<<
>>

«Чужое слово» в монологическом тексте

Эксплицированный стихотворный диалог, где стилистическая разноголосица соотносится с определенными персонажами, в

лирике встречается не столь уж часто. Гораздо чаще в стихотворении нет другого субъекта речи, кроме автора.

В большинстве случаев «чужое слово» в поэтическом тексте — это элемент иной стилистической системы, связанной с определенным поэтическим направлением. Обратимся еще раз к стихотворению В. Маяковского «Послушайте!».

В первых пяти строках этого стихотворения все существительные {звезды, плевочки, жемчужины) имеют единый денотат и являются контекстуальными синонимами, каждый из которых — не только знак определенного стиля речи (нейтральный, разговорный, поэтический), но и часть той или иной поэтической системы, более того, определенной картины мира.

Слово жемчужины соответствует традиционно-поэтической, романтической картине мира, в которой вполне возможен и нейтральный синоним — звезды. Слово плевочки переводит тему, имеющую традиционно высокое поэтическое осмысление (звезды), в предельно сниженный смысловой ряд. Такое нарочитое снижение традиционно высоких значений — один из излюбленных приемов футуристической поэтики[75]. В конфликтном столкновении двух точек зрения — начало развития лирического сюжета стихотворения.

В теоретическом плане проблема «чужого слова» в поэтическом тексте находится в стадии разработки[76]. До сих пор не существует систематического описания формальных, лингвистических показателей, указывающих на присутствие чужеродных элементов в тексте того или иного стихотворения, если оно представляет собой монологическое высказывание. Но все же можно указать на две наиболее наглядные формы существования «чужого слова» в поэтическом тексте.

1. Наличие в словаре стихотворения слов, относящихся к разнородным стилистическим пластам, далеким по своим функциональным признакам. Таково сочетание высокой поэтической лексики с конкретной бытовой или сниженной разговорной в рассмотренных примерах.

2. Наличие в тексте цитат — фрагментов «чужого текста».

Проще всего опознать в тексте точную цитату, выделенную

кавычками или курсивом. Приведем в качестве примера стихотво-

рение «Из детства» Д. Самойлова, в чьем творчестве цитата как поэтический прием занимает весьма заметное место:

Я — маленький, горло в ангине.

За окнами падает снег.

И папа поет мне: «Как ныне Сбирается вещий Олег...»

Я слушаю песню и плачу,

Рыданье в подушке душу,

И слезы постыдные прячу,

И дальше, и дальше прошу.

Осеннею мухой квартира Дремотно жужжит за стеной.

И плачу над бренностью мира Я, маленький, глупый, больной.

Третья и четвертая строки первой строфы — начало пушкинской «Песни о вещем Олеге». Помимо графической выделенности эти строки отмечены и стилистически: славянизмы (как ныне, сбирается, вещий) на фоне бытовой лексики {горло, ангина, папа). Цитата появляется в окружении прозаизмов как знак «большого мира», раздвигая рамки бытовой ситуации, которой начинается стихотворение, и подводя к грустному и немного ироническому (именно благодаря крайне далекой дистанции между ситуацией и выводом) обобщению, завершающему текст.

Особо следует выделить стихотворения, приближающиеся к форме центонов', т.е. целиком строящиеся на монтаже разнородных цитат. Еще совсем недавно такие стихи воспринимались лишь как литературная забава. Однако в современной поэзии начиная с 1980-х гг. такие «монтажные» стихотворения получают все большее распространение. Приведем в качестве примера начало первого стихотворения из цикла Тимура Кибирова «Романсы Черемушкинского района»:

О доблести, о подвигах, о славе КПСС на горестной земле, о Лигачеве иль об Окуджаве, о тополе, лепечущем во мгле.

О тополе в окне моем, о теле, тепле твоем, о тополе в окне, о том, что мы едва не с колыбели,

И в гроб сходя, и непонятно мне. [77]

Текст начинается знаменитой строкой из стихотворения Блока, однако следующая строка заставляет переосмыслить слово «сла- ва», включив его в советский лозунг («слава КПСС»), а вслед за лозунгом вновь появляется осколочная цитата из того же стихотворения А. Блока («на горестной земле»), В последних двух строках отрывка соединяются две осколочные цитаты — из «Думы» М.Ю.Лермонтова (ср.: «Богаты мы, едва не с колыбели, / Ошибками отцов и поздним их умом») и из «Евгения Онегина» (ср.: «старик Державин нас заметил /Ив гроб сходя, благословил»).

Странный перечень того, о чем думает или говорит герой стихотворения, включает в себя и имена современников, объединенные разве только общей эпохой, и высокие понятия (доблесть, подвиги), и политический лозунг, и поэтические образы (о тополе, лепечущем во мгле), и ничем не связанные между собой предметы (тополь, тело, тепло и т.п.), и разнородные стихотворные цитаты (правда, две последние — из Лермонтова и Пушкина — как будто соединены общей темой «отцов и детей»). Создается ощущение, что перед нами — образ неготового, не иерархического, не подчиняющегося внешней логике мира, который пока не поддается целостному осмыслению и разгадке {И непонятно мне).

Значительно труднее увидеть цитатный слой стихотворения, если текст-источник присутствует в нем в виде отдельных реалий, атрибутов, предикатов, имен собственных и т.п.

Рассмотрим словарь стихотворения О. Мандельштама «Когда на площадях и в тишине келейной...».

Когда на площадях и в тишине келейной Мы сходим медленно с ума,

Холодного и чистого рейнвейна Предложит нам жестокая зима.

В серебряном ведре нам предлагает стужа Валгаллы белое вино,

И светлый образ северного мужа Напоминает нам оно.

Но северные скальды грубы,

Не знают радостей игры,

И северным дружинам любы Янтарь, пожары и пиры.

Им только снится воздух юга —

Чужого неба волшебство, —

И все-таки упрямая подруга Откажется попробовать его.

В словаре стихотворения отчетливо выделяется несколько тематических полей:

северное, зимнее — зима, стужа, холодный, северный;

светлое — чистый, серебряное, белое, светлый, пожары;

скандинавское — рейнвейн, Валгалла, северный, муж, скальды, дружины, янтарь, пиры;

пир — рейнвейн, серебряное ведро, белое вино, радости, игра, пиры, попробовать;

огонь, юг — пожары, юг, чужое небо, волшебство.

Среди выделенных тематических полей по меньшей мере одно — скандинавское — сразу же указывает на чужой текст-источник: скандинавскую мифологию (Валгалла), возможно, образы музыкальных драм из тетралогии Р. Вагнера «Кольцо нибелунга», в которой также очень важен образ Валгаллы — царства мертвых, где вечно пируют погибшие герои. Именно этот образ соединяет скандинавские мотивы с тематическим полем «пир». Менее очевиден цитатный слой из другого текста-источника — монолога Вальсин- гама из «маленькой трагедии» А. С. Пушкина «Пир во время чумы», в котором устанавливается параллелизм образов «могущей Зимы», ведущей «свои косматые дружины», и идущей на мир «царицы грозной, Чумы» («Как от проказницы Зимы, / Запремся также от Чумы»). Несмотря на то, что в тексте стихотворения чума не называется, соседство образов зимы, пиров и северных дружин дают возможность сопоставить его фрагмент с началом монолога Вальсингама:

Когда могущая Зима,

Как бодрый вождь, ведет сама Свои косматые дружины Своих морозов и снегов, —

Навстречу ей трещат камины,

И весел зимний жар пиров.

(А. С. Пушкин)

Когда на площадях и в тишине келейной,

Мы сходим медленно с ума.

Холодного и чистого рейнвейна Предложит нам жестокая зима.

Но северные скальды грубы,

Не знают радостей игры,

И северным дружинам любы Янтарь, пожары и пиры.

(О. Мандельштам)

Приведенные тексты-источники не просто отсылают к определенным культурным традициям, но и позволяют осмыслить логику соединения разнородных мотивов в стихотворении Мандельштама.

Стихотворение «Когда на площадях и в тесноте келейной...» начинается на первый взгляд с обычного для русской анакреонтики противопоставления зимней стужи и пирушки, заставляю-

щей забыть о морозах («Когда на площадях и в тишине келейной / Мы сходим медленно с ума, / Холодного и чистого рейнвейна / Предложит нам жестокая зима»). Но необычно уже то, что вино, которое в традиционном развитии поэтической темы побеждает зимнюю стужу, у Мандельштама предлагает сама зима, стужа («В серебряном ведре нам предлагает стужа / Валгаллы белое вино»). Необычным выглядит и отказ героини от вина в финале стихотворения («И все-таки упрямая подруга / Откажется попробовать его»). Вино в этом стихотворении — это вино из царства мертвых, вино Валгаллы, смертная чаша, а значит, перед нами не обычная дружеская пирушка, не уход от зимы, а переход в ее мир. Герои стихотворения оказываются в мире, где смерть (чума) становится не финалом, завершившим «праздник жизни», а повседневным состоянием. Действие стихотворения разворачивается не просто на границе между миром живых и миром мертвых, а в атмосфере почти утраченной границы между мирами, когда мир смерти и мир жизни едва ли не меняются местами.

Функции «чужого слова» в лирическом стихотворении, как мы видели, весьма многообразны. Наиболее типично использование стилистически чужеродных элементов как средства полемики (ср. «стилистические поединки» в диалогах Пушкина и сопоставление слов из разных стилистических систем в стихотворении Маяковского «Послушайте!»). Особенно ощутима полемическая функция в пародийных жанрах. Приведем в качестве примера отмеченный еще К. И.Чуковским[78] отрывок из шуточного стихотворения М.Исаковского «В позабытой стороне...»:

В позабытой стороне,

В Заболотской волости,

Ой, понравилась ты мне Целиком и полностью.

Как пришло — не знаю сам —

Это увлечение.

Мы гуляли по лесам Местного значения.

В словаре этого текста отчетливо выделяется лексика и фразеология делового, канцелярского стиля (волость, целиком и полностью, местного значения), сочетающаяся с элементами фольклора (в позабытой стороне, ой, понравилась ты мне). Комический эффект создается как сочетанием обычно не сочетаемых стилей, так и резким несоответствием лексики стихотворения его содержанию.

Однако «чужое слово» в поэтическом тексте может не противопоставлять, а, напротив, сопрягать, соединять разнородные сти-

диетические пласты. Рассмотрим отрывок из стихотворения Н.Заболоцкого «Читайте, деревья, стихи Гезиода»:

Читайте, деревья, стихи Гезиода,

Дивись Оссиановым гимнам, рябина,

Не меч ты поднимешь сегодня, природа,

Но школьный звонок под щитом Кухулина.

Еще заливаются ветры, как барды,

Еще не смолкают березы Морвена,

Но зайцы и птицы садятся за парты И к зверю девятая сходит Камена.

Березы, вы школьницы! Полно калякать,

Довольно скакать, задирая подолы!

Вы слышите, как через бурю и слякоть Ревут водопады, спрягая глаголы.

В тексте прежде всего выделяется группа собственных имен (Гези- од, Оссиан, Кухулин, Морвен, Камена), отсылающих к определенным культурным традициям и — шире — к миру человеческой культуры в целом. К этим словам примыкает и традиционно-поэтическая лексика (гимны, меч, бард, щит). Конкретная лексика, называющая природные явления (деревья, рябина, ветры, березы, зайцы, птицы, буря, слякоть, водопады), составляет второй стилистический пласт; «школьная лексика» (школьный звонок, парты, школьницы, спрягая глаголы) — третий и, наконец, сниженная разговорная лексика (полно калякать, скакать, задирая подолы) — четвертый.

Чужеродность указанных стилистических пластов достаточно ощутима: все они соотносятся именно как разные типы «чужого слова», отсюда и шутливый тон стихотворения. И все-таки в тексте очевидна иная тенденция — объединение чужеродных пластов в новое стилевое целое. Так на стилистическом уровне находит свое выражение мысль поэта о будущем — ожидаемом единстве человеческой культуры и стихийной природы, о «воспитательном» воздействии человеческого разума на «непросветленную» природу.

* * *

Приведенные примеры отнюдь не исчерпывают всех возможных случаев функционирования «чужого слова» в поэтическом тексте. Работа над этим аспектом словаря лирического стихотворения выходит за пределы одного текста, требует активного привлечения экстралингвистических факторов: фразеологии определенной поэтической системы, фактов истории языка художественной литературы, текстов-источников и т. п. Именно на данном этапе анализа поэтического текста особенно ощутимой становится семантическая осложненность каждого слова, и лишь осознав ее, читатель приближается к адекватному пониманию смысла лирического стихотворения.

Литература

Белый Андрей. Поэзия слова. — Пг., 1922.

Бройтман С.Н. Русская лирика XIX—начала XX века в свете исторической поэтики: Субъектно-образная структура. — М., 1997.

Гаспаров М.Л. К анализу композиции лирического стихотворения // Целостность художественного произведения и проблемы его анализа в школьном и вузовском изучении литературы. — Донецк, 1977. — С. 160—161.

Гаспаров М.Л. «Когда волнуется желтеющая нива...»: Лермонтов и Ламартин; Фет безглагольный: (Композиция пространства, чувства и слова) // Гаспаров М.Л. Избранные статьи. — М., 1995.

Григорьева А.Д., Иванова Н.Н. Поэтическая фразеология Пушкина. — М., 1969.

Жирмунский В.М. Поэзия Александра Блока. — СПб., 1922.

Кожевникова Н.А. Словоупотребление в русской поэзии начала XX века. — М., 1986.

Кожевникова Н.А., Петрова З.Ю., Бакина М.А., Виноградова В.Н., Фатеева Н.А. Очерки истории языка русской поэзии XX века: Образные средства поэтического языка и их трансформация. — М„ 1995.

Левин Ю.И. О. Мандельштам: Разбор шести стихотворений // Левин Ю. И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. — М., 1998.

Левин Ю.И. О некоторых чертах плана содержания в поэтических текстах // Структурная типология языков. — М., 1966.

Левин Ю.И. О частотном словаре языка поэта // Russian Literature. — 1972. -№ 2.

Павлович Н.В. Язык образов: Парадигмы образов в русском поэтическом языке. — М., 1995.

Эткинд Е. Г. Слово и контекст // Эткинд Е. Г. Материя стиха. — СПб., 1998.

<< | >>
Источник: Магомедова Д. М.. Филологический анализ лирического стихотворения: Учеб, пособие для студ. филол. фак. высш. учеб, заведений.. 2004

Еще по теме «Чужое слово» в монологическом тексте:

  1. Джон JI. Остин ЧУЖОЕ СОЗНАНИЕ*
  2. 13.2.4. «ЭР, ЭС, ТЭ»: Рцы слово твёрдо…
  3. СЛОВО БОЖИЕ?
  4. СЛОВО БЛАЖЕННОГО ЗОРОВАВЕЛЯ
  5. IV СЛОВО В МОЛИТВЕ
  6. Слово. Творчество. Чудо
  7. § 5. Последнее слово подсудимого
  8. Порча текста Евангелия
  9. Слово о душе
  10. НАГЛЯДНОСТЬ И СЛОВО
  11. СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ
  12. останнє слово підсудного.
  13. СЛОВО ОБ УСПЕНИИ БОГОРОДИЦЫ
  14. БОЛЬШОЕ ОГЛАСИТЕЛЬНОЕ СЛОВО
  15. § 4. Последнее слово подсудимого
  16. § 7. Последнее слово подсудимого
  17. СЛОВО О ЗАКОНЕ И БЛАГОДАТИ
  18. СЛОВО ДАНИИЛА ЗАТОЧНИКА
  19. ЖИВОЕ СЛОВО