта мощь и дня, и света,

Этот синий свод,

Этот крик и вереницы,

Эти стаи, эти птицы.

Этот говор вод.

Эти ивы и березы,

Эти капли — эти слезы,

Этот пух — не лист,

Эти горы, эти долы,

Эти мошки, эти пчелы,

Этот зык и свист,

Эти зори без затменья,

Этот вздох ночной селенья,

Эта ночь без сна,

Эта мгла и жар постели,

Эта дробь и эти трели,

Это всё — весна.

{18811)

М.Л. Кузмин

Маскарад

Кем воспета радость лета:

Роща, радуга, ракета,

На лужайке смех и крик?

В пестроте огней и света Под мотивы менуэта Стройный фавн главой поник.

Что белеет у фонтана В серой нежности тумана?

Чей там шепот, чей там вздох?

Сердца раны лишь обманы,

Лишь на вечер те тюрбаны,

И искусствен в гроте мох.

Запах грядок прян и сладок,

Арлекин на ласки падок,

Коломбина не строга.

Пусть минутны краски радуг,

Милый, хрупкий мир загадок,

Мне горит твоя дуга.

(1907)

Стихотворения написаны одним и тем же размером — четырехстопным хореем (правда, в стихотворении Фета каждая третья строка — трехстопный хорей, у Кузмина же размер нигде не меняется). Оба стихотворения состоят из трех шестистрочных строф. Схема рифмовки, при первом приближении, одна и та же: ааВааВ[170]. В текстах есть несомненные лексико-синтаксические и фонетические переклички. Особенно явны они в первой строфе, где совпадают рифмующиеся окончания первых строк (эта — света', лета — ракета), близки по звучанию первые строки в целом, особенно знаменателен повтор слова «радость»:

Это утро, радость эта Кем воспета радость лета

Остальные лексические переклички: «Этот крик и вереницы» — «На лужайке смех и крик»; «Эта мощь и дня и света» — «В пестроте огней и света»; «Этот вздох ночной селенья» — «Чей там шепот, чем там вздох».

Наконец, есть определенное сходство в развитии темы. Стихотворение Фета, как это уже отмечалось М. Л. Гаспаровым, построено как безглагольный каталог, на первый взгляд — простое перечисление предметов, состояний. Однако в расположении образов этого каталога есть художественная логика: «сужение поля зрения и интериоризация изображаемого мира»[171]. М. Л. Гаспаров видит в последовательности строф определенную смысловую градацию: «В первой строфе перед нами мир целый и нерасчленен- ный; во второй он дробится на предметы, размещенные в пространстве; в третьей предметы превращаются в состояния, протяженные во времени»[172]. В стихотворении Кузмина существительные тоже преобладают (из 61 знаменательной части речи — 37 существительных), а первая строфа начинается как перечисление-каталог («Кем воспета радость лета: / Роща, радуга, ракета,/ На лужайке смех и крик?»). В какой-то степени совпадает и смысловая логика последовательности строф: от общего плана — к сужению поля зрения и интериоризации изображенного мира, как и в стихотворении Фета.

В самом деле, предметы, перечисленные в первой строфе, — общие эмоциональные, зрительные и слуховые впечатления {радость лета, роща, радуга, ракета, лужайка, смех, крик, пестрота огней и света, мотивы менуэта), и лишь в последней строчке появляется первый персонаж стихотворения и первое действие (Стройный фавн главой поник): как и в стихотворении Фета, последняя строка строфы — первая остановка взгляда. Вторая строфа — приближение взгляда, попытка разглядеть участников маскарада (что белеет у фонтана), более тонкие слуховые впечатления {шепот, вздох) — и первая оценка происходящего: слова со значением «ненастоящее» {обманы, лишь на вечер, искусствен). Третья строфа — участники карнавала увидены со всей определенностью {Арлекин на ласки падок, / Коломбина не строга), а в последнем трехстишии эксплицируется лирическое «я», которое оценивает происходящее в форме финальной декларации.

Но если общая схема развития темы у Фета и Кузмина совпадает, то ее конкретное наполнение в обоих стихотворениях совершенно различно. И именно в этих различиях, в том, как трансформируется текст-источник — ключ к поэтической индивидуальности Кузмина.

Начнем описание различий с ритмической схемы обоих стихотворений. Стихотворение Фета по преимуществу реализует полноударные схемы метра. Лишь в трех строчках {«Этот крик и вереницы», «Эти ивы и березы», «Эти зори без затменъя») — облегченная третья стопа. Стихотворение Кузмина, напротив, по преимуществу состоит из строк с пропусками ударений. В первой строфе полноударны лишь первая и последняя строчки {«Кем воспета радость лета», «Стройный фавн главой поник»), во второй — третья и четвертая {«Чей там шепот, чей там вздох», «Сердца раны лишь обманы») и лишь в третьей полноударных строк больше, чем облегченных {«Запах грядок прян и сладок»), а пол- ноударность финального трехстишия {«Пусть минутны краски радуг, / Милый, хрупкий мир загадок, / Мне горит твоя дуга») кажется на этом фоне весьма значимой. По сравнению со стихотворением Фета, у Кузмина несомненно усложнение ритмической схемы.

Далее, уровень рифмы. При внешнем совпадении схемы рифмовки, рифма у Кузмина гораздо сложнее и изысканнее. Отмечу, что у Фета рифмуются между собой первая и вторая, третья и шестая и четвертая и пятая строки: ааВссВ. У Кузмина первая, вторая, четвертая и пятая строки связаны сквозной рифмой, а третья и шестая строки рифмуются между собой: ааВааВ. Но помимо этого, у Кузмина в каждой строфе встречается нерегуляр-


Схема чередования внутренней рифмы показывает ее усложнение в последней строфе — вновь знак выделенности этой строфы в тексте стихотворения.

Столь же усложнен и синтаксис стихотворения Кузмина. Перечислительный каталог у Кузмина не становится, как это было у Фета, единственным способом развития лирической темы. Главное отличие синтаксиса Кузмина — наличие именных и глагольных предикатов. Второе отличие — обилие вопросительных предложений. Даже перечисление в первой строфе вводится вопросительной конструкцией (Кем воспета радость лета), во второй строфе вопросительные конструкции нагнетаются (Что белеет; Чей там шепот, чей там вздох). И только в последней строфе вопросительные интонации исчезают. Даже финальное восклицание осложнено уступительной интонацией (Пусть минутны краски радуг). Сплошной восклицающе-утвердительной интонации фетов- ского стихотворения в кузминском стихотворении противостоит прихотливая смена интонаций в каждом трехстишии.

Наконец, главные отличия касаются словарей обоих стихотворений. Самая обширная тематическая группа в стихотворении Фета — «природа». Первые две строфы организованы почти исключительно словами, входящими в это семантическое поле. Лишь в последней строфе появляются слова, входящие в тематическую группу «человеческий мир»: вздох, селенье, без сна, мгла и жар постели. Напротив, у Кузмина тематическое поле «человеческий мир» безусловно главенствует, а слова со значением «природа» занимают гораздо более скромное место.

Из 63 знаменательных слов текста у Фета лишь 7 могут быть отнесены к группе «человеческий мир» (даже при условии, что слово весна будет прочитано не только как обозначение времени
года, но и как подъем душевных сил человека). У Кузмина из 61 знаменательного слова лишь 10 могут быть с натяжкой отнесены к тематической группе «природа» {лето, роща, радуга, свет, лужайка, нежность тумана, вечер, мох, грядки).

«Натяжка» объясняется тем, что, скажем, мох по своему словарному значению, несомненно, природная реалия, но в контексте стихотворения, с эпитетом искусствен, он отходит к полю «человеческий мир». Слово радуга в начале стихотворения воспринимается как природное явление, но в последних строчках оно оказывается символическим обозначением мира «минутных» радостей, маскарада и вообще может быть воспринято как цветные дуги пускаемых ракет {Милый, хрупкий мир загадок, / Мне горит твоя дуга). Слово свет у Кузмина тоже, разумеется, относится не к солнечному свету, как в стихотворении Фета, а к искусственному вечернему освещению, и притом у Фета оно связано со словом мощь {мощь и дня и света), а у Кузмина — со словом пестрота {в пестроте огней и света).

Главное же тематическое поле в стихотворении Кузмина в самом общем виде можно, конечно, назвать, как и у Фета, «человеческий мир». Но точнее, видимо, будет иное обозначение: «ненастоящее», «искусственное» и даже — «театральное», если учесть, что Арлекин и Коломбина, как и фавн — традиционные театральные персонажи, а маскарад — своего рода «театр в жизни».

Еще точнее было бы назвать всю эту группу слов «мирискусни- ческим» словарем, который включает в себя излюбленные в живописи К. Сомова, Л. Бакста, Е.Лансере, А. Бенуа предметы и реалии XVIII в., признаки «дворцовых» пейзажей (кроме уже названных театральных персонажей, само слово маскарад — один из самых «знаковых» для этой школы сюжетов: мотивы менуэта, фонтан, тюрбаны, грот, искусственный мох).

Особо следует выделить слово грядки, которое в контексте этого стихотворения обозначает, конечно, не «огородные грядки», а «клумбы», что соответствует словоупотреблению XVIII в. Кузмин избегает настойчивой словесной стилизации, его словарь и синтаксис вполне современны, и лишь одно слово, пришедшее из словаря другой эпохи, незаметно смещает стилистический спектр стихотворения.

Последнее отличие словаря стихотворения Кузмина от фетов- ского — более весомая роль прилагательных. У Фета их всего 2 — в первой {синий свод) и в последней {вздох ночной) строфах. У Кузмина их удельных вес увеличивается от строфы к строфе. В первой, более всего напоминающей исходный текст Фета, — всего один эпитет {стройный фавн). Во второй — два {в серой нежности тумана и искусствен в гроте мох). Наконец, в третьей строфе, самой важной для обозначения позиции лирического «я», — их число резко возрастает, вся строфа насквозь оценочна, эпитеты есть во'всех строчках, кроме последней. Описание перешло в оценочную декларацию, выбор между «природой» и «театром в жизни» совершен. Если фетовское стихотворение в финале объединяло природный и душевный мир, то кузминское стихотворение вообще редуцирует природный мир, заменяя его миром искусства.

Последнее замечание относительно словарей Фета и Кузмина. В словаре Фета важную роль играют слова со значением «силы», «мощи», «полноты» жизни: радость, мощь и дня и света, крик, говор вод, зык, свист, жар. У Кузмина, как это уже было показано на примере слова свет, значение «силы», «мощи» редуцируется, а самым важным становится противоположное значение «минутное», «хрупкое», «неверное» как неотъемлемые атрибуты «театра в жизни», избираемые лирическим героем {Милый, хрупкий мир загадок, / Мне горит твоя дуга).

Если вспомнить точное замечание Г. Шмакова о значении «непрямого» взгляда на изображаемый мир в поэтике Кузмина[173], то стихотворение «Маскарад» обнаруживает наличие даже не одной, а двух «непрямых» точек зрения, двух «языков» описания мира: один из них очевиден — это язык «мирискусников», второй становится явен только при сопоставлении кузминского стихотворения с текстом Фета, задающем внутреннюю логику развития темы, ритмическую и строфическую структуру и даже некоторые элементы словаря стихотворения Кузмина. Нельзя сказать, что «фетовское» начало несовместимо с видением мира у Кузмина: в стихотворении Фета — та самая «благостная» упоенность миром и «целесообразная бесцельность», которую так ценил Кузмин в искусстве и жизни. «Мирискуснический» маскарад, прочитанный через фетовскую призму, или мир Фета, увиденный глазами «мирискусников», — таковы начала, организующие художественное единство стихотворения Кузмина.

Может быть, именно наличие фетовского «субстрата» мешает применить к стихотворению Кузмина характеристику, данную им художественному миру Сомова: «Беспокойство, ирония, кукольная театральность мира, комедия эротизма, пестрота маскарадных уродцев, неверный свет свечей, фейерверков и радуг и — вдруг мрачные провалы в смерть, колдовство — череп, скрытый под масками и цветами, автоматичность любовных поз, мертвенность и жуткость любезных улыбок. Сама природа его беспокойна, и почти неестественно ветер гнет тонкие деревца, радуга неверно и театрально бросает розовый свет на мокрую траву, ночное небо вспорото фейерверком. Фейерверк, радуга, иллюминация — любимые темы Сомова. Маскарад и театр, как символ фальшивости, кукольности человеческих чувств и движений — привлекают часто художника. Ироничность, почти нежная карикатурность любовных его сцен бросается в глаза» (курсив мой. — Д. М.)[174].

В этой характеристике есть даже прямые переклички с текстом стихотворения «Маскарад». И все же, как бы ни было велико сходство, в стихотворении Кузмина нет сомовского страха перед изображенным маскарадным миром, а есть обнимающая и любовно принимающая «милый, хрупкий мир загадок» позиция лирического «я». И, может быть, позиция Кузмина ближе той, которую он в той же статье о Сомове называл «моцартовской», видя в ней «предвестие той духовной высоты, где, как у Моцарта, все человеческие коллизии кажутся не более, как игрой, заслуживающей только улыбки»[175]. Скрытый фетовский субстрат в стихотворении «Маскарад», вероятно, и оказался той коррекцией мирискусни- ческого видения, которая лишила его значения единственно возможного суждения.

<< | >>
Источник: Магомедова Д. М.. Филологический анализ лирического стихотворения: Учеб, пособие для студ. филол. фак. высш. учеб, заведений.. 2004

Еще по теме М.КУЗМИН И А. ФЕТ: К ПРОБЛЕМЕ ТЕКСТА-ИСТОЧНИКА:

  1. 12. «СТИЛИЗАТОРЫ»: КУЗМИН
  2. Тексты источников
  3. Тексты источников: Аппиан. Гражданские войны, I, 7—20
  4. Тексты источников: КОЛУМЕЛЛА. О СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ.
  5. ТЕКСТЫ ИСТОЧНИКОВ: ОРГАНИЗАЦИЯ И УПРАВЛЕНИЕ ХОЗЯЙСТВОМ ПОМЕСТЬЯ.
  6. ОБ УСТНЫХ ИСТОЧНИКАХ ЛЕТОПИСНЫХ ТЕКСТОВ (НА МАТЕРИАЛЕ КУЛИКОВСКОГО ЦИКЛА) 235 С. Н. Азбелее
  7. ГЛАВА I ИСТОЧНИКИ РАННЕЙ РИМСКОЙ ИСТОРИИ И ПРОБЛЕМА ЕЕ ДОСТОВЕРНОСТИ
  8. 3.13.3. Постановка и решение проблемы источника развития производительных сил общества в работах Г.В. Плеханова, П.Б. Струве, А.А. Богданова, П.П. Маслова, К. Каутского, Н.И. Бухарина
  9. ЗНАЧЕНИЕ КОЭФФИЦИЕНТА f В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ВЫСОТЫ ИСТОЧНИКА ЗАГРЯЗНЕНИЯ РАЗНОСТИ ТЕМПЕРАТУР В УСТЬЕ ИСТОЧНИКА И ОКРУЖАЮЩЕЙ АТМОСФЕРЫ НА УРОВНЕ УСТЬЯ (u= 3 м/с)
  10. 3.13.7. Значение теории первобытной экономнки для материалистического понимания истории вообще, для решения проблемы источника развития производительных сил в частности